Не любовь. Просто Итан

Утро в школе выдалось обычным. Толпы, гул, звонки, щелчки замков и запах дешёвого кофе из учительской. Только Перри сегодня не было — простудилась, и я осталась одна. Без её ироничных реплик, без подстраховки, без тыла. В какой-то момент я решила, что с меня хватит. Я не позволю себе снова сорваться в ту же яму с Итаном. Я не игрушка. Не аварийный выход, не тело по расписанию. Это нужно закончить — полностью. Окончательно. Я написала ему короткое сообщение: “Нам надо поговорить.” Он не ответил. Но уже через минуту я почувствовала его взгляд в коридоре. Он просто кивнул мне — почти незаметно — и двинулся в сторону туалета. Я пошла за ним. Не колеблясь. Мы вошли почти одновременно. Пусто. Дождь за окнами. Плитка холодная, свет тусклый. Итан прислонился к раковине, не сводя с меня взгляда. Смотрел так, будто был готов вцепиться. — О чём ты хотела поговорить? — спросил он глухо. Голос был резкий, с напряжённой хрипотцой. — О нас, — ответила я просто, будто этот разговор не разбивает меня на куски. — О нас? — он усмехнулся. — Это ты про наши терапевтические сеансы? — Я больше не хочу с тобой спать, — заявила холодно. Внутри всё вибрировало, но я держалась. Он выпрямился, сделал шаг ко мне. Его лицо перекосила презрительная улыбка. — Почему? Неужели твой сладенький Камерон умеет делать лучше? — Потому что я хочу нормального парня, — повторила я, стараясь не дрожать. — А не ходячее эго с фиксацией на себе. Ты в эту картинку не вписываешься. Ни с каким своим «талантом». Он остановился передо мной. Лицо чуть нависло, и я почувствовала, как его грудь вздымается в нескольких сантиметрах от моей. — Правда? — прошептал он. — Смешно. Потому что, если мне не изменяет память, ты сама стонала, как будто это был последний раз в твоей жизни. Ты — жаждешь меня, Макфлай. — Может быть, раньше. До того, как ты стал отвратителен.— Он рассмеялся. Но не весело. Тихо. С какой-то почти болезненной усмешкой. Затем… шаг. Ещё один. Его руки оказались на стене по бокам от моей головы. Он загнал меня в угол. — Только вот знаешь, в чём проблема? — прошептал он, наклоняясь к самому уху. — Ты врёшь. Себе, мне, всем. Потому что ты пришла не поговорить. Ты пришла, потому что тебе не хватает того, как я прижимаюсь к тебе вот так… Он опустил бёдра — плотно, намеренно. Его тело прижалось к моему с вызывающей медлительностью.  —И довожу тебя до полуобморока вот так, — выдохнул он, чуть шевельнув бёдрами, чтобы я прочувствовала всю его наготу под джинсами. — Ты отвратителен, — прошептала я, не узнавая свой голос.— Он скользнул носом по моей щеке, губами коснулся кожи под ухом. — Ты ещё пожалеешь, что пришла сюда не для того, чтобы мне отсосать.— Я резко дёрнулась, чтобы оттолкнуть его, но в этот момент  дверь туалета распахнулась. — Итан?! — раздался голос Элеонор. Он отпрянул, как будто его ударило током. Я не успела даже выпрямиться. Мои волосы были растрёпаны, губы распухшие, дыхание тяжёлое. Он же стоял между мной и раковиной, лицо каменное, но в глазах паника. Элеонор застыла на пороге. Взгляд от меня — к нему. К моим рукам, к его дыханию, к тому, как близко мы стояли.  — Вы… — прошептала она. — Это не то, что ты думаешь, — выдохнул Итан. — Правда? — её голос сорвался. Он шагнул к ней, но она пятится. Лицо побелело, губы дрожат. — Я… — он не знал, что сказать. А я стояла. Смотрела, как трещит по швам всё, что он строил. И внутри — было пусто. Только стыд и дрожь в груди. Мне было плохо. Но ещё хуже — было ему. И я не знала, радоваться ли. Я всё ещё стояла, прислонившись к раковине, когда они оба вышли. Секунду — тишина. Затем хлопнула дверь, и в туалете стало холодно и пусто, как будто меня выкинули из сцены, где я никогда не должна была быть. Я подошла к двери, приоткрыла её не до конца, просто чтобы выглянуть. Итан бежал за ней. Настоящий бег. Быстрый, порывистый, будто от этого зависела его жизнь. Я увидела, как он догнал её у лестницы, схватил за руку. Она попыталась вырваться, но он что-то сказал резко, эмоционально, с теми жестами, которые я уже знала наизусть. Он умел врать. Красиво, вдохновенно, с придыханием и выражением боли на лице. Чертов актёр. Я не слышала слов. Но знала их суть. Он всегда знал, как закрутить свою речь так, чтобы всё выглядело не его виной. Чтобы он был жертвой обстоятельств, непонятым, обиженным.  Прошло всего две минуты.  Я уже хотела отойти от двери, когда уловила это движение краем глаза. Элеонор улыбнулась. Тихо, слабо. Но это была улыбка. Её руки обвились вокруг его шеи. А он обнял её за талию и прижал к себе. Он целовал её висок. Словно ничего не было. Словно меня не было. Ни здесь. Ни тогда. Никогда. Я стояла в полумраке школьного туалета, с побелевшими пальцами, с дрожащими плечами, с омерзительной пустотой внутри. Наверняка наплёл ей что-то лживое. Что я его соблазнила. Что он пытался уйти. Что ничего не было. Что она неправильно всё поняла. Он мастер в этом. Он родился, чтобы выкручиваться. Он всегда спасает свою репутацию и всегда предаёт мою. И самое страшное — я даже не удивлена. Коридор был пуст. Только редкий скрип подошв и тихое гудение люминесцентных ламп над головой. Я вышла из туалета, стараясь держать спину ровно, хотя ноги дрожали. Горло саднило от сдавленных эмоций, щеки были горячими, как после пощёчины. Я надеялась, что никого не встречу. Но он стоял прямо у стены, будто ждал. Камерон. Сквозь мутную от напряжения пелену я сначала его не сразу узнала. Он стоял с книгой в руках, в наушниках, опираясь плечом на шкафчик. Когда я вышла, он поднял глаза и взгляд у него был мягкий. Но внимательный.  Он снял один наушник. — Хей. Ты в порядке? — спросил он негромко. Я замерла на секунду. Вдохнула через нос. Слегка кивнула.  — Да. Всё нормально. — Он медленно кивнул в ответ, словно делал вид, что поверил. Не настаивал. Не лез. — Слушай, — произнёс он после небольшой паузы, — Я давно хотел спросить. Может… как нибудь после школы… сходим прогуляться?— Я моргнула. Впервые за последние полчаса что-то внутри меня дрогнуло не от боли, а от неожиданности. — Куда? — мой голос был тише, чем обычно. — Не знаю. Кафе, кино, может просто прогуляемся. Я не особо пафосный, если честно. Я смотрела на него и пыталась понять, почему он. Почему именно сейчас. Почему в тот момент, когда я чувствую себя сломанной, грязной, покинутой. Кто-то вдруг смотрит на меня не как на чью-то ошибку. Я почти сказала “нет”. Потому что я не готова. Потому что я всё ещё чувствую пальцы Итана на своём горле. Потому что моё сердце всё ещё горит в руинах. — Хорошо. Он улыбнулся шире — по-настоящему, светло, тепло. — Тогда договорились. Я напишу тебе. Может, не всё во мне мертво. Может, хоть что-то ещё можно спасти. Я шла домой медленно, почти бессознательно, как будто двигалась сквозь вязкую воду. Улицы были мокрые от прошедшего дождя, асфальт блестел, отражая серое небо и размытые силуэты машин. В воздухе висела влага и запах мокрых деревьев, и он почему-то всегда пробуждал во мне тоску необъяснимую, липкую, почти детскую. Ту, что не уходит даже со временем. Я шла знакомой дорогой, даже не думая о том, куда направляюсь. Шла на автопилоте, потому что знала  в такие моменты я всегда оказываюсь там. Цветочный магазин. Старое здание с облупившейся вывеской, перекошенным зелёным тентом и дверью, которая никогда толком не закрывалась. На витрине — всегда одни и те же букеты: розы, хризантемы, пионы, лилии. Они менялись в зависимости от сезона, но были будто заколдованными — как будто ничего в этом магазине не стареет, не умирает, не уходит. Только я с каждым годом всё старше, всё усталей. Здесь работала моя мать. Я не помню, как впервые узнала, что это она. Наверное, просто почувствовала. Когда была маленькой, жила в детдоме, она иногда приходила. На праздники. На дни рождения. Входила в группу как чужая, с коробкой в руках, с тем лицом, на котором никогда не было ни улыбки, ни боли, только усталость и желание уйти как можно быстрее. Она никогда не называла себя. Не говорила, кто она. Не смотрела в глаза. Просто оставляла подарок, как будто приносила почту, и исчезала. Но я знала, что это она. С тех пор прошло много лет. Мы не сказали друг другу ни слова.  Но я всё равно приходила. Смотрела издалека. Проходила мимо, останавливаясь у витрины под видом интереса к цветам. Я делала вид, что смотрю на букеты, но на самом деле смотрела на неё. Через стекло. Через время. Через всё, чего между нами не было. Сегодня я подошла, как всегда. Постояла пару секунд. На витрине стояли пионы. Мягкие, пышные, с лепестками, похожими на смятые письма. Они пахли дождём и чем-то детским. Как утро в палате, когда все ещё спят, а ты уже знаешь, что никто не придёт. Я уже хотела уйти. Но дверь вдруг приоткрылась. И она вышла. Мать. Всё такая же, как и в воспоминаниях. Тонкая, с усталым лицом, в сером фартуке, волосы закручены в пучок, в одной руке кружка, в другой сигарета— allure. Притягательность точно не про неё. Она сделала пару шагов вперёд, встала под навес и затянулась. И тут она посмотрела на меня. Мы встретились глазами. Я замерла. Это было похоже на столкновение с зеркалом, в котором ты видишь не себя, а ту, кем могла бы быть. Или ту, кто должна была быть с тобой. Она смотрела внимательно, с лёгким прищуром, будто что-то в моём лице зацепило её. Может, черта. Может, голос прошлого. — Девочка, тебе помочь? — спросила она тихо, с прокуренной хрипотцой. Словно не просто курила, а вдыхала эту привычку годами. Я не сразу поняла, что она говорит со мной. Сердце ухнуло вниз. Земля будто подёрнулась. Первый раз за всю мою жизнь она обратилась ко мне. Я чувствовала, как напрягается каждая мышца, как сжимаются пальцы, как между лопатками поднимается волна, от которой хочется закричать. Но я только посмотрела в сторону ведра с пионами. Бело-розовые, как зефир. Те самые, которые она, наверное, только что расставила. — Красивые пионы, — сказала я. Голос предательски дрогнул. Он был не моим. Как будто я говорила от лица какой-то другой девочки. Маленькой. Одинокой. С бантом, который сама себе завязала. Она молча кивнула. Никакой реакции. Ни дрожи, ни узнавания. Ни чувства. Только кивок. Я отвернулась. И пошла. Не бежала. Просто ушла. Но внутри меня разрывало. Слёзы начали капать где-то на полпути. Горло сдавило так, что я почти не могла глотать воздух. Я шла, спотыкаясь, как будто ноги не подчинялись. Всё размывалось. Всё дрожало. Это был первый разговор за всю мою жизнь. И он был о пионах. Она спросила, нужна ли мне помощь. Не потому что узнала, а потому что я выглядела, как беспризорная. И я… не сказала ничего. Ничего важного. Ничего, что изменило бы что-то. Я просто не смогла. А теперь — уже поздно. Тем вечером дома у Доланов было не лучше. Дом был тишиной. За окнами моросил дождь, и всё вокруг казалось немного заторможенным, как кадр в паузе. Грейсон сидел на спинке дивана, крутя в руках чёрный браслет подарок Мадлен. Он не хотел ссор. Просто хотел понять, какого чёрта происходит с братом. Итан стоял у окна, медленно курил, глядя куда-то во двор, где ничего интересного не происходило. Но по его взгляду было видно, что внутри него что-то кипит. — Я заметил, ты и Стелла много времени проводили вместе, — начал Грейсон, глядя на него краем глаза. Итан не повернулся. Лишь усмехнулся едко и натянуто. — Что? Тебе показалось, Грей. Она просто вещь. Можно пользоваться, когда хочется. Не более. Грейсон застыл. Эти слова резанули по нему. Даже не из-за Стеллы — он знал, что Итан и она запутались в своих грязных играх. Но так говорить о любой девушке, особенно зная, что у него есть Мадлен, которую он уважал, защищал, любил. — Серьёзно, Итан? — голос Грейсона стал ровным, почти ледяным. — Даже если ты врёшь, то это дерьмовая ложь. Стелла может быть кем угодно, но она не «вещь». — Расслабься, рыцарь, — бросил Итан, затушив сигарету. — Ты так заговорил, как будто ты сам с ней что-то мутишь. — Нет, — коротко ответил Грейсон. — У меня есть девушка. Мне не нужно «мутить». Я просто не могу слушать, как мой брат несёт про девушек такую блевотину. — Она тебе что, святая? — фыркнул Итан. — Сама же приходила ко мне. Легла по своей воле. И теперь ходит, как будто её это не касается. — Может, и не касается, — сказал Грейсон. — Потому что ты для неё просто ошибка, Итан. Такая, после которой долго стыдно. Знаешь, такие тоже бывают. — Итан посмотрел на него. Взгляд колючий. — А ты, значит, у нас теперь моралист? — Нет. Просто у меня хватает ума не называть девушку подстилкой только потому, что она больше тебя не хочет, — голос был спокойным, но в нём чувствовался гнев. — У меня есть девушка. И если бы я услышал, что кто-то говорит о ней так, как ты сейчас, я бы вмазал. Пауза. — Ты говоришь, что Стелла — запасной вариант. Но, честно говоря, ты её запасной. Когда рядом никого нет, она возвращается. А потом снова уходит. И ты злишься не на неё, а на себя. Итан не ответил. Лишь сжал банку энергетика до вмятины. Грейсон развернулся, уходя. На прощание сказал: — Постарайся не быть такой мразью. Хотя бы дома.— дверь за ним захлопнулась. Итан стоял несколько секунд, как вкопанный. Слова Грейсона ещё пульсировали у него в висках, как удары. “Ты её запасной. Когда рядом никого нет, она возвращается. А потом снова уходит. И ты злишься не на неё, а на себя.” Он бросил банку в раковину, резко развернулся и с тяжёлым, злым шагом направился к лестнице. В груди стучало. Не сердце — ярость. В голове не было мыслей, только один импульс: ударить. Сильно. Чтобы он заткнулся. Дверь в комнату Грейсона была чуть приоткрыта. Он вошёл не стуча, резко толкнул её так, что она ударилась о стену. Грейсон повернулся. Даже не успел что-то сказать. Удар. Прямо в скулу, сильно. Тот пошатнулся, отступил, зацепился за кресло. Итан бросился за ним, схватил за футболку. — Повтори ещё раз, что ты сказал про меня, ублюдок! — кричал он. Голос сорвался на визг. Это был не контроль. Это была боль, замаскированная под гнев. Грейсон среагировал. Не мальчик. Оттолкнул брата с плеча и сам ударил в грудь. — Серьёзно?! Ты будешь меня бить, потому что я сказал тебе правду?! — закричал он. Они сцепились тяжело, яростно. Двое братьев, которые были когда-то неразлучны, теперь катались по полу, сжимая кулаки, вцепляясь в одежду, обрушивая друг на друга всё накопленное за месяцы, даже не только из-за Стеллы. Из-за всего. — Ты ничтожество! — выкрикнул Итан, срываясь на хрип. — А ты просто жалкий! Ты хочешь всё контролировать, потому что сам себе не принадлежишь! — Что, чёрт возьми, здесь происходит?! — раздался низкий, хриплый голос с порога. Оба застыли. Они обернулись. На пороге стоял их отец. Он держался за косяк двери. Бледный. Глаза уставшие, губы сухие. На нём была куртка, которую он никогда не носил дома. Взгляд не злой, не строгий. Как будто он нёс на плечах что-то, что вот-вот раздавит. — Мы с мамой только что вернулись с клиники, — наконец сказал он. Голос был низкий и натянутый, как рвущаяся нить. — Анализы плохие. Мне хуже. Итан сделал шаг назад. Его грудь тяжело вздымалась. Руки всё ещё дрожали. Грейсон стоял, с расцарапанной щекой и бешено колотящимся сердцем. Ни один из них не знал, что сказать. Отец прошёл в комнату, опёрся на стол и сел. Он выглядел старше на десять лет, чем вчера. — Я не собирался говорить вам сразу. Но раз уж вы решили растаскивать друг другу лица, пока я медленно дохну, то пусть будет по-честному. Метастазы везде.— Он посмотрел на них и в этот момент даже у Итана глаза стеклянели. В комнате стало душно. Как будто всё рухнуло. — Прости, пап.— тихо сказал Итан и скрылся у себя в комнате. Он не мог выдавать из себя чего то большего и отец прекрасно понимал. Ночь была слишком тихой. Даже дождь, который обычно стучал по подоконнику, исчез. Осталась только темнота и звук дыхания. Итан лежал на кровати, не шевелясь. Простыня сползла куда-то к ногам, подушка пропахла сигаретным дымом. Он не закрывал глаза. Уже больше часа просто смотрел в потолок. Словно ждал, что он сам упадёт на него и раздавит может, тогда станет легче. Отец умирает. Эти слова звучали как приговор. Прямо, без смягчений. Он не знал, как с этим жить. Не знал, как быть сильным, когда рушится всё, что казалось вечным. Когда только всё началось, эти походы по врачам, обследования, молчаливые взгляды родителей за столом. Итан не знал, куда деться. И он пошёл к ней. К Элеонор. Она всегда была рядом. Спокойная, сдержанная. Умела слушать. Умела молчать, не лезть с вопросами. Сидела рядом, пока он курил, пока молчал, пока сжимал зубы, лишь бы не разреветься. С ней было безопасно. И он привык к этой безопасности. Как к тёплому пледу, который не согревает по-настоящему, но всё равно не хочешь снимать. Она не требовала. Не задавала лишнего. Просто была. И где-то внутри него глубоко, за это он считал, что должен быть с ней. Она рядом значит, я должен быть рядом с ней. Я должен. Я не могу уйти. Это было бы подло. Он действительно любил её. Но не как женщину. Как друга. Любил, что она не давит. Любил, что когда мир рушился — она держала его руку, не требуя, чтобы он объяснил, почему он вот-вот развалится. Но сейчас он лежал в темноте и хотел не Элеонор. Он хотел обнять её. Стеллу. С бешеной, бессмысленной остротой он вспомнил, как она дёргала его за воротник, когда злилась. Как смеялась в голос, заставляя забыть, что на душе тьма. Как шептала в темноте, дыша ему в шею, когда после очередного акта хаотичного секса они оба просто лежали, не зная, кто они такие. С ней было по-настоящему. Иногда больно. Грязно. Неудобно, но настоящим. С ней он чувствовал, что жив. А с Элеонор просто держался на плаву. Он закрыл глаза. Сжался в себе. Повернулся на бок и машинально потянулся подушке рядом.  Той, где не спала Стелла. Где её никогда и не было. Но ему казалось, будто тепло от неё всё ещё осталось. Как фантомная боль. Он никому не говорил об этом. Это его секрет.