golden brown

***

      Ночь на северной границе была иной, чем в спокойных землях — здесь она дышала холодом и напряжением, густо стелилась по камням крепостных стен и вбирала в себя запах гари, металла и пота. Высокие стены, покрытые следами от стрел и копий, казались тёмными исполинами, молчаливыми свидетелями дневной бойни. На башнях, словно зоркие глаза, горели огни дозорных факелов, их колеблющееся пламя отбрасывало на каменные зубцы рваные тени.       Далеко за стенами, в чёрной как смоль степи, угадывались силуэты остатков вражеского лагеря — обугленные шатры, брошенные щиты, исковерканные копья, вбитые в землю. Днём здесь ревела сталь и трещали щиты, но теперь наступило временное затишье. Оно не было миром — скорее, затяжным вдохом перед новым ударом.       У подножия стен, в узких проёмах сторожевых ворот, воины сменяли друг друга на карауле. Их лица, освещённые жёлтым светом факелов, были бледны и усталы, но глаза оставались настороженными. За стенами внизу, в лагере, полыхали костры — возле них сидели, кто в полусне, кто чиня оружие, кто, молча, глядя в огонь, будто ища там ответ на вопрос, вернутся ли они домой.       Внутри крепости пахло дымом, кровью и варёным мясом из полевых кухонь. Гул голосов, скрип кожаных ремней, редкий лязг мечей, проходивших проверку, — всё это вплеталось в ночную какофонию, где каждая мелочь напоминала: это только передышка, и рассвет принесёт новые крики, новый стук копыт, новый хруст костей. На стенах, среди стражей, двигалась тёмная фигура в плаще. Шаги её были тяжёлыми, плечи — чуть опущенными от усталости, но в каждом движении оставалась привычная выправка бойца.       Четыре дня в седле казались Тэхёну вечностью, хотя он уже давно перестал считать время в привычных для мирной жизни отрезках. Всё слилось в один длинный, мерный ритм — цоканье копыт по утоптанной дороге, звон оружия, покачивание тяжёлого доспеха на плечах, редкий свист ветра, то резкий, то ласково прохладный. Отряду довелось идти по знакомому маршруту, но привычность дороги не делала её легче.       Иногда они добирались до северной границы быстрее — когда приходилось мчаться почти без остановок, с короткими, изнурительными привалами. На этот раз путь растянулся: утреннее и дневное солнце, нещадно палящее спины, заставляло лошадей сбавлять шаг, а воинов — щуриться и глотать горячий, пыльный воздух. Лишь к вечеру, когда тени вытягивались, а жара спадала, двигаться становилось легче, и тогда отряд оживал, переговаривался, иногда даже напевал что-то вполголоса.       Чем ближе они были к северу, тем ощутимее становилась перемена в воздухе — в нём чувствовалась свежесть, неуловимая прохлада, как предвестие ночи. Деревья вдоль дороги были ниже, ветер свободно гулял по траве, принося запахи чужих костров и сырой земли. Воины поднимали головы, прислушиваясь, переглядывались — граница была уже близко, и это ощущалось не только глазами, но и телом.       Тэхён за эти дни говорил мало, лишь иногда отдавая короткие распоряжения или отвечая на вопросы. В остальное время он молчал, вслушивался в ритм отряда, в удары своего сердца и в собственные мысли. Он знал — чем меньше слов в дороге, тем яснее будет голова, когда придёт время доставать меч.       Когда на четвёртый день, ближе к закату, перед ними выросли силуэты высоких знакомых стен крепости, окрашенные оранжевыми всполохами огней, каждый из воинов, не сговариваясь, выпрямился в седле. Дорога закончилась — начиналась служба.       Когда тяжёлые ворота северной крепости начали медленно распахиваться, воздух вокруг стал гуще, словно сам ветер знал, что переступает черту между безопасным миром и местом, где каждый день может стать последним. Сквозь щели в створках пробивался жёлто-оранжевый свет факелов, трепещущий и живой, но от этого не становилось теплее — в нём чувствовалась тревога.       Всадники въезжали один за другим, копыта гулко стучали по бревенчатому настилу, отзвуки ударов разносились в тишине двора. Здесь почти не слышалось смеха или громких голосов — только короткие приказы, сухие, без лишних слов. Воины на стенах, закутанные в меховые накидки, провожали прибывших долгими, внимательными взглядами, словно в каждом пытались разглядеть, выдержит ли он, если враг снова ударит.       Крепость пахла дымом, копотью и ещё чем-то металлическим — отголоском недавней битвы. На каменных плитах у стен местами темнели пятна, которые даже дождь не смог до конца смыть. Под навесами сушились штаны, сапоги, перевязанные ремнями, рядом лежали щиты с глубокими зарубками. Несколько молодых солдат сидели на скамье, один из них держал руку, перевязанную свежей повязкой, а другой — точил меч, сосредоточенно, без лишних движений.       Тэхён спешился, приняв поводья от коня и проводив взглядом остальных, кто уже начал разбирать снаряжение. Их подошёл встречать командир заставы — широкоплечий мужчина с хриплым голосом, на лице которого усталость перемежалась с облегчением.       — Прибыли вовремя, — сказал он коротко, но в глазах мелькнуло уважение. — Днём отбили атаку, но это было только прощупывание. Завтра, может, попробуют снова.       Тэхён кивнул, чувствуя, как внутри сжимается что-то холодное и тяжёлое.       Пока они шли вдоль двора, он краем глаза ловил детали — в дальнем углу кто-то менял оборванное знамя на новое, багряное в свете факелов; рядом два стража укрепляли колья перед воротами; у костра трое старших воинов тихо обсуждали дневный бой, перемежая фразы затяжными, утомлёнными вздохами.       Небо над крепостью было глубоким, почти чёрным, усыпанным бледными звёздами. Ветер с холмов приносил запах снега — ещё не наступившего, но уже стоявшего где-то за горизонтом. Это было ночное затишье, странное и хрупкое, как тонкий лёд на реке: любое слово, любой крик мог стать камнем, что разобьёт его, открыв поток боя и смерти. Тэхён знал — здесь нельзя расслабляться. Даже тишина здесь была натянутой струной.       Командир заставы бросил на Тэхёна быстрый, но внимательный взгляд.       — Ваши палатки там же, где и всегда, — коротко сказал он, указывая на ряд низких шатров у дальней стены. — Спите недолго. С первыми лучами солнца буду ждать всех на смотровой.       Войны, прибывшие с Тэхёном, привычно направились в указанную сторону. Здесь всё было знакомо: тусклые факелы, запах сырой земли и дыма, и тёмные силуэты палаток, слегка шелестящие от порывов ночного ветра. Они расселись быстро, почти молча — усталость была сильнее слов.       Тэхён устроился в углу, на куче старых, уже сплюснувшихся тряпок. Они пахли потом, конским навозом и железом, но это не смущало — он давно перестал различать такие запахи. Колени поджал к груди, накинул плащ и позволил себе прикрыть глаза. В голове ещё звучал ритм копыт — глухой, бесконечный, от четырёхдневного пути. Он словно растворялся в полудрёме, где за мыслями о завтрашнем дне прятались воспоминания о реке, о её лице, о тихих словах, которые он так и не успел сказать.       Но тишину разорвал низкий, тянущийся гул — сначала как будто земля под ногами дрогнула, а потом резкий топот, глухой грохот за стеной. За ним — крики, полный грудной голос тревоги:       — На нас напали!       В палатке мгновенно поднялась суматоха. Кто-то скинул одеяло, другой уже тянулся к доспехам. Голоса снаружи сливались в сплошной поток:       — Враг выстроил лестницы вдоль стен! — крикнул один из дозорных, пробегая мимо.       — Проклятье! Куда смотрели на вышках?! — рявкнул командир, выскочив из-за угла.       — Их убили из лука, командир! — ответил кто-то из гвардейцев, хватая копьё. — Не успели доложить!       Всё происходило почти одновременно. Люди натягивали кольчуги прямо на голое тело, кто-то падал, пытаясь в спешке застегнуть ремни, другие рвали зубами кожаные шнуры, чтобы скорее закрепить наплечники. По лицам тек пот, но не от жары — от паники и скачущего адреналина.       Снаружи уже звенели мечи, а от ворот донёсся густой запах смолы — враг пытался поджечь створы. Несколько воинов с ведрами побежали туда, спотыкаясь на камнях. Остальные мчались вверх по каменным лестницам к стене, где уже виднелись тёмные силуэты врагов, перелезающих через зубцы, блеск клинков в свете факелов и тени гигантских штурмовых лестниц, упирающихся в стены.       Тэхён, застёгивая ремни нагрудника, чувствовал, как гул битвы впивается в кости. Где-то в глубине — страх, но поверх него поднималось холодное, тяжёлое чувство: сейчас нельзя думать, нельзя медлить. Каждый, кто споткнётся, может стать мёртвым через миг. Ночь, что ещё недавно казалась хрупкой и тихой, превратилась в хаос, полный огня, криков и звонкого звука стали о сталь.       Тэхён, перехватив меч и на ходу натянув перчатки, выскочил из палатки в ночь, которая уже пылала факелами и вспышками стали. Воздух был густ от дыма и запаха раскалённого железа. Он сразу заметил, как к воротам метнулись несколько человек с бочками — смола у врага уже загорелась, и чёрные языки пламени облизывали нижнюю створку.       — К стене! — рявкнул командир. — Держать лестницы! Не дать им зайти с фланга!       Тэхён бросился к деревянному пролёту, ведущему на стену. Ступени глухо бухали под сапогами, и с каждым шагом звуки боя становились громче. На верху он увидел, как два его товарища уже сцепились с первыми врагами, перелезающими через зубцы. Один успел столкнуть чужака вниз, но тот рухнул, утащив с собой солдата за плащ. Снизу раздался глухой удар и мгновенный вопль, который тут же смолк.       Справа стояла лестница — огромная, тяжёлая, упёртая в стену. Враги взбирались по ней, не останавливаясь. Тэхён вонзил меч в плечо одного из них, тот с глухим стоном сорвался и увлёк за собой следующего. Лестница слегка качнулась, но тут же снова наполнилась шагами.       — Снимите её! — крикнул Тэхён, но в ответ услышал только треск дерева — кто-то из его людей уже подрезал верёвки, удерживавшие лестницу, и та рухнула вниз, похоронив под собой несколько фигур.       Слева было хуже: лестницы там стояли уже в две линии, и враги, перелезая через стену, тут же вступали в бой. Крики сливались в единый гул, сталь визжала от ударов. Один из нападавших, высокий, в шлеме с узким прорезом, попытался прорваться мимо, но Тэхён шагнул ему навстречу, принял удар на меч и, резко развернувшись, полоснул по ногам. Чужак рухнул, ударившись о камень, но вместо облегчения Тэхён услышал, как сзади по лестнице уже карабкаются новые.       — Они прут без конца! — кто-то заорал, отбиваясь обеими руками.              В этот момент с другой стороны стены донёсся сухой стук арбалета и глухое «ах!», после чего над зубцами показался факел врага. Он полетел вниз, и где-то внизу, у основания стены, тут же взметнулся огонь — кто-то поджёг укрепления снизу.       — К воротам! — вновь донёсся голос командира. — Не дать им прорваться!       Теперь всё смешалось: звуки сражения, запах горелой древесины, тени, мелькающие в рывках света от факелов. Он понимал, что это только начало ночи, и конец ещё не близок.       Тэхён, перепрыгивая через лежащего раненого сослуживца, врезался в гущу схватки у соседнего пролёта. Здесь было хуже — три лестницы стояли вплотную друг к другу, и из темноты снизу то и дело поднимались тени с обнажёнными клинками. Воины врага лезли вверх, словно не знали усталости.       Он схватил ближайший шест, которым обычно отталкивали штурмовые лестницы, и со всей силы вонзил его в боковину одной. Лестница, закачавшись, издала протяжный треск, и несколько врагов, что уже почти добрались до зубцов, заорали, летя вниз в темноту.       — Вторую, живо! — бросил он ближайшему стрелку, но сам не стал ждать. Бросив шест, он шагнул вперёд, ухватился за канат, которым была закреплена следующая лестница, и с рывком перерезал его кинжалом. Дерево тяжело рухнуло, с глухим грохотом ударившись о землю.       Третья лестница оказалась сложнее — враги уже начали перелезать через край. Один из них, массивный, с широкими плечами, оказался прямо перед Тэхёном. Меч врага блеснул в свете факела, и в следующий миг остриё проскользнуло мимо, оставив горячую полоску боли по щеке Тэхёна. Кровь сразу залила скулу, теплом обжигая кожу.       Отсутствие шлема сыграло свою роль, но и обострило реакции: Тэхён отступил на полшага, пропустив очередной выпад, и, уловив момент, когда нападавший слегка приподнял щит, резко шагнул вперёд. Он знал эти доспехи — щель под подмышкой, прикрытая лишь кольчугой, была уязвимым местом. Лезвие вошло туда легко, как в воду.       Чужак издал хрип, выронил меч и, пошатнувшись, рухнул вниз, увлекая с собой ещё одного. Не теряя ни секунды, Тэхён пинком отправил лестницу в полёт. Внизу раздались злые крики, кто-то стрелял из лука, и одна стрела звякнула о каменный зубец рядом с его рукой. Он прикрылся щитом соседа, тяжело дыша, чувствуя, как кровь с рассечённой щеки стекает по подбородку. Но враг не сдавался — из темноты уже тянули новую лестницу.       Сквозь рёв боя и треск факелов Тэхён различал лишь одно — скрежет лестниц о камень и топот сапог по перекладинам. Адреналин гнал его вперёд, не давая почувствовать усталости или боль от рассечённой щеки.       — Держите этот пролёт! — крикнул он, прорываясь к соседнему участку стены. — Стрелки, бейте в тех, кто ещё внизу! Не дайте им подняться!       Там, где он оказался, обстановка была хуже — две лестницы уже прочно уперлись в камень, и враги волна за волной вылезали на стену, сшибаясь с защитниками.       — К шестам! Живее! — почти рявкнул он, перехватывая у ближайшего воина длинный деревянный шест.       С двух сторон, под его командой, двое солдат навалились на первую лестницу. С силой, будто сами жизнь на это поставили, они подталкивали и сбрасывали её, слыша, как внизу ломаются кости и звучит хриплый визг врагов.       Вторая оказалась прочнее. Враги уже лезли, и один почти дотянулся до зубца, когда Тэхён с разворота рубанул его по кистям. Меч соскользнул, оставив тёмный след, и тот рухнул вниз, унося за собой двух, что были ниже.       — Тяни канат! — скомандовал он другому, и воины слаженно выдернули крепёж. Лестница, шатаясь, сорвалась и глухо ударилась о землю. Но поток снизу не иссякал.       — На левый участок! — рявкнул Тэхён, бросаясь туда сам. — Там держат хуже всего!       Он мчался вдоль стены, перепрыгивая через тела — свои и чужие, — хватал за плечи растерявшихся новичков, толкал их вперёд, заставляя вновь вступать в бой. Ещё три лестницы ушли вниз под его руководством. Он сам, упершись ногой в зубец, буквально выламывал одну, пока двое других тянули за верхние перекладины. Крик, треск, падение — и на миг тьма внизу очистилась.       — Не расслабляться! — бросил он, обтирая ладонью кровь со щеки. — Пока они не уйдут — стоим!       И стояли. Пока первые признаки отступления не скользнули в шуме снизу, пока лестницы не перестали тянуть к стенам, пока огни факелов врага не начали удаляться в темноту. Только тогда Тэхён позволил себе вдохнуть глубже — лёгкие обожгло, сердце колотилось, а руки дрожали уже не от страха, а от переполнявшей их силы и усталости.       Шаги гулко зазвучали на каменной лестнице башни, и вскоре из тьмы вынырнула фигура в пыльных доспехах. Это был Чон Мун, старый товарищ Тэхёна по гвардии, весь перепачканный сажей и землёй, но с таким же горящим взглядом, каким он всегда смотрел в разгаре боя. За его спиной поднималась ещё пятёрка бойцов — свежие, с копьями и луками в руках.       — Тэхён! — выкрикнул он, перекрывая звон мечей. — Мы здесь, держите пока, но тебе надо вниз!       — Я в порядке! — отозвался Тэхён, сжимая рукоять меча.       Чон Мун метнул на него быстрый, почти сердитый взгляд и шагнул ближе, хватая его за плечо.       — В порядке он… Ты без шлема, с рассечённой щекой, и уже два часа бегаешь по стене, как безумец! — в голосе была и ругань, и тёплое уважение. — Спускайся. Хван внизу, он тебе сам шлем вручит, и… — он чуть сбавил тон, — и пусть хоть чуть-чуть побудешь вне линии удара.       Тэхён открыл рот, чтобы возразить, но Чон Мун хлопнул его по плечу, коротко, но сильно, как делают только те, кто видел тебя в деле и остался жив.       — Хорошая работа, друг. Без тебя мы бы половину стены уже потеряли.       Тэхён задержал взгляд на нём, стиснул зубы, но всё же кивнул.       — Ладно. Держите крепко.       — Держать нас учить не надо, — ухмыльнулся Чон Мун, уже разворачиваясь к своим. — А ты иди. И не вздумай возвращаться без шлема!       Тэхён спустился по узкой лестнице вниз, чувствуя, как шум боя постепенно глохнет за спиной, уступая место тяжёлому, вязкому воздуху внутри башни. На каждом пролёте он встречал усталые, но решительные лица своих людей, а в груди, вместе с усталостью, разгоралось что-то тёплое — странная смесь гордости и тревоги.       Внизу, у самого основания стены, воздух был густ от дыма и запаха горящей смолы. Сквозь полутёмные коридоры башни Тэхён вышел к главному двору, где уже было слышно глухое, тяжёлое гудение — звук тарана, бьющего в ворота.       Хван стоял у одного из оружейных постов, в нагруднике, с широким мечом в руках. Увидев Тэхёна, он бросил короткий взгляд на кровавую полосу на его щеке и нахмурился.       — Ты что, без шлема наверху был? — в голосе звучала досада.       — Времени не было, — ответил Тэхён, протягивая руку.       Хван молча взял со стойки тяжёлый шлем с гребнем и протянул ему, но в этот момент воздух прорезал дикий крик. Прямо у ворот, которые трещали под очередным ударом тарана, раздался скрежет — замок не выдержал.       Доски распахнулись, и внутрь, словно волна, хлынули вражеские воины. Первые двое были верхом, с длинными копьями. Один из них заметил Тэхёна — и, не сбавляя хода, направил копьё прямо ему в грудь.       Всё произошло в считанные удары сердца: лошадь взвилась на дыбы, копьё рванулось вперёд. Тэхён, действуя скорее на инстинктах, чем разумом, шагнул в сторону, ухватил древко и резко дёрнул вниз, заставив всадника потерять равновесие. Тот рухнул на камни, и прежде чем успел подняться, Хван широким взмахом меча отбросил второго нападавшего, а затем коротким ударом добил первого.       — Я же сказал — шлем! — рявкнул он, вставая спиной к Тэхёну, чтобы прикрыть его от новой волны.       Тэхён, не тратя слов, надел шлем и сжал меч в руках. Сердце колотилось, но вместе с каждым вдохом к нему возвращалась прежняя холодная сосредоточенность.       — Держим проход! — крикнул он, и их голоса слились с грохотом боя, с лязгом стали и треском горящих ворот.       Враги врывались группами, но узкий проход между обугленными створками ворот не позволял им воспользоваться численным преимуществом. Каменный двор гудел от звона клинков, запах крови смешивался с гарью, а крики умирающих эхом отражались от стен крепости.       Тэхён, став плечом к плечу с Хваном, ловко отразил первый выпад вражеского мечника, почувствовав, как сталь с визгом соскальзывает по его клинку. Он сразу же шагнул вперёд, ударом рукояти выбил противнику дыхание и одним точным движением полоснул по незакрытому бедру.       — Левый фланг! — крикнул кто-то из их гвардии, и Тэхён бросил быстрый взгляд — двое врагов, прикрываясь круглыми щитами, пытались пробиться к центру двора.       — Я их возьму! — коротко бросил он, развернувшись к противникам. Первый удар его клинка ударился о щит, но Тэхён, воспользовавшись моментом, вбил носок сапога в колено врага. Тот завыл и пошатнулся, и тут же меч Тэхёна скользнул в промежуток между нагрудником и наплечником.       Второй воин рванул на него с яростью, но не успел — Хван, словно тень, оказался рядом, перехватил удар своим клинком и, резким толчком щита в грудь, сбил врага с ног.       — Держи центр, я прикрою правый! — крикнул Хван, уже разворачиваясь к новой угрозе.       Тэхён кивнул, перехватил меч обеими руками и встретил следующего врага прямым, мощным ударом сверху.       За воротами уже слышался крик их подмоги — подкрепление из соседнего лагеря прорывалось к крепости. Это придало сил: гвардейцы, вдохновлённые криком Хвана, начали медленно оттеснять врагов обратно, шаг за шагом.       В какой-то момент Тэхён почувствовал, что его меч застрял в доспехе очередного противника. Он резко вырвал клинок, разворачиваясь под свист стрелы, которая ударилась в стену рядом с его головой. Сердце глухо ухнуло в грудь — на миг он осознал, насколько близко был к смерти.       — Держать! — рявкнул Хван, и последние враги, видя, что ворота вновь заперты, отступили, оставив за собой тела и оружие.       Тишина после боя казалась нереальной. Лишь тяжёлое дыхание, звон капающей крови с клинков и далёкое ржание лошадей за стеной напоминали, что опасность не миновала. Тэхён перевёл дух, снял шлем и почувствовал, как холодный воздух обжигает его влажную от пота кожу.       Тэхён тяжело поднялся по узкой каменной лестнице на стену, чувствуя, как под ногами хрустит песок и обломки стрел. Луна уже поднималась высоко над горизонтом, освещая поле за крепостными стенами бледным серебром.       Он ожидал увидеть новую волну врагов, но взгляд наткнулся на совершенно иную картину — тёмные силуэты, словно расплывшиеся в ночи, быстро отступали, тая в тумане, что стелился над дальними холмами. Там, где ещё час назад гремела битва, теперь лежали лишь неподвижные тела и поломанные лестницы, а в воздухе стояла тягучая тишина.       Ветер доносил глухие, удаляющиеся удары копыт, и сердце Тэхёна впервые за весь вечер позволило себе замедлиться. Он крепко вцепился в камень зубчатой стены, вглядываясь в ночное марево, словно пытаясь убедиться, что это не обман, не очередная хитрость.       — Отступают… — тихо сказал он самому себе, почти не веря.       Рядом поднялся Хван, запыхавшийся, с полосой крови на щеке, и взглянул туда же.       — На сегодня всё. Но завтра они вернутся, — сказал он глухо, поправляя меч за спиной.       Тэхён молча кивнул. Он видел это много раз — враг никогда не уходит окончательно, если не получил то, за чем пришёл. И всё же эта передышка, даже короткая, была как глоток холодной воды после долгого бега.       Внизу, во дворе, гвардейцы уже собирали раненых и тушили факелы, чтобы не быть мишенью для стрел в темноте. Дым стлался по земле, смешиваясь с запахом крови и копоти. Тэхён задержал взгляд на линии горизонта ещё на мгновение, пока фигуры врагов окончательно не растворились в ночи. Только тогда он разжал пальцы, отпустив шероховатый камень стены, и спустился вниз, зная, что впереди будет короткий, беспокойный сон и новый день борьбы.

***

      День тянулся в привычной, почти вязкой тишине. Минхи сидела в библиотеке, среди запаха старых свитков и сухих чернил, задумчиво перелистывая страницы хроник. Она уже давно знала наизусть половину текстов, но всё равно приходила сюда почти каждый день. Здесь, в этом полумраке, было безопасно — никто не требовал от неё разговоров, улыбок или лишних вопросов.       Прошло уже две недели с того дня, как она в последний раз видела Тэхёна у реки. Первые дни сердце металось, выискивая его среди лиц на тренировочных полях или в толпе на дворе. Потом пришло странное, холодное притупление. Она свыклась с мыслью, что его нет… но всё равно приходила к реке, садилась на тот же камень и смотрела на тихую воду, словно надеясь, что он выйдет из-за поворота, как тогда.       Иногда, проходя по коридорам замка, Минхи улавливала обрывки разговоров отца с советниками. В редкие минуты дерзости она пробиралась ближе, прячась за колоннами, и прислушивалась к голосам — глухим, уверенным, иногда тревожным.       Сегодня, возвращаясь из библиотеки, она снова услышала знакомое низкое гудение голосов. Отец сидел в тронном зале вместе с несколькими советниками и посланником из дальнего гарнизона. Она осторожно остановилась за резной дверью, задержала дыхание, ловя каждое слово.       — …на севере большие потери, — произнёс один из советников, и тишина, последовавшая за его словами, ударила сильнее любого крика.       Минхи почувствовала, как что-то остро и холодно кольнуло в груди. Она не дослушала. Словно кто-то подталкивал её изнутри, она почти бегом бросилась в сторону библиотеки, едва сдерживая дрожь в руках. Дверь за ней закрылась, отрезав шум коридора, и только тогда она поняла, что в горле стоит ком. Глаза защипало. Она прижалась спиной к высокой полке и закрыла лицо ладонями. Перед мысленным взором — силуэт в боевых доспехах, его уверенная походка, взгляд, от которого сердце всегда начинало биться чаще.       «Потери на севере…» — слова снова и снова отзывались в голове, давя, как тяжёлый камень.       Минхи стояла, вцепившись пальцами в край полки, не в силах вдохнуть глубоко. Слова, подслушанные в тронном зале, зазвенели в голове, будто их выкрикивали прямо ей в лицо.              «Большие потери…» — не просто холодное сообщение о ходе войны, а приговор, за которым могли скрываться те, чьё имя она даже боялась произнести вслух.       Она не могла оставаться здесь, среди пыльных страниц и тишины. Воздух в библиотеке вдруг стал густым, душным, и она, не разбирая пути, выбежала в коридор, прижимая ладонь к губам, чтобы сдержать подступивший всхлип. Сквозь тёмные залы и длинные переходы, по лестнице вниз, к боковой калитке, что вела в сады, а оттуда — к той тропинке, по которой она всегда шла к реке.       Ветер трепал её волосы, цеплял края лёгкого платья, но она не замедляла шага, почти бежала, слыша только стук собственного сердца. Берег встретил её тихим плеском воды и запахом увядающей травы — лето уходило. Минхи опустилась на колени прямо у кромки, и холодная земля мгновенно промочила подол. Слёзы, сдерживаемые все эти дни, прорвались, и она, закрыв лицо руками, заплакала так, что сама испугалась силы этого рыдания.       — Вернись… — слова, сорвавшиеся с губ, были больше похожи на шёпот, но в них было всё — и мольба, и отчаяние, и бессильный гнев. — Вернись живым… я прошу тебя…       Она не знала, кому молится — речным духам, звёздам, небесам или просто ветру, что гулял по воде, но просила снова и снова, пока дыхание не сбилось, а плечи не начали мелко дрожать.       Вдруг ей показалось, что река слушает её. Вода колыхалась мягче, словно успокаивая, а над головой в просвете облаков пробился тусклый луч солнца. Минхи подняла взгляд, вытирая глаза тыльной стороной ладони, но пустота берега и тишина напомнили — он всё ещё там, далеко, где гремит война.       И от этого стало только больнее.       Минхи медленно поднялась с влажной земли, ощутив, как холод пробирает до костей. Сердце всё ещё стучало неровно, а глаза горели слезами, которые она поспешно пыталась скрыть. Едва переступив каменный порог замка, внезапно в воздухе прозвучал звонкий, пронзительный звон колоколов. Сердце сжалось в груди — это был зов к бою или возврат войска.       В тот же миг к замку донёсся глухой топот множества копыт, который быстро приближался, превращаясь в громкое, уверенное цоканье множества лошадей. Минхи застыла на месте, словно парализованная. В голове не было ничего, кроме одного страшного и одновременно светлого желания — увидеть его, Тэхёна, живым и невредимым.       Собрав всю волю в кулак, она рванула в сторону главной площади, не замечая, как платье мешало шагам и запутывалось под ногами. Каждый шаг был словно бросок навстречу надежде и страху одновременно. Её мысли были пусты — только одно повторялось в голове:              «Он должен быть там. Он должен быть жив».       Минхи, едва переступив площадь, остановилась, тяжело дыша и стараясь восстановить ровный вдох. Перед ней медленно проезжала гвардия — статные рыцари на уставших, покрытых пылью и грязью лошадях. Их доспехи были изодраны и местами в крови, с которой трудно было определить — своя это или вражеская. Каждое движение сопровождалось тихим скрипом металла и стуком копыт по каменной мостовой.       Толпа, собравшаяся вокруг, вздыхала с облегчением, бросая цветы и радостные возгласы, но рядом с ними тихо стояли телеги с покрытыми белыми тканями телами погибших. Минхи почувствовала, как сердце колотится, будто сейчас вырвется из груди. Она побежала вдоль улицы, взгляд её метался от одного рыцаря к другому, отчаянно пытаясь разглядеть знакомые черты, словно в каждом из них могла скрываться надежда. Она уже совсем забыла о посторонних взглядах, о том, что множество людей наблюдают за ней, когда отчаяние рвало душу на части. В голове звучал только один вопрос:        «Где он? Где мой Тэхён?»       Минхи ощутила, как вся та напряжённость и тревога накрывают её с новой силой — всё повторялось, словно страшный сон: слова отца, грохот воинов, но среди этого хаоса не было его. Желание закричать, позвать Тэхёна, вырвалось из глубины души, но вдруг легкое прикосновение к плечу прервало этот поток отчаяния. Она обернулась и встретилась с обеспокоенным взглядом Рури.       — Ох, святыня! — выдохнула Минхи с облегчением. — Ты напугала меня, Рури.              — Госпожа Минхи, вы совсем потеряли голову, — тихо сказала служанка. — Отец заметил, что вас нет, но госпожа Ханён сказала ему, что вы задержались в библиотеке. Нужно срочно возвращаться.       Страх быть пойманной отцом сковал Минхи, но она глубоко вздохнула, последний раз окинула взглядом воинов и сжала протянутую Рури руку. Вспышка ужаса и надежды переплетались в сердце, когда они помчались к замку.       — Я не нашла его, — прерывисто говорила Минхи, запыхавшись. — Его нет... неужели он погиб?       — Не думайте о плохом, госпожа, — пыталась успокоить Рури, хотя и сама едва верила в эти слова. — А если погиб, то сражаясь как герой — за вас, за страну.       Эти слова пронзили Минхи словно ток, но несмотря на внутреннюю боль, она не замедлила шаг, и вскоре они уже оказывались в безопасных стенах замка.       Они с Рури почти бегом поднимались по каменной лестнице замка, их шаги гулко отдавались в сводчатых стенах. Минхи всё ещё чувствовала, как сердце грохочет в груди, но теперь к этому стуку примешивался другой — страх того, что их отсутствие заметили. На каждом пролёте попадались слуги, которые с удивлением провожали их взглядом. Рури, не отпуская руки госпожи, шептала тихо и настойчиво:       — Держитесь ровно, госпожа. Если увидят вас с таким лицом, начнут расспрашивать.       Вскоре они миновали последний поворот, и коридор потянулся вперёд, ведущий к её крылу. Длинные окна с узкими рамами пропускали в полумрак мягкий золотой свет вечернего солнца, ложившийся полосами на пол. На фоне этого света её собственное отражение в стекле — с покрасневшими глазами и растрёпанными волосами — казалось чужим.       У дверей в её покои Рури остановилась, быстро поправила на Минхи накидку, чтобы скрыть следы слёз, и тихо сказала:       — Я пойду на кухню, скажу, что вы не голодны.       Минхи лишь кивнула, и служанка, поклонившись, удалилась в сторону бокового коридора. Минхи повернулась к своей двери, но шаги в глубине коридора заставили её замереть. Из тени, словно из засады, вышла Ханён. Её прямые плечи, медленный уверенный шаг и холодный взгляд сразу дали понять, что встреча будет неприятной.       Минхи уже почти дотянулась до дверной ручки, когда из полумрака коридора вынырнула фигура матери. Ханён остановилась прямо перед дочерью, сложив руки на груди.       — Ты снова бегала к реке, — сказала она негромко, но каждое слово было как удар по воздуху. — Думаешь, я не вижу, куда уходит твой взгляд, когда тебя нет за обедом?       Минхи выпрямилась, пытаясь придать себе невозмутимый вид.       — Я просто гуляла в саду, — ответила она, отворачивая глаза.       — Не лги мне, — голос Ханён стал жёстче, и она шагнула ближе. — У тебя слёзы на лице. Что случилось?       — Ничего… — выдохнула Минхи и попыталась обойти мать, но та преградила путь.       — Минхи, — в её голосе зазвучали тревожные нотки, — ты должна думать о свадьбе, должна достойно вести себя!       Девушка подняла глаза, и в них мелькнуло раздражение.       — Почему все вокруг решают, о чём я должна думать, а о чём нет?       Щёку обожгло — Ханён ударила её ладонью. Не сильно, но достаточно, чтобы мир на секунду качнулся.       — Потому что ты дочь Чон. И будущая королева не имеет права на подобные слабости.       Повисла тишина, только далёкие шаги стражи эхом доносились из-за поворота. Минхи стояла, тяжело дыша, и вдруг опустила взгляд.       — Простите, мама, — тихо сказала она. — Я… больше так не сделаю.       Ханён чуть смягчила выражение лица, но отступила в сторону, освобождая проход.       — Иди. Отдохни.       Минхи кивнула, открыла дверь и, не оглядываясь, скрылась в своих покоях, плотно прикрыв за собой створку.       Ханён шла по длинному коридору, и каждый её шаг отдавался тихим эхом под сводами дворца. Мысли метались, как птицы, попавшие в тесную клетку. В Минхи она всё чаще видела отражение самой себя — ту юную, пугливую девушку, которую когда-то выдали замуж по воле семьи. Но теперь сердце неприятно сжималось от тревожной догадки: неужели дочь уже полюбила кого-то другого? Или же она просто сломлена мыслью о скорой свадьбе и утратой свободы?       Дойдя до тронного зала, Ханён толкнула тяжёлые створки и вошла внутрь. Король Чжинму стоял у высокого окна, спиной к дверям, глядя куда-то за стены дворца, в закатное марево.       — Минхи нездоровится, — тихо начала Ханён, приближаясь. — У неё головная боль.       Чжинму обернулся, нахмурив брови.       — Погода сегодня тяжёлая, воздух давит… — сказал он, будто подтверждая её слова.       — Она, должно быть, утомилась, — добавила Ханён чуть мягче.       — Поручи Рури присмотреть за ней, — ответил король, переводя взгляд на жену. — Но учёбу прерывать нельзя.       — Ей нужен покой, Чжинму, — в голосе Ханён прозвучала скрытая мольба. — Девочка напугана.       Он прищурился, словно в её словах услышал нечто лишнее.       — От чего ей пугаться? Если и уроки для неё тяжки, как она станет справляться с обязанностями супруги?       Ханён приблизилась ещё на шаг.       — Вспомни, каким было моё сердце, когда меня посватали тебе, — её голос потеплел, но остался твёрдым. — Я дрожала от страха перед тем, что меня ждёт. Минхи ещё молода. Всё придёт со временем.       Король несколько мгновений молчал, рассматривая жену. В глубине его глаз промелькнула память о том дне, когда он впервые увидел её — совсем юную, с опущенным взглядом, тихую, но уже тогда притягательную. Он медленно протянул руку и провёл ладонью по её щеке. Ханён чуть вздрогнула от этого жеста — нежность мужа уже давно стала редкой гостьей в её жизни.       — Лишь с тобой, Ханён, я готов оставить спор, — произнёс он наконец. — Пусть она отдохнёт.       Она молча кивнула, опустив глаза. Чжинму снова повернулся к окну, а Ханён, задержав на нём последний взгляд, вышла из зала, неся с собой тягостное ощущение, что их дочь стоит на краю какой-то неизвестной тропы, по которой им уже не удастся её направить.

***

      Голова раскалывалась от пролитых на ночь слёз, и только утренняя прохлада, тянущаяся с открытого балкона, давала хоть какую-то силу открыть глаза. Минхи лежала в постели, слегка опершись затылком о резную спинку, не торопясь подниматься. Вчера вечером Рури сообщила, что король приказал подать завтрак прямо в покои и непременно напоить дочь целебным чаем от головной боли и простуды.       Минхи невольно поморщилась, вспомнив терпкий, горьковатый вкус, который она не переносила с детства. Но раз отец решил, что она больна, придётся пить — уж лучше так, чем позволить ему увидеть своё заплаканное лицо и задавать ненужные вопросы.       В тишине комнаты раздался мягкий стук в дверь. Рури, чуть приоткрыв створку, вошла неслышными шагами, неся перед собой большой поднос. На нём стояла чашка с дымящимся чаем, рядом — мёд в маленькой резной ложечке, свежий хлеб, пахнущий выпечкой, с едва выступающей из края тёплой начинкой, а на фарфоровой тарелочке лежали тщательно очищенные и тонко нарезанные ломтики яблок.       — Госпожа, ваш завтрак и чай, — тихо произнесла Рури, подойдя ближе.       Она аккуратно поставила поднос на низкий столик у кровати и, склонившись, помогла Минхи приподняться выше, поправив подушки.       — Я не больна, Рури, — устало проговорила Минхи, — не нужно лишний раз за мной бегать.       — Это указ короля, госпожа, — мягко возразила служанка и подала ей чашку. — Но я заварила вам другой чай. Успокаивающий, с мятой.       Минхи впервые за многие дни позволила себе слабую улыбку. Рури всегда понимала её с полуслова, всегда старалась смягчить приказы отца так, чтобы они не давили на сердце.       — Спасибо, моя дорогая Рури.       Щёки девушки порозовели, и она на мгновение отвела взгляд — от таких слов сердце у неё сжималось, будто от радости и тревоги одновременно. Для неё Минхи была не просто госпожой — почти сестрой, самой близкой душой в этих холодных стенах.       — Пойдёте к реке сегодня? — осторожно спросила она.       Минхи сделала глоток тёплого, мягкого чая, вдохнув свежий аромат мяты.       — Да… в последний раз, — сказала она негромко, но сама не поверила своим словам. Где-то в глубине уже знала: всё равно сорвётся снова.       — Будьте осторожны, госпожа, — тихо попросила Рури. — Идите лучше до обеда, как обычно.       Минхи лишь кивнула, глядя в чашку, словно пытаясь разглядеть в отражении ответ на вопросы, которые боялась задать самой себе. Рури, убедившись, что госпожа допила чай и приступила к завтраку, вежливо поклонилась и направилась к двери.       — Если что-то понадобится — позовите, — напомнила она, прежде чем исчезнуть за створкой, прикрыв её так тихо, что звук почти растворился в утренней тишине.       Минхи ещё несколько мгновений сидела на постели, слушая, как удаляются лёгкие шаги по коридору. Она дождалась, когда звуки стихли совсем, и лишь тогда, будто по тайному уговору сама с собой, сбросила с себя тёплое покрывало.       Сквозь открытую дверь балкона в комнату врывался прохладный ветер, пахнущий мокрой травой и чуть влажной землёй — предвестник того, что лето уже идёт на убыль. Минхи достала из шкафа лёгкий плащ нежно-серого цвета и накинула его поверх тонкой сорочки, запахнув так, чтобы ткань скрывала почти всё.       Она подошла к зеркалу и взглянула на себя — волосы, чуть взъерошенные после сна, она быстро убрала в свободный узел, чтобы ветер не мешал. Лицо было бледным, но глаза… в них горело то же упрямство, что всегда заставляло её идти туда, куда она решила, несмотря на запреты. Минхи прислушалась к коридору. Слуги, судя по звукам, были заняты где-то в другой части крыла. Она скользнула к двери, приоткрыла её ровно настолько, чтобы просунуть плечо, и тихо, почти бесшумно выскользнула наружу.       Её босые ноги в мягких комнатных туфлях не издавали ни звука, пока она шла по знакомому пути — мимо ниш с фарфоровыми вазами, вдоль ряда высоких окон, откуда уже пробивался солнечный свет.       Выбрав момент, она миновала боковой коридор, ведущий к винтовой лестнице, и спустилась на нижний этаж. Через боковую дверь в сад она вышла наружу, вдохнула полной грудью утренний воздух и двинулась по тропинке, что вела к реке. С каждым шагом сердце стучало всё быстрее — от предвкушения и от страха. Её «последний раз» начинался.       Она не знала, что Чжинму, оставив советника в тронном зале с кратким распоряжением, решил лично навестить дочь. После утренних докладов ему хотелось убедиться, что Минхи действительно отдыхает, а не упрямо продолжает заниматься назло его приказу.       Он шёл по длинному коридору второго этажа, и тишина здесь была почти храмовой — лишь мягкий шорох ковров под шагами и редкое потрескивание свечи в канделябре. Но на полпути, в самом конце коридора, его взгляд зацепился за лёгкий, почти невесомый силуэт в сером плаще.       Минхи.       Она бежала. Не торопливо шла, не спешила — именно бежала, цепляя край плаща и едва не спотыкаясь, будто спешила на встречу, о которой не должен знать никто. Холодная волна раздражения прокатилась по его телу. Сердце ударилось о рёбра, но не от тревоги — от гнева. Кто или что могло заставить принцессу так нарушать распорядок и приличия?       Чжинму прищурился, и в его взгляде сверкнуло то суровое пламя, перед которым дрожали даже старые советники. Он сделал шаг в сторону, скрываясь в нише между колонн, чтобы она не заметила его. Он не окликнул её. Зло, холодное и тяжёлое, накрыло его изнутри, но он решил: сначала он узнает, куда именно ведут её шаги.       Не спеша, но твёрдо, он двинулся следом. На поворотах он держался чуть в стороне, зная каждую тень, каждый угол, из которых можно наблюдать незамеченным. Минхи миновала боковой коридор, спустилась по узкой лестнице — и он, выдержав несколько секунд, сделал то же. Оказавшись в саду, она почти побежала по тропинке, ведущей к дальним воротам, откуда можно было выбраться в рощу.       Чжинму шагал за ней, как охотник за добычей, и в его лице не дрогнуло ни одной мышцы. Лишь в глазах нарастала мрачная тень. Роща осталась позади, и впереди показалась узкая тропа, уходящая к блеску воды между деревьями.       Река.       Он остановился в нескольких шагах от опушки, где из-за густой листвы открывался вид на её фигуру, спускающуюся к берегу. Он пока не вышел из тени. Хотел увидеть, что она здесь делает — и с кем.       — Где же ты, любимый мой… — почти проплакала Минхи, не громко, но достаточно, чтобы Чжинму расслышал. — Где ты, мой рыцарь?       Король, сжимая челюсти так, что скрипели зубы, вырвался из тени деревьев и быстрыми шагами оказался у старого моста. Каждый его шаг по мягкой земле казался ударом грома в тишине утреннего берега. Взгляд его был чёрным, тяжёлым, в нём не осталось и следа от мягкости, с которой он ещё утром собирался навестить дочь. Минхи не успела обернуться, когда он уже был рядом.       — Чон Минхи! — голос его прорезал воздух, резкий, как удар плетью. — Мерзавка! Как ты посмела обмануть своего отца?!       Она вздрогнула всем телом, капюшон окончательно сполз на плечи, а руки, которыми она только что прижимала траву к груди, бессильно опустились.       — Отец… — голос её дрогнул, но он не дал ей закончить.       — Кому ты слёзы льёшь? — он сделал шаг ближе, и тень от его фигуры легла на её лицо. — Снова начиталась своих сказок о рыцарях?! Думаешь, я слеп?!       Его рука, крепкая и холодная, как железо, схватила её за предплечье. Захват был таким сильным, что тонкая ткань плаща натянулась и жалобно зашуршала. Он резко рванул её на себя, и она едва не потеряла равновесие, выставив ногу, чтобы не упасть.       — Отвечай отцу, Чон Минхи! — его голос сорвался на рык. — С кем ты здесь встречаешься? Кого ждёшь?!       — П… прости, отец… п… прости… — слова вырывались обрывками, будто у неё перехватило дыхание. Сердце стучало в ушах, страх сковал каждую мышцу.       — Будешь сидеть под замком, пока не научишься слушаться! — он повёл её прочь от реки, таща за собой так, что камешки и ветки царапали её туфли.       Она пыталась идти в ногу, но шаг его был длинным и резким, и ей приходилось почти бежать.       — Ещё раз увижу, что ты ушла без разрешения, и я… — он сжал её руку так, что косточки запищали болью, а она невольно всхлипнула, чувствуя, как кожа под пальцами отца горит.       Но Чжинму не замедлил шага. В его ярости не было места жалости — только холодный, как сталь, приказ: подчиниться.       В коридорах замка их шаги отдавались глухо и тревожно, каждый удар каблуков Чжинму эхом резал тишину. Слуги, встречая их на пути, торопливо опускали глаза и жались к стенам, чувствуя ледяной холод его ярости. Минхи шла вприпрыжку, стараясь не споткнуться о подол, но пальцы отца всё так же мёртво сжимали её предплечье, и боль уже пульсировала под кожей.       У входа на этаж стояли два стражника, явно настороженные тем, как король вёл свою дочь. Чжинму резко толкнул тяжёлую дверь её покоев, втолкнув Минхи внутрь так, что она едва удержалась на ногах.       — Запереть, немедленно. — его голос был ровным, но в этой ровности звучала сталь. — Без моего разрешения никто не входит и не выходит.       В проёме, сбоку, показалась Рури — бледная, с перепуганными глазами. Она, кажется, уже собиралась спросить, что случилось, но король даже не дал ей открыть рта.       — Ты, Рури, — он повернулся к ней, — будешь приносить ей только еду. И ни слова лишнего. Если ослушаешься — вылетишь из замка.       Рури судорожно кивнула, прижав руки к груди.       — Да… ваше величество…       Чжинму ещё раз окинул дочь тяжёлым взглядом, в котором не осталось тепла.       — Ты наказана, Минхи. Запомни — я прощаю только один раз.       Он развернулся, и дверь с грохотом закрылась, за ней тут же щёлкнул тяжёлый замок. Минхи стояла посреди комнаты, чувствуя, как глухой звук засовов будто врезается в сердце. В окнах светило летнее солнце, но в покоях стало холодно, как зимой. А в коридоре за дверью тихо шуршали шаги Рури, которая медленно отходила, понимая, что её госпожа осталась в заточении.       Минхи стояла ещё несколько мгновений, глядя на тяжёлую дверь, словно надеясь, что засов щёлкнет обратно и всё это окажется злой шуткой. Но тишина давила, стены будто подступали ближе. Ноги подогнулись сами собой, и она медленно опустилась на колени, тонкие пальцы сжались в складки лёгкой ткани сорочки. Горячие слёзы, прорвавшись, потекли по щекам, капая на пол.       — Тэхён… — её голос сорвался на шёпот, будто она боялась, что кто-то за дверью услышит. — Тэхён, забери меня отсюда…       Она закрыла глаза, и перед внутренним взором тут же возник он — в потёртых доспехах, с упрямым взглядом и тихой улыбкой, той самой, что грела её больше, чем любое солнце.       — Пожалуйста… хоть ещё раз… — слова вырвались с рыданием, и она обхватила себя руками, как будто пыталась удержать изнутри все рвущиеся чувства. — Пусть это будет не последний день… пусть я ещё смогу выйти… увидеть реку…       За окном ветви дерева тихо шевелились от лёгкого ветра, и этот шорох напомнил ей о той тропинке, о холодке воды у берега… Но теперь между ней и рекой стояли толстые стены замка и тяжёлый приказ её отца. В груди защемило так, что стало трудно дышать. Она опустила голову, шепча его имя, как молитву, словно от этого зависела её свобода.

***

      Тэхён проснулся от шума в деревне: где-то кто-то громко смеялся, старушки спорили о цене на продукты, колокольчики с лошадей звенели в утреннем воздухе, а запах свежеиспечённого хлеба и дыма костров проникал в каждый уголок дома. Он медленно открыл глаза и осмотрел родные стены: простые балки, знакомый запах дерева и трав, расставленные аккуратно вещи — всё это напоминало о доме, о безопасности, о том, что здесь он может позволить себе хоть немного расслабиться.       Мышцы ещё ныли после долгих дней на границе, а кости казались скованными, но привычная усталость теперь казалась почти приятной — знак того, что он вернулся, и теперь, вынужден вставать. Выйдя из дома он подошёл к бочке с холодной водой, окунул руки и плеснул их на лицо. Лёгкое оцепенение ушло, и мысль о реке мгновенно оживила кровь в венах. Раз уж обед уже близился, может, он успеет?       Поправляя свежую белую рубашку, Тэхён схватил у старушки веточку мяты, жуя её, и поспешил к реке, пробираясь по знакомой лесной тропе, шаги были лёгкими, но сердцебиение отдавалось в висках. Добежав до недавно построенного моста, он знал: совсем немного идти до разрушенного, того самого, где они видели друг друга с Минхи. Живот скручивало от голода, но это теперь казалось неважным.       Он осторожно пробирался между кустами, задерживая дыхание, и увидел её. Минхи в сером плаще, плечи дрожат, слёзы струятся по щеке.       — Где же ты, любимый мой… — прозвучал её шёпот, пронзительный и хрупкий одновременно, и Тэхёну стало больно, словно меч пронзил грудь. — Где ты, мой рыцарь?       Это о нём?       Он уже собирался выйти из тени, чтобы подбежать, но вдруг в глазах вспыхнул яркий силуэт, и сердце упало в пятки: король, яростный, как буря, мчался к Минхи. Тэхён замер, присаживаясь в траву, и наблюдал, как отец, крича и сжимая её предплечье, тащит девушку прочь. Слышны были отдельные слова, отчётливо: она будет наказана, и никакие его силы сейчас не могли вмешаться.       Сердце сжалось, дыхание замерло, а в груди стучало чувство бессилия, отчаянной ярости и страха одновременно: что же делать?