В облике подростка

Утро было слишком ранним для людей. Ёнбок ощущал себя запрограммированным роботом, который идёт по сюжету жизни. Кофе — в кружку, волосы — как получится, рубашка — если не погладится сама, значит судьба такая. Чэвон с утра выглядела как всегда летом: в огромной футболке, с наушниками на шее и лицом человека, который не подписывался жить по человеческому расписанию. — Ты рано, — буркнула она, прислоняясь к косяку. — Работа, — хмыкнул Ёнбок, завязывая шнурки. — Пакет мусора вынесем по дороге. — Па… это твоё утро, — она зевнула. — Моё начинается часа через три. Но всё равно пошла с ним — просто чтобы пройтись пару метров, подышать свежим воздухом, пожаловаться на жизнь и обратно. Коридор был тихим, ещё не прогретым дневным шумом. И именно в эту тишину идеально вписалась отчаянная фраза: — Нет-нет-нет! Звук падающей коробки. Тяжёлой... Ёнбок автоматически шагнул вперёд и поймал её до того, как она грохнулась об пол. Девушка, держащая вторую коробку, замерла. Растрепанная, в худи, с путаницей волос и лениво завязанным хвостом. Тот образ, который обычно никто не показывает при первой встрече. Но пришлось... кхм. — Боже… спасибо. И простите. Я просто… — она протёрла глаза. — Переезд в шесть утра — это преступление. — Привыкаете? — спокойно спросил Ёнбок. — На какой этаж? — На шестой. Меня зовут Содам. По её ногам моталась переноска. Внутри — маленький серый котёнок, который мяукнул так, будто жалуется на весь мир. Чэвон наклонилась: — Ого. Котик, — голос у неё стал мягче. Редкое явление. — Только забрала из клиники, — Девушка улыбнулась. — Он стрессует, конечно. Котёнок высунул лапку к Чэвон. И та, сама того не замечая, смягчилась полностью. — Он милый, — сказала она тихо, почти как ребёнок, но не наигранно. Ёнбок поставил коробку рядом с остальными. — Вам помочь? — спросил он, потому что так делается, а не потому что хотел. — Нет-нет, правда! — Содам замахала руками. — Я справлюсь. Простите, что разбудила вас своим бардаком… — Мы уже не спали, — ответил Ёнбок. Чэвон хмыкнула. «Я спала». Короткая, бытовая, лёгкая сцена. Настолько обычная, что мозг автоматически стирает её в фон. Они попрощались и пошли дальше. В лифте Чэвон сказала: — Она прикольная. Не бесючая, как бабки с паралельной квартиры. Для неё это караван комплиментов, к слову. — Угу, — ответил Ёнбок автоматически. Какие бабки? Какая Содам? У Ёнбока голова до сих пор не сварилась с утра — он позволяет себе отпустить её на ледяное стекло в лифте, чтобы заснуть на почтенные пять секунд и тут же дёргается. Слишком много мыслей для человеческого мозга. Слишком!

***

Работа — будто лабиринт, который он уже прошёл тысячу раз. Офис открывает двери в 8:00, и Ёнбок заходит одним из первых — чтобы не думать. Чтобы не позволять себе хотя бы одной свободной минуты. Знает: там, где есть минута, сразу всплывает хриплый голос с телефона, песня, которую он так и не удалил, мысли, которые лучше не трогать. Его стол завален пёстрыми стикерами: дедлайны, таблицы, распределения, отчёты. Он работает почти механически — но именно так проще. Кажется, он даже стал просить себе больше смен добровольно. Мол, «да я могу закрыть ещё одну группу», «передайте мне этот отчёт, я быстро» — и начальство, конечно, согласно. Хороший, тихий, удобный сотрудник. В обед он ни с кем не сидит. Просто идёт на улицу с контейнером и ест на лавке, глядя на людей, которые бегут туда-сюда. Иногда смотрит в телефон — только чтобы проверить сообщения от Чэвон и мамы. И каждый раз, когда палец соскальзывает в «Недавние файлы», он чувствует, как сердце дёргается. Будто тело само помнит, что он однажды включил ту песню по ошибке. Он быстро закрывает экран. Быстро возвращается к работе. Быстро дожидается 19:58. Почти убегает домой. Вечер. Дверь едва закрывается, как на него бросается запах обеда — Чэвон дома, босиком, в домашней футболке, со скрученными на макушке волосами. Она улыбается, как будто мир вообще не знает проблем: — Пап, смотри, я нашла рецепт! Хочешь со мной приготовить? И — конечно — хочет. Потому что это единственное время суток, когда не надо притворяться. Он режет овощи, пока она спорит с планшетом, пытаясь услышать, что говорит блогер-кулинар. Девочка сосредоточена, язык торчит из уголка рта — унаследовала это от отца, да. И Ёнбок впервые за весь день успокаивается. Пока тушится соус, они садятся искать, что бы посмотреть. Чэвон листает планшет в рекомендации YouTube. И вот… Go! Poolside SKZ #2｜[SKZ CODE] Ep.58 Их оба подрезает в одно мгновение. Чэвон сглатывает. Ёнбок тоже. Потому что блять. Блятьблятьблять. Хенджин на обложке. Хёнджин красный. Она делает вид, что ей интересна какая-то влогерша с котами. Он — что смотрит в кастрюлю. Но взгляд не отрывается. И сердце — странным, неприятным толчком. Напоминает, что он жив. И бьётся только при виде него. Тем не менее, на кухне стояла лёгкая влажная жара — пар от кастрюли тянулся к потолку тонкими струйками. Макароны булькали лениво, будто им тоже был нужен отдых после длинного дня. Чэвон, поджав губы, держала деревянную ложку двумя руками и пыталась мешать так, «как делает папа». — Эй, аккуратно, — Ёнбок подхватывает её ладонь, направляя движение, — если слишком быстро, всё полетит на плиту. Что тогда будешь делать? — Тогда ты будешь мыть, — хмыкнула она, чуть расслабляясь. — Ты же знаешь, что всё равно я мою, — сдался он. Она тихо улыбнулась. Не широко, не подростково-наигранно — как-то по-домашнему. И эта малюсенькая улыбка почему-то больно резанула внутри. Они готовят молча, но не тягостно. Просто вечер. Просто отец и дочь. Просто попытка жить. За столом тоже тихо. Две тарелки макарон, немного зелени и соуса сверху, стаканы сока. Чэвон сидит подальше от окна, чтобы ветер не бил в спину — привычка с детства. Ёнбок смотрит на неё и понимает, что ради таких вечеров он мог бы драться с любым днём, каким бы херовым он ни был. — Па. — М-м? — Можно после ужина ничего не делать? Просто поваляться? — Можно, — он отвечает мягче, чем хотел. Но после ужина не получается просто лечь. Чэвон видит, что он нервно перекладывает телефон с места на место, смотрит в одну точку, будто ищет в ней спасительный выключатель мыслей. — Давай уберём кухню, — предлагает она слишком быстро, словно спасая его от самого себя. И он соглашается. Чэвон протирает стол влажными салфетками, слишком усердно, как будто оттирает не пятна, а тревоги. Ёнбок ставит кастрюлю сушиться, раскладывает тарелки, закрывает специи. Руки двигаются автоматически — механически, но надёжно. Как будто это и есть терапия. — Па-а-а, — протягивает Чэвон, вытаскивая из ящика старый чек, — у тебя тут подтверждение оплаты за кофе… две тысячи двадцать третьего года. — Историческая реликвия, — отзывается он, даже не улыбаясь, но с привычной интонацией. — Па… — она смотрит внимательнее, будто хочет что-то спросить. Что-то важное. Но не решается. — Ладно. Пусть будет. Она кладёт чек в отдельную коробку «память», которую сама же и сделала год назад. Кухня становится чистой быстро. Чисто-чистой. Даже слишком. Как будто если хорошенько всё вымыть, внутри тоже станет светлее. Но не становится. И Чэвон это видит — но делает вид, что нет. Потому что она ещё ребёнок, но уже не настолько, чтобы не понимать.

***

Часов девять вечера. Квартира уже дышала тишиной — Чэвон сидела на диване, в наушниках что-то рисовала, а Ёнбок стоял у коридора и пытался завязать шнурки так, будто это что-то значило. Будто если завяжет крепко — жизнь тоже подтянется, соберётся и перестанет расползаться по углам. — Ты точно успеешь к автобусу? — выглядывает Чэвон. Глаза — большие, тревожные. Она знает, что он устал. Она знает, что ему не хочется. Но она тоже знает, что это их реальность. — Успею. Ты не ложись поздно, ладно? — Ага. Он надевает куртку. Чэвон подбегает, сминает его в обнимку. Быстро, крепко, по-подростковому неловко. — Пока, па. — Пока, малыш. Он закрывает дверь — и на секунду остаётся прислонённым к ней лбом. Просто чтобы собрать мысли в кучу. Ночная смена. Чё блять может быть хуже ночной смены? Автобус пустой. Люминесцентный свет давит сверху, отражается от окон и делает улицы серее, чем они есть. Ёнбок смотрит в своё отражение — блеклое, уставшее — и думает, что раньше бы написал Хёнджину: «Эй, у меня ночь. Развлеки.» Раньше бы получил стикер. Или голосовое. Или фото, где тот уставший, улыбается, лежа на полу студии. Раньше. Он убирает телефон обратно в карман. Выход у офиса — яркий, почти хирургический свет. Здание пустое, но кондиционер рычит так, будто злится, что его не выключили. Коллег почти нет. Только дежурный охранник, который кивает с видом: «опять ты». На внутрикорпоративном чате — тишина. На почте — ничего. И это странно приятно: никто ничего не хочет. Никто не пишет. Никто не спрашивает. Можно просто тупо работать. Ёнбок открывает компьютер, ставит термос с кофе рядом, надевает наушники, но музыку не включает. Просто чтобы создать ощущение тишины внутри тишины. Сначала работает нормально. Монотонно. Размеренно. Потом начинает перегружать себя специально: ещё один отчёт, ещё одна таблица, ещё одна проверка, ещё одно письмо. Лишь бы не думать. И всё идёт гладко, пока он случайно не открывает одну из рабочих папок… А там — его собственное фото с телефона. То самое, которое он ещё не успел удалить. Где Хёнджин смеётся, зажмурив глаза. Кулак сжимается сам. Он быстро закрывает фото. Быстрее, чем нужно. Быстрее, чем принято. — Ёбаный цирк… — шепчет он, проводя рукой по лицу. Ночное здание делает каждую эмоцию громче. Стекло отражает не лицо — а то, от чего он бегает. И вот он сидит перед экраном, бумажки разложены идеально, работа почти вся сделана. А в груди — та самая вибрация, как после передозировки кофеина. Только это не кофе. Это пустота, которую он глушит переполненным графиком. Чуть позже часы показывали 02:47. В офисе было так тихо, что каждый его вдох казался шумом. Ёнбок закончил третью таблицу подряд, потёр глаза ладонью и решил, что… ну… может сделать пяти-минутный перерыв. Просто растянуть спину, просто глотнуть кофе. Просто отвлечься. Он взял телефон. И ровно в этот момент — экран вспыхнул уведомлением YouTube. Go! Poolside SKZ #2｜[SKZ CODE] Ep.58 Красные. Яркие. Как пожар, который не потушить. — Ну блять. — голос сорвался сам. Он ведь видел, что ребята это выпускали. Красные волосы. Тот редкий оттенок, который делает Хёнджина похожим на персонажа из аниме, а не человека. Тот цвет, который ему слишком шёл. Непозволительно шёл... Ёнбок почувствовал, как внутри что-то сжалось, будто кто-то тянет нерв медленно, мучительно. — Четыре дня назад. Почему я раньше этого не видел, — шепчет он в пустоту. Идиотский YouTube снова подсунул ему то, что он пытался забыть. Идиотская память подсунула тепло тех рук. Идиотское сердце — ту самую дрожь, когда Хёнджин улыбался. Он нажимает на миниатюру. Неосознанно, автоматически. Но не успевает включить. Просто смотрит на картинку. Красные волосы. Тонкая цепочка на шее. Глаза, которые смотрят прямо в камеру. Слишком близко. Слишком живые. И всё. Плотина рвётся. Ёнбок резко гасит экран и, как будто сорвав замок, открывает Instagram, Twitter, Telegram. Всё сразу. Пальцы дрожат — он этого даже не скрывает. Он листает ленту, но там всё вычищено — он сам удалил. Листает Telegram — пусто, кроме пары старых фан-каналов. А потом… Twitter. То самое болото, которое он обходил несколько недель. Он открывает — и видит: Скрины с Bubble. Его сообщения. Его фото. Первое же фото — то самое. Хёнджин сидит в гримёрке, кофта спала с плеча, волосы собраны, кончики красные, свет падает мягко. Он улыбался, но не так, как на сцене. Более честно. По-домашнему? Уставший, но счастливый. Слишком счастливый. Слишком... — Нет, — Ёнбок дёргается, мотает головой, будто пытается стряхнуть образ, словно мокрую ткань на лице. — Нет, нет, нет… Он захлопывает приложение. Снова открывает. Закрывает. Открывает. Пальцы ходят кругами, будто тело не знает, что делать — только помнит, что надо смотреть. Потому что зависимость — это и есть: ненавидеть, но тянуться. избегать, но следить. Бежать, но оглядываться. И вместо облегчения приходит только отчаяние: «Он выглядит счастливо. Слишком. Со мной ли?» Ёнбок вжимает руку в стол, ногти почти впиваются в ладонь. Горло сжимается, будто кто-то тянет струну. — Почему ты… — шепчет он. — Почему ты был таким тёплым, если тебе так хорошо и без меня? Смех из короткого видео в Баббле будто звенит прямо над ухом. Он нажимает на следующую запись — и там снова Хёнджин, уже с фильтром, уже смеётся так, что глаза исчезают. И вдруг Ёнбок ловит себя на мысли: Он не видел этого. Он вообще не следил. Он даже не дал себе шанс быть готовым. Он просто… пытался забыть. И провалился. Телефон гаснет, но он сидит и смотрит в пустой экран, будто там всё ещё лицо. Пустота накатывает волной — глухой, липкой, холодной. И в ночном офисе становится слишком тихо. 03:22. Воздух становится вязким. Грудь — как туго перетянутый ремнём чемодан. Горло — будто набито ватой. Ёнбок сидит, сжав телефон так, что побелели костяшки, и пытается… ну… не забыть, как дышать. Но не получается. Не выходит вдохнуть нормально — будто кто-то ладонью давит ему на грудь. И вот это — самое страшное: не то, что он увидел Хёнджина. Не то, что тот счастлив. А то, что его собственное тело — предатель. Он делает один вдох. Второй. Третий срывается на всхлип. — Н-нет, нет, ну бля… — голос ломается, как у подростка в переходном возрасте. Телефон снова вспыхивает — на экране застывший кадр с красными волосами. И всё внутри рвётся. Он резко встаёт. Стул падает назад, грохочет на весь пустой этаж. Ёнбок даже не замечает. — Почему ты… ПОЧЕМУ ТЫ ТАК ВЫГЛЯДИШЬ. — почти кричит он, но звук выходит хриплым, мокрым. Он бьёт ладонью по столу, бумаги содрогаются. — ПОЧЕМУ ТЫ ТАК СЧАСТЛИВ, ХВАН, БЛЯТЬ, ПОЧЕМУ? Голос срывается на высокий, болезненный звук. Он закрывает лицо руками — и с него слетают первые слёзы. Тёплые, некрасивые, неконтролируемые. Это не плач. Это именно истерика. Слабая, рваная, как приступ. Он делает шаг — и спотыкается о стул. Опускается на пол. Колени подгибаются сами, как у ребёнка, которому мир сделал слишком больно за один день. И вот он сидит на грязном ночном офисном полу, сжав голову руками, и рыдает так, как не рыдал с четырнадцати лет. — Я… я же… я стараюсь, — произносит он сквозь всхлипы. — Я… работаю, я живу, я… я пытаюсь… Я ПЫТАЮСЬ ЗАБЫТЬ, ПОЧЕМУ ЭТО ТАК, СУКА, БОЛЬНО? Слова идут комками. Некоторые — просто звуки. Некоторые — дыхание. Внутри — только оглушающая смесь злости, боли и той тупой, липкой тоски, от которой хочется рвать волосы. Он хватает телефон — будто тот виноват. Трясёт рукой. Жмёт на кнопку удаления. Стирает одно фото. Второе. Третье. Слёзы капают на экран. Но когда доходит до видео — рука дрожит. Палец зависает над кнопкой. И он шепчет: — Не могу… ну почему я не могу?.. Что со мной? Новый всхлип вырывается так резко, что он сам затыкает себе рот. Чтобы никто не услышал. Хотя в здании нет ни души. Только он и его глупое, подростковое, слишком живое сердце. Он падает вперёд, опираясь на руки. Грудь ходит рывками. Воздуха не хватает.И в этот момент он понимает. Он зависим... по-настоящему. Не красиво. Не романтично. А клинически, тупо, болезненно. Как ребёнок, от которого забрали любимую игрушку, а он вырос — но боль осталась такая же. Ему хочется ударить что-то, убежать, уснуть на месяц, позвонить кому-то. Уничтожить телефон. Вернуть Хёнджина. Забыть Хёнджина. — Ненавижу, — всхлипывает Ёнбок и сжимает ладони в кулаки. Все желания одновременно режут по нервам. Он закрывает лицо руками — и просто… ломается снова. Тишина ночного офиса давит так сильно, что уши звенят. Только его рыдания — рваные, подростковые, те самые, от которых не стыдно, а страшно. Вдруг телефон вибрирует. Уведомление. Ёнбок тут же открывает его и с надеждой всматривается мутным взглядом в отправителя: «лишь бы Хёнджин. Лишь бы...» Но нет. soda_zzling: Привет, Ёнбок! Я слышала, у тебя ночные смены, поэтому не побоюсь писать в такое время. Ты случаем не занят? Ёнбок замирает. Засохшие слёзы на щеках, дрожащие губы, всё кричит: «отложи телефон и страдай дальше». Но он решает отвлечься. Смотрит на экран, пальцы дрожат, дыхание сбивчивое. Но он решает сделать это для себя. Просто разговор, с простым незнакомцем. young.lix: Здравствуйте. Можно узнать, кто мне пишет? Вы с офиса? soda_zzling: Нет-нет, Я Содам. Девушка этажом ниже Ну, помнишь, я недавно переехала... Ааа... Та, с котиком. Ёнбок неловко улыбается. young.lix: Да, я вспомнил. Сейчас я на работе. Что-то случилось? soda_zzling: Ничего особого, я просто должна была завтра рано утром перенести пару коробок с грузовика. Подумала, что на выходных соседи будут свободны... Но я знаю только тебя ( young.lix: Завтра рабочий день. soda_zzling: Завтра воскресенье Ёнбок поднимает глаза с пола на свой рабочий стол и глядит на маленький календарь около компьютера. Выдвижной красный кружок стоит на пометке "ЧТ". А потом он дёргает шторку уведомлений на телефоне и застывает. 3:52. 16 АВГУСТА. ВС. young.lix: Завтра понедельник. soda_zzling: Ночные смены на тебя ужасно действуют... Пхпхпх Ёнбок, сегодня ночь с субботы на воскресенье. Утром будет воскресенье young.lix: Сегодня же суббота? soda_zzling: Сегодня воскресенье young.lix: Ты сказала завтра воскресенье... soda_zzling: Утром воскресенье young.lix: Я... Я не понимаю... soda_zzling: Может отменишь ночные смены? У тебя понемногу разъедаются клетки мозга young.lix: Во сколько надо помочь? soda_zzling: Нууу. Примерно в восемь young.lix: Я на работе буду. soda_zzling: Ты же сейчас на работе? Ты работаешь и дневные смены в воскресенье тоже? Спать вообще получается? Ты маньяк? Ёнбок хихикает сквозь слёзы, сжимая телефон, пальцы белеют. — Маньяк… да, маньяк… — всхлипивает он, едва сдерживая смешок. young.lix: Да, да, да, нет. Я отпрошусь, но, может быть, опоздаю чуток. soda_zzling: Спасибо, что вообще согласился Я буду ждать в подъезде Ещё раз спасибо! Ты мне прям очень поможешь. Но слушай, и дневные, и ночные смены это могут привести к серьёзным последствиям для физического и психического здоровья Не дай бог диабет и ожирение, сердечно-сосудистые заболевания подхватишь. Ты же знаешь, что ещё может быть проблемы с кожей? Будешь стареть в двадцать young.lix: Я как будто бы в Википедию заглянул. Ты же знаешь, что мне тридцать два исполняется? soda_zzling: Выглядишь на все семнадцать пхппххп Ты должен мне довериться!!! Гарантия 100% young.lix: Ты Википедия? soda_zzling: Я хирургом была в местной больнице young.lix: Хорошо, хирург. Жди меня в восемь. soda_zzling: Спасибо!!! Ёнбок сжимает телефон, закрывает глаза, пальцы дрожат. Дыхание всё ещё сбивчивое, слёзы ещё текут, но голос уже не вырывается. Он медленно прислоняется спиной к холодной стене офиса и с облегчённым, почти неловким вздохом шепчет себе: — Пххх… обо мне заботятся… заботятся. Обо мне. Приходится закрыть глаза и позволить себе это чувство, маленькое, простое, почти детское. В этой ночи, среди слёз и рыданий, это — его маленький якорь, кусочек тепла в хаосе.