часть 6. Если бы всё было иначе
22 августа 2025 г., 20:23
***
Тэхён шёл от реки медленно, будто боялся слишком быстро оставить за спиной тот миг, что стал для него откровением. В груди всё ещё звучали слова Минхи, тонкие, хрупкие, как трещина в стекле, но оттого ещё более болезненные и прекрасные: «где же ты, любимый мой?» Он не мог понять, действительно ли они предназначались ему, или же были всего лишь плодом его безумной надежды. Но затем, снова и снова, в памяти звучало другое её признание — «мой рыцарь» — и от этого сердце било в груди так неистово, будто стремилось вырваться наружу. Мир вокруг, кажется, исчез: шум деревни, запах свежескошенной травы, далёкий лай собак и звон кузнечных молотов — всё утонуло в сладкой и мучительной мысли о ней. Он возвращался к дому в полной рассеянности, пока вдруг за спиной не раздался знакомый голос: — Тэхён! Подожди! Тэхён остановился и медленно обернулся. На дороге, торопливо поправляя плащ, к нему бежал Чон Мун, улыбаясь своей обычной беззаботной улыбкой. — Откуда ты идёшь? — спросил он, слегка запыхавшись. — Да был на реке, — коротко ответил Тэхён, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — освежиться решил. — Хорошо, — кивнул друг, — правда, уже прохладно становится. Он чуть прищурился, словно что-то прикидывая, и вдруг оживился: — Слушай, не хочешь выпить? В харчевне сегодня будет весь народ. Даже сам командир Хван придёт! Тэхён замялся, на мгновение прикусил губу. Мысли ещё не отпустили его, и сердце отказывалось возвращаться в привычное русло. — Почему нет? — наконец сказал он, стараясь улыбнуться. — Но только по кружке пива или вина. Чон Мун громко рассмеялся и махнул рукой, будто отгоняя слова товарища. — Брось, Тэ! Одну кружку? Хван не примет такого, особенно после победы. Сегодня пьют по-настоящему. Пошли, я научу тебя! И, не дав возразить, он закинул руку Тэхёну на плечо и увлёк его в сторону окраины деревни. Туда, где старая каменная харчевня стояла будто бы с самого основания этих земель, тяжёлая, мрачная снаружи, но внутри наполненная запахами пряного супа, свежего хлеба и дешёвого вина. Обычно сюда приходили крестьяне после тяжёлого дня в поле, чтобы съесть похлёбку или согреться кружкой пива у очага, но сегодня всё было иначе. Сквозь приоткрытые окна уже вырывался гул голосов, звон смеха и доносившиеся звуки лютни, наигрывающей что-то резвое и почти воинственное. Площадка перед харчевней была усыпана снопами соломы, на которых сидели мужчины, запрокидывая кружки и споря о том, кто храбрее сражался у северных стен. Чон Мун с шумным восторгом распахнул дверь, и Тэхён сразу оказался в море горячего воздуха, густого запаха вина и хлеба, гулкого многоголосия. Где-то в углу полыхал огонь в камине, языки пламени прыгали по чёрным камням, а над ними на железных крюках висели котлы. Деревянные столы были плотно заставлены глиняными кружками, тарелками с хлебом и жареным мясом, и каждый новый вошедший встречался громким приветствием. Тэхён, переступая порог, почувствовал, как сердце понемногу возвращается к привычному ритму, а тревожные мысли начинают растворяться в этом шуме и свете. Деревянный пол харчевни гулко отозвался под сапогами, когда Тэхён и Чон Мун протиснулись сквозь толпу к длинному столу у камина. Здесь уже собрались десятка два рыцарей и солдат, их лица светились от выпитого вина и простого, мужского удовольствия — быть живым после битвы. Над головами клубился дым от факелов и жаровни, отовсюду доносился смех, гул голосов перекатывался волнами, и казалось, что стены дрожат от этой радости. — О, а вот и наш герой! — крикнул кто-то, хлопнув Тэхёна по спине так, что он чуть не подался вперёд. — Герой? — подхватил другой, — да если бы не он на той стене, половина из нас тут не сидела бы! Кто-то загремел кружкой, и в тот же миг к столу подошёл Хван — высокий, с суровым лицом, ещё не снявший кольчужный ворот и потому казавшийся ещё массивнее. Он держал в руках кружку, из которой вино плескалось прямо на пол, но, похоже, его это не заботило. Его голос, гулкий и властный, перекрыл шум: — Ким Тэхён! — он произнёс имя твёрдо, будто клеймил. — Ты молодец. На северной стене ты стоял как настоящий воин. Не дрогнул, не отступил, а когда рухнули ворота, ты был первым, кто ударил врага. Гул одобрения прокатился среди собравшихся, кружки поднялись в воздух, кто-то крикнул «Да здравствует Тэхён!», и смех снова заполнил зал. Чон Мун сиял рядом, толкал локтем в бок, будто говоря: «Видишь, я же говорил». Тэхён же ощущал странное тепло — и от вина, и от похвалы, и от мужского братства, но в глубине души оставалась щемящая тоска. Перед глазами стояла не стена крепости, не враги и даже не кровь на камнях — а тонкая фигура в сером плаще у реки, слова, обращённые в пустоту, которые он случайно услышал. А вокруг шумело веселье. Мужчины вспоминали, как один упал с лестницы и сломал копьё, а потом всё равно встал и дрался дубиной; другой хвастался, что убил троих одним ударом; третий, уже едва держась на ногах, клялся, что слышал, как сам ветер подсказывал ему, куда бить. Смех, ругань, тосты — всё сливалось в один безумный хор, который мог существовать только в такие вечера: после победы, когда жизнь казалась особенно сладкой и короткой. Хван снова поднял кружку: — За тех, кто выжил. И за тех, кого больше нет. Гулкие голоса смолкли на миг, кружки стукнулись, вино пролилось на стол, и тишина, густая и тяжёлая, нависла над залом. Но стоило первому смеяться сквозь горечь, как шум вновь вернулся. Тэхён поднял свою кружку вместе со всеми, пригубил вино, но вкус его казался чужим, будто смешанным с горечью сердца. Огромный стол скрипел под тяжестью кувшинов и блюд — тушёное мясо, ломти хлеба, тарелки с похлёбкой, что быстро остывала, пока мужчины тянулись больше к вину, чем к еде. Хван сел напротив Тэхёна, поставив кружку так резко, что брызги разлетелись по столу, и заговорил уже не так торжественно, а почти доверительно, словно сидели они не среди десятков воинов, а наедине. — Скажи мне, Тэхён, — начал он, понижая голос, — что чувствовал, когда впервые ударил врага насмерть? Не дрогнула ли рука? Тэхён слегка замялся, провёл ладонью по кружке, опустил взгляд. — Честно? Я ничего не чувствовал. Не было времени. Только шум, крики, звон железа. Он ударил первым, я лишь ответил. Потом… потом было странно. Будто тишина внутри. — Вот именно, — резко усмехнулся Хван, — тишина. Не страх, не радость. Просто пустота. И так будет всегда. Привыкай. — Ты пугаешь парня, — вмешался Чон Мун, захмелевший уже заметно. Он хлопнул ладонью по плечу Тэхёна и добавил: — Зато, Хван, у него хватило духу стоять там, где другие бы сбежали. — Ха! — Хван хмыкнул и залпом допил кружку. — Храбрость — это не то, что у тебя есть, а то, что ты делаешь, когда выбора нет. За соседним краем стола разговор уже шёл о другом. Двое спорили, кто первым вломился в стан врага, третий уверял, что видел, как по стене летел горящий факел и чуть не поджёг самого командира. Все смеялись, перебивая друг друга, и этот шум вливался в паузы их разговора. — Слушай, Тэхён, — снова заговорил Хван, чуть смягчившись, — если захочешь продолжить службу с нами, я тебя возьму в свой отряд. Там люди нужны не только с силой в руках, но и с головой на плечах. Ты показал, что умеешь думать в бою. — Он умеет думать и вне боя, — усмехнулся Чон Мун, — вот только думает всегда слишком много. Тэхён лишь качнул головой, чувствуя, как от этих слов в груди поднимается что-то горькое и сладкое одновременно. Слишком много… да, возможно. Слишком много — о ней. Тэхён замер на мгновение, будто слова Хвана не сразу дошли до сознания. Предложение командира, человека, которого уважали все — от мальчишек-оруженосцев до старших офицеров, — звучало как награда, как признание. Сколько раз он бросался в бой, сжимая зубы до крови, и всегда возвращался лишь с усталостью и шрамами. Сколько раз видел, как хвалят других, как упоминают имена товарищей на сборах, а его заслуги оставались лишь в памяти тех, кто был рядом в тот миг. Наконец-то заметили. Мысль ударила сильнее вина. Он поднял взгляд на Хвана, и сердце его затрепетало непривычным огнём. Приятно — даже слишком — знать, что не зря стоял на стенах, что не зря рисковал. Командир, человек, в чьих глазах отражалась сама война, признал в нём не просто солдата, а воина, достойного доверия. Но вместе с этим пришло другое — тяжёлое, вязкое, как тень. Принять предложение значит привязать себя к службе, к приказам, к войне. Это значит — всё дальше уходить от той тихой мечты, что зовёт его к реке. К светлой улыбке, к голосу, что звучал в его сердце яснее любого военного приказа. Я нужен им… но я хочу быть нужен ей. Тэхён чуть прикусил губу, отвёл взгляд к столу, будто разглядывал узор на деревянной кружке. Он не дал ответа сразу, позволив шуму харчевни прикрыть его молчание. Вино и смех глушили внутреннюю бурю, но внутри он чувствовал, что выбор придётся сделать очень скоро. Тэхён поднял кружку, будто собираясь отпить, чтобы выиграть мгновение для ответа. Вино жгло губы, но ещё сильнее жгли слова, что так и рвались сорваться: согласиться, чтобы снова ощутить ту волну гордости, которую вызвало признание Хвана. Но он удержался. — Командир, — начал он медленно, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, — для меня великая честь услышать это от вас. — Он опустил кружку на стол, скользнув взглядом по лицам мужчин, которые уже смотрели на него с уважением. — Сражаться рядом с вами было испытанием, которое я не забуду, и я благодарен судьбе за то, что вышел живым из тех стен. Хван прищурился, слегка наклонившись вперёд, будто ждал продолжения. — Но, — Тэхён выдержал паузу, чувствуя, как в груди туго стягивается невидимая верёвка, — прежде чем принять столь важное решение, я хочу убедиться, что готов посвятить себя этому полностью. — Он позволил себе лёгкую улыбку. — Не каждый день мне предлагают войти в такой отряд. Я не хочу дать обещание впустую. За столом раздались одобрительные смешки, кто-то хлопнул его по плечу. — Молодец, парень, всё с умом! — крикнул Чон Мун. Хван же не засмеялся. Он всмотрелся в Тэхёна, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Верное слово, — произнёс он. — Но знай, я запомню тебя. И когда снова соберу людей, первым делом вспомню о тебе. Тэхён кивнул, не позволяя себе показать, как сильно дрогнуло сердце от этих слов. В шуме голосов, среди запаха вина и хлеба, в жаркой тесноте харчевни он впервые почувствовал себя не просто частью толпы — его заметили.***
Они вышли из душной харчевни, где пламя факелов полыхало над столами, где смех и громкие тосты перекатывались гулом по каменным стенам. Снаружи их встретил ночной холод — свежий и резкий, словно нарочно, чтобы вытрезвить тех, кто задержался за кружками вина. Воздух был наполнен запахом влажной земли, далеких костров и чуть сладковатым ароматом цветущего сада. Небо над ними раскинуло бескрайний шатёр звёзд, и в этом спокойствии, среди чужого веселья и пьяного шума, вдруг родилась мысль, такая дерзкая, что даже самому Тэхёну стало не по себе. Но вино согрело кровь, вытолкнув на поверхность храбрость, которая иначе бы так и осталась запертой в груди. — Мун, помоги мне кое с чем, — резко произнёс он, почти не глядя на товарища. Чон Мун, шагая следом, лениво потянулся и только буркнул: — С чем? Тэхён остановился, повернул к нему лицо и, не сбавляя тона, будто говорил о чём-то обыденном, выдохнул. — Подсади меня на балкон королевского замка. Мун поперхнулся воздухом, его глаза округлились, и он едва не потерял равновесие. — Ты что, спятил?! На кой чёрт тебе туда лезть?! Тэхён уже делал шаг вперёд, к тропе, ведущей к реке, его решимость была так явна, что спорить казалось бесполезно. — Так поможешь или нет? — Чёрт тебя побери… — Мун оглянулся, словно ища поддержки в темноте, но потом раздражённо сплюнул. — Ладно. Пойдём. Они пошли быстрым шагом, и Мун всё время догонял его, будто боялся отстать, боялся остаться один в этом безумии. Его раздражение мешалось со страхом, но любопытство уже жгло изнутри. — Ты что, хочешь своровать что-то из покоев? — наконец выдохнул он, стараясь говорить как можно тише. — Тебя же убьют! — Пока что не своровать, — Тэхён даже не обернулся, его голос был твёрдым, и Мун почувствовал, что спорить бессмысленно. — А увидеть ту, которая своровала кое-что у меня. Озарение озарило лицо Муна так резко, что он даже оступился на корнях старого дерева. — Госпожа Минхи? — он задохнулся от собственной догадки. — Она своровала у тебя что-то? Не верю. — Своровала, — глухо сказал Тэхён, — моё сердце. — Ты сумасшедший! — Мун резко остановился, но тот лишь шёл дальше. — Закрутил с принцессой?! — Не крутил я ничего, — Тэхён обернулся впервые, и его глаза в тусклом свете луны горели так, что Мун невольно отшатнулся. — Мы познакомились случайно у этой реки и тайно виделись здесь. А сегодня… — он сжал кулаки, и голос дрогнул, — она искала меня, а король Чжинму застал её и запер. Мун выругался сквозь зубы. — Ты точно спятил. Если тебя увидят, будешь висеть на главной площади весь синий, с петлёй на шее, — прошипел он, но Тэхён только фыркнул, будто эти слова ничего не значили. Они замолчали и дальше шли почти без слов. Только ветер перегонял листву по тропинке, только редкие ночные птицы отзывались эхом, только гулкая тишина замка впереди будто звала их ближе. Тропинка, ведущая от реки, была слишком знакома Тэхёну — именно по ней она, Минхи, всегда прибегала сюда. Теперь каждый её шаг в его воображении накладывался на их собственный, и от этого сердце билось ещё быстрее. И вот уже впереди возвышался силуэт королевского сада — тёмного, строгого, но будто хранящего свои тайны. Над кронами деревьев виднелся тот самый балкон, который и был целью безумной затеи. Луна серебрила резные перила, и они, словно маяк, манили к себе. — И как же ты залезешь сюда? — шёпотом спросил Мун, когда они подошли к воротам. Тэхён, ступая на цыпочках, осторожно толкнул створки сада. Скрип раздался глухо, но не слишком громко. Они проскользнули внутрь, и холодная тишина окутала их. Каменные дорожки, клумбы с розами, влажные от росы, и старые деревья, склонившие ветви, скрывали их от чужих глаз. Подойдя к стене, оба подняли головы. Балкон возвышался над ними, далёкий, но достижимый. — Подсадишь меня до этого крюка, — Тэхён показал пальцем на железный выступ, вбитый в кладку, — а дальше по камням попробую. Мун выдохнул так, будто согласие стоило ему целой жизни. — Держись левой стороны. Там больше выступов. Если за балкон зацепишься, считай уже перелезёшь. Они переглянулись, и в этом взгляде было всё: отчаянная вера одного и неверие, граничащее с паникой, другого. Камень оказался холодным и влажным от ночной росы. Когда Чон Мун, скрипнув зубами, подсадил друга к крюку, Тэхён с силой вцепился в ржавое железо, чувствуя, как под кожей тут же выступает боль от натуги. Пальцы скользнули, но он упустил хватку, и дыхание вырвалось сквозь зубы хриплым рывком. Мун внизу застывал в полутьме, прижавшись к стене, словно хотел стать её частью. Его глаза следили за каждым движением Тэхёна, и страх за друга не давал ему дышать ровно. Тэхён подтянулся, отыскивая ногой первый выступ. Камень осыпался под подошвой, но он удержался, сжавшись в кулак всем телом. Теперь каждое движение было размеренным, каждое усилие просчитано. Левой стороной стены, как и советовал Мун, действительно тянулись крошечные выпуклости, и Тэхён переходил от одной к другой, скользя по кладке. Его ладони горели от напряжения, а дыхание становилось прерывистым, но в груди жила одна лишь мысль: наверху — она. Сердце грохотало так громко, что казалось, его услышат стражники на других концах сада. Луна раз за разом скрывалась за облаками, и только в эти секунды Тэхён позволял себе вдохнуть глубже, будто тьма на миг становилась его союзником. Мун внизу шептал что-то бессвязное, одними губами — то ли молитву, то ли ругательства. — Чуть выше, Тэ, держись… левее… — его голос был почти беззвучным. Наконец, пальцы Тэхёна нащупали край каменной резьбы под балконом. Он подтянулся, мышцы на руках взвыли от боли, в висках стучало, словно молот бил по черепу, но он не отпускал. Ногти впились в шероховатую поверхность, и рывком, едва не сорвавшись вниз, он ухватился за нижнюю перекладину перил. Балкон был близко. Ещё один рывок — и он сможет закинуть локоть, зацепиться крепче. Но в эту же секунду где-то справа щёлкнула подошва стражника, и по саду прошёл отдалённый звук шагов. Мун замер внизу, вытаращив глаза, поднял руку, предостерегая его. Но Тэхён уже не мог остановиться: или наверх, или вниз, навстречу смерти. Он втянул в себя воздух, готовясь к решающему рывку. И влез. Тэхён с глухим стуком упал на холодный каменный пол балкона, едва успев подтянуть ногу и зацепиться локтем за край. В лёгких не хватало воздуха, дыхание рвалось короткими толчками, а сердце грохотало так, что казалось — оно вот-вот прорвёт грудь. Он не понимал, от чего оно колотится сильнее: от безумного подъёма по отвесной стене, от безрассудства, в которое он позволил себе ввязаться, или от того, что совсем рядом — за этой тонкой дверью — была она. Холод камня остудил разгорячённое тело, но внутри продолжала бушевать жара, и чем тише становилась ночь, тем явственнее он слышал собственные удары сердца. Тэхён уже поднялся на локти, собираясь осторожно встать, когда створка балконной двери дрогнула. Сначала едва заметно, как будто её коснулся лёгкий ветер, но потом медленно, нерешительно, с лёгким скрипом приоткрылась щель. Минхи, услышав странный шум, который ей почудился падением, в страхе накинула на плечи тонкую шаль. Она подумала о птице, случайно ударившейся о балкон, или о ветке, слетевшей с дерева, но когда в полоске света увидела его силуэт, дыхание остановилось, а мир вокруг будто исчез. — Тэхён!.. — вырвалось у неё шёпотом, но в этом звуке было столько потрясения и нежности, что её ноги сами понесли её вперёд. Она бросилась к нему, упала на колени рядом, и в её движении не было ни капли колебания. Он поднял палец к губам, успевая едва слышно прошептать: — Тише, госпожа, нас не должны услышать. Но её взгляд был прикован только к нему, к его глазам, к растрёпанным волосам, к телу, ещё дрожащему от напряжения. Минхи не верила своим глазам — он здесь, её Тэхён, не сон, не мираж, не воспоминание, а живой, настоящий. Она протянула руку и коснулась его лица, осторожно, как будто боялась, что он исчезнет от её прикосновения. Под пальцами ощутила шероховатый след ещё не зажившего пореза, и это ощущение прожгло её сильнее любого слова. — Откуда ты здесь?.. Я что, сплю?.. — голос дрогнул, а привычное «вы» само собой растворилось, уступив место искреннему «ты». — Я залез по стене, — ответ прозвучал спокойно, но глаза выдавали волнение. — Простите мою наглость. Я не мог иначе. У Минхи перехватило дыхание. Он лез ради неё. Рисковал ради неё. Внутри всё сжалось и тут же расправилось волной тепла. — Главное, что ты цел, — её голос стал тише, почти шёпотом. — Здесь так высоко… Она подняла взгляд и столкнулась с его глазами. Мгновение длилось бесконечно, в нём не было ни слов, ни мыслей, только этот огонь, который прожигал обоих. И вдруг ему показалось, что её касание до щеки жгло сильнее, чем сама рана, а от близости её дыхания кружилась голова. — Ты воевал? — прошептала она, не отрывая взгляда. Он кивнул, глаза на мгновение затуманились воспоминаниями, и голос был ровным, но с оттенком боли: — Да… мы обороняли крепость на границе. Было тяжело. Много наших товарищей… — он замолчал, сжимая кулаки, словно пытаясь удержать бурю чувств внутри. — Я видел, как они падали, и чувствовал бессилие, когда не мог спасти каждого. — Мне жаль… — шепнула она, — я… не могу даже представить, как это. Он улыбнулся ей слабой, почти грустной улыбкой, и в голосе прозвучала теплая нота: — Но я выжил. Это всё, что имеет значение. Минхи чуть прижалась ближе, присаживаясь рядом полностью, плечо к плечу, и Тэхён почувствовал, как её тепло наполняет его холодное от воспоминаний сердце. Его рука осторожно коснулась её, и в этом простом прикосновении было столько доверия, столько невыраженной нежности. — Я… боялась, что ты погиб, — призналась она тихо, почти для себя, но он услышал. — Я тоже боялся, что никогда больше не увижу вас, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Но теперь… я здесь. Простите, что не попрощался. Вы ждали? — Ждала, — призналась она без колебания. — Каждый день ходила к реке. Его пальцы мягко перехватили её ладонь, которой она снова потянулась к нему, и он поднёс её к губам. Одним за другим он коснулся её пальчиков, словно благодарил каждый отдельно за то, что они тянулись к нему, за то, что она ждала. От этих поцелуев внутри неё будто разливались искры, каждая прожигала сердце, и от счастья она не могла сдержать дрожи. Он отстранился лишь на миг, но руку её не отпустил, прижимая её ладонь к своей щеке. — Спасибо, мой ангел, — сказал тихо, и в этих словах было больше, чем в длинных признаниях. Щёки Минхи заалели, и даже в бледном свете луны он видел, как она смущена, как сияет её лицо в темноте. Он смотрел и не мог оторваться: до чего же прекрасна. Она опустила глаза, но тут же снова подняла их к нему: — Я наказана. Теперь не смогу прийти к реке. Отец застал меня там… и запер. Тэхён нахмурился, но его голос был твёрдым: — Тогда я буду приходить к вам. Когда захотите — просто скажите, и я заберусь сюда снова, — сказал он, голос спокойный, но в нём звучала твёрдая решимость. Минхи задержала дыхание, взгляд её метался между удивлением и тревогой. — Это опасно, Тэхён, — произнесла она, делая паузу, словно пытаясь осознать сказанное. — Я до сих пор не верю, что ты поднялся сюда сам… и стража не поймала тебя. — В саду было тихо, — ответил он с лёгкой улыбкой, и эта улыбка заставила сердце Минхи биться быстрее. — Мой товарищ помог мне зацепиться за крюк, а дальше само пошло. — Товарищ? Он знает о наших встречах? — брови Минхи чуть приподнялись, в голосе звучало лёгкое волнение. — Знает мало, но ему можно доверять. Он подумал, что я захотел украсть ваши драгоценности. Минхи чуть прищурилась, не сдержав лёгкий смешок. — Теперь он будет думать, что ты вор. — Нет, — с улыбкой сказал Тэхён, — я сказал, что иду не воровать. — Его взгляд поймал её глаза, и внутри Минхи что-то трепетало от этой глубокой, искренней уверенности. — Просто увидеть ту, которая своровала кое-что у меня. Минхи нахмурила брови, не понимая, о чём он говорит. — Я? Позволь узнать, что же я украла? — её голос дрожал, готовый спорить с любым его словом, ведь никогда бы она не взяла чужого. Тэхён на мгновение замолчал, улыбка его смягчилась, и тогда, почти шепотом, он сказал: — Моё сердце, госпожа. Мои мысли, мою душу. Вы украли это. Минхи замерла, и время будто остановилось. Ветер шептал в кронах деревьев, луна мягко освещала их лица, и в её груди трепетало чувство, которое трудно было назвать словами: одновременно восторг, удивление и странное тепло, будто кто-то нежно коснулся самой души. Тэхён тихо улыбнулся, глядя на растерянное лицо Минхи. — Минхи, — сказал он мягко, взяв её ладонь и прижав к своему сердцу. — Я не шучу, я не мечтаю. Вы украли каждое моё утро, каждый вдох, каждый день я думаю о вас. Минхи не могла оторвать взгляд от его глаз: они были глубоки, как ночь над королевским садом, и в них таилась искренность, которая не требовала слов. — Но… — начала она, голос дрожал, — как… как это возможно? Я же принцесса, а ты… воин. Мы… — она сбилась, смущение и удивление смешались в её голосе. — Мне всё равно, — ответил Тэхён, не отводя взгляда. — Я знаю, кто я и кто вы, но никто не сможет заставить меня перестать чувствовать то, что я чувствую. Минхи медленно всмотрелась в него, и сердце её билось так, что, казалось, слышно было даже в тишине ночи. Она прикоснулась к его щеке, осторожно, почти боясь, что это может быть иллюзией. — Ты… правда говоришь это? — её голос был тихим, но решительным, и в нём проскользнул страх, смешанный с надеждой. — Правда, — тихо подтвердил Тэхён, улыбка его становилась ещё теплее, и он приблизился чуть ближе, словно в каждом движении говорилось: «Я здесь. Я твой». Ночь обволакивала их своим бархатным покровом, и даже звёзды, казалось, притаились в вышине, затаив дыхание в ожидании этого мгновения. Тэхён сидел так близко, что Минхи чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань рубахи, слышала неровный ритм его сердца, стучавшего в унисон с её собственным. Он медленно поднял руку, и она замерла, наблюдая, как его пальцы — грубые от меча, но невероятно нежные в этот миг — приближаются к её лицу. Первое прикосновение было подобно падению лепестка: тыльная сторона его ладони едва коснулась её щеки, скользнула вдоль линии скулы, оставляя за собой след из мурашек. «Он дрожит», — осознала Минхи с удивлением. «Совсем как я…» «Если она оттолкнёт меня сейчас — я умру», — пронеслось в его голове. Его дыхание смешалось с её, тёплое, с лёгким ароматом вечернего чая и чего-то неуловимо мужского. Она закрыла глаза, когда его лицо приблизилось, чувствуя, как её собственные губы непроизвольно приоткрываются в ожидании. Он пах лесом и чем-то тёплым, как пряный мёд. Первое касание было настолько лёгким, что больше походил на мираж. Его губы лишь коснулись её — сухое, почти невесомое прикосновение, длившееся не больше взмаха крыльев колибри. Но даже этого хватило, чтобы её тело застыло, и она ухватилась за его рубашку, ощущая под пальцами напряжённые мышцы. Тэхён отстранился на миллиметр, давая ей возможность отступить. Когда она не сделала ни шага назад, а лишь глубже вцепилась в его грудь, он издал тихий, почти бессознательный звук где-то в глубине груди — нечто среднее между стоном и вздохом облегчения. Второе прикосновение уже не было вопросом. Его губы накрыли её с нежностью, но уже с уверенностью — верхняя губа скользнула вдоль её, нижняя мягко захватила её собственную. Минхи ответила инстинктивно, копируя его движения: легонько обхватила его губу, услышав, как он резко втягивает воздух через нос. «Так вот каков он на вкус…», — пронеслось в её голове, пока её губы автоматически хватали его, ощущая их текстуру — чуть шершавые от ветра, но невероятно тёплые. Тэхён ответил на её робкое исследование, медленно втягивая её нижнюю губу между своих, слегка посасывая, заставляя её издать первый тихий стон. Его руки скользнули к её шее, притягивая ближе, пока не стало слишком тесно. В груди что-то болезненно сжалось, а затем взорвалось тысячей искр, разлетевшихся по всему телу. Она была уверена, что это невозможно — чтобы простое прикосновение могло быть таким… всепоглощающим. «Боги… это и есть поцелуй?..» — пронеслось в её голове, и мир вокруг словно расплылся, оставив только его дыхание и тепло его губ. Это был её первый опыт, и он совсем не походил на те сладостные, напыщенные описания, что встречались в книгах. Никаких красивых слов, никаких изысканных поз — лишь дрожь в коленях, учащённый стук сердца и безумное ощущение, что земля уходит из-под ног. Минхи чувствовала, как её пальцы судорожно вцепились в его плечи, будто в единственную опору, иначе она упала бы. Она сидела, но её качало, словно в бездне, и только он удерживал её. «Как это может быть так приятно?.. Почему я не хочу оттолкнуть его?..» — мысли путались, сердце билось всё быстрее, а внизу живота рождалось странное, новое чувство, лёгкое и жгучее, будто сотни бабочек расправляли крылья внутри неё. Их языки встретились не сразу — сначала он лишь провёл кончиком вдоль её нижней губы, заставляя её вздрогнуть. Когда она инстинктивно приоткрыла рот шире, он повторил движение, на этот раз проскользнув внутрь. Минхи никогда не представляла, что может чувствовать что-то подобное. Его язык скользил по её с такой осторожной настойчивостью, исследуя, пробуя, словно он хотел запомнить каждый её уголок. Когда он коснулся её собственного языка, волна жара прокатилась по всему её телу, заставив пальцы непроизвольно вцепиться в его волосы. «Она такая сладкая…», — думал Тэхён, теряя остатки самообладания. Тэхён медленно отстранился от Минхи, позволяя им обоим перевести дыхание, но их взгляды остались связаны невидимой нитью трепета и желания. Он поднялся на ноги, осторожно поднимая и её за руку, словно боясь сорвать хрупкое равновесие между ними. Минхи, чуть колеблясь, всё же отпустила страх и позволила ему вести себя, поддерживая лёгкий контакт ладонью с его плечом. Их губы едва встретились снова, и Тэхён тут же отстранился, сердце колотилось в груди, будто он совершил запретное. Он ощущал, как легко мог бы увлечься дальше, и потому заставил себя остановиться. — Простите… я не должен… — слова вышли хрипло, и он уже собирался отойти, отпустить её плечи. Внутри жгло ощущение вины: нельзя касаться её так близко, нельзя давить. Но не успел он повернуться, как Минхи перехватила его движение. Её пальцы судорожно вцепились в рубашку на его груди, потянули вниз, ближе к себе, не позволяя уйти. Тэхён замер. Он привык быть тем, кто сдерживает, кто защищает — и вдруг понял, что в эту секунду не он держит её, а она держит его. Не он давит — она сама выбирает. В груди разлилось ошеломляющее тепло, и мир будто изменился: её решимость, её трепетный жест говорили больше, чем могли бы слова. Тэхён осторожно провёл ладонью по её покрасневшей щеке, касаясь скулы и мягко сдвигая прядь волос за ухо. Его взгляд был глубоким, проникновенным, в нём читалась нежность и желание одновременно — желание быть рядом и защищать, и трепет от того, что она — рядом с ним. Минхи наклонилась ближе, чувствуя тепло его пальцев, и в ответ слегка положила руки на его грудь, ощущая силу сердца, которое так недавно обещало ей всю преданность. Они стояли рядом, едва дыша, но напряжение между ними ощущалось острее, чем любой бой. Тэхён осторожно приблизился, его руки обвили талию Минхи, и она почти инстинктивно прислонилась к нему, позволяя губам снова встретиться. Этот поцелуй был уже другим: уверенным, чувственным, с лёгкой настойчивостью, в котором смешались нежность и долгожданная страсть. Минхи смело ответила на его прикосновение, руки её скользнули по его плечам и шее, ощущая тепло и силу Тэхёна. Он слегка наклонил её к себе, поддерживая её спину, позволяя себе касаться, исследовать, но всё ещё с той самой осторожной любовью Они стояли в почти идеальной тишине, позволяя моменту растянуться: лёгкий ветер трепал её шаль, запах трав из сада смешивался с ароматом его кожи, а сердце билось в унисон. Они теряли счёт времени, целуясь то нежно, почти целомудренно, то с внезапными вспышками страсти, когда зубы слегка задевали губы, а дыхание становилось прерывистым. Тэхён отстранился на мгновение, их губы разомкнулись с тихим влажным звуком, оставив между ними тонкую ниточку слюны, блестящую в лунном свете. Его дыхание было горячим и неровным, когда он прижал лоб к её, закрыв глаза, словно боясь увидеть в её взгляде отторжение. — Я… люблю вас, мой ангел, — прошептал он, и каждое слово далось ему с трудом, голос дрожал, как тростинка на ветру. Его пальцы непроизвольно сжали её крепче, впиваясь в ткань платья. Минхи замерла. Глаза её расширились, губы — ещё влажные от его поцелуев — слегка приоткрылись. На миг Тэхён испугался, что совершил ошибку, но затем… Она улыбнулась. Нежно, робко, но так искренне, что его сердце перевернулось в груди. Её руки обвили его шею, пальцы запутались в его волосах. — И я… тоже люблю тебя, — прошептала она в ответ, и её голос звучал как весенний ручей — звонко, чисто, наполнено. Тэхён не смог сдержать стон, когда её губы снова нашли его. На этот раз поцелуй был другим — уверенным, страстным, лишённым прежней робости. Их губы ещё несколько мгновений оставались сплетёнными, будто сама ночь не желала отпускать их. Но дыхания не хватало, и Тэхён, с усилием оторвавшись от её губ, замер в опасной близости — их лбы соприкоснулись, дыхание смешивалось, горячее, сбивчивое. Никто не решался сделать первый шаг назад. Минхи чувствовала, как горят её щёки, и опустила взгляд, но пальцы не отпускали его рубашку. Он тоже не убрал рук с её талии, словно боялся, что если разожмёт ладони, всё исчезнет. — Я… — голос Тэхёна дрогнул, и он тихо усмехнулся, почти беспомощно. — Я не верю, что это правда. Наверное… я умер и попал в рай. Минхи приподняла глаза и, несмотря на смущение, улыбнулась так, что сердце его пропустило удар. — Если это рай… то я… — она запнулась, щеки её заалели ещё сильнее, — я не хочу его покидать. Тэхён всмотрелся в неё, и в его взгляде сияло восхищение. — Вы… прекраснее любой мечты, Минхи, — произнёс он почти шёпотом. — Я даже мечтать не смел о том, что смогу прикоснуться к вам так близко. Она прикусила губу, отчаянно пытаясь скрыть дрожащую улыбку, и ответила совсем тихо: — А я и не думала, что смогу почувствовать себя такой… живой. Его пальцы чуть сильнее сжали её, и на секунду он закрыл глаза, словно боялся, что одно неверное движение разрушит всё. Между ними снова воцарилась тишина — тишина, в которой стучали только их сердца, и в которой каждое слово становилось откровением. Они стояли друг перед другом, и казалось, что весь мир замер, оставив их одних в этом тихом ночном уголке замка. Взгляды переплелись, глаза в глаза, и каждый вдох отдавался лёгкой электрической дрожью по всему телу. Тэхён терял дыхание уже в сотый раз за эти минуты, ощущая, как сердце бьётся слишком быстро, когда Минхи мягко прижала голову к его груди и осторожно, почти робко, обняла ближе. Он ответил на её движение, аккуратно прижимая её к себе, пальцы легко скользнули по её волосам, словно желая сохранить этот момент вечности. — Я хочу быть с тобой, Тэхён, — прошептала она, голос дрожал, наполненный решимостью и теплом. Он улыбнулся, и в этом простом жесте звучала вся его нежность и обещание, почти шепотом ответил: — Я придумаю что-нибудь, мой ангел. Обещаю. Их магию внезапно прервали тихие голоса из сада. Стражники, кажется, пытались не уснуть на посту, обсуждая свои обязанности, хотя слов было почти не слышно. Минхи напряглась, и Тэхён, заметив её смятение, тихо приобнял её ещё крепче, словно защищая от тревоги, что внезапно проникла в их маленький мир. — Мне нужно бежать, как только они уйдут. Я приду завтра, с наступлением ночи, — сказал он, приподнимая её голову и глядя прямо в глаза, словно ища там уверенности. — Я буду ждать, — спокойно ответил она. Минхи почувствовала тепло его губ, его дыхание на голове, и краснея, чуть склонилась ближе, ощущая, как сердце будто вырывается из груди от счастья и волнения. Они подошли к краю балкона, осторожно выглядывая через перила. Внизу виднелись спины стражников, медленно сворачивающих за стену. Тэхён пригляделся, оценив маршрут: — Как же ты спустишься вниз? Может с другой стороны? Там есть козырьки от окошек лестницы, по ним будет безопаснее. Он наклонился, выглядывая вниз, и действительно, там путь был проще, если бы он только знал с самого начала. Осторожно переступив через перила, он стал нащупывать ногой выступающие кирпичи, проверяя их прочность и расставляя ноги так, чтобы спуск был безопасным. Минхи подошла ближе, почти вплотную, внимательно наблюдая за каждым его движением, сердце сжалось от тревоги и волнения одновременно. — Будь осторожен, — тихо сказала она, губы дрожали, а руки бессильно сжимали края перил, словно хотелось удержать его взгляд и его самого здесь, рядом. Он кивнул, не отрывая от неё взгляда, улыбка скользнула по лицу, несмотря на напряжение: — Доброй ночи, мой ангел, — сказал он мягко. Минхи снова покраснела, и в её груди разлилось странное тепло. Тэхён аккуратно опирался на стену, нащупывая каждый выступ, медленно и уверенно спускаясь вниз, а Минхи следила за ним с балкона, слегка задерживая дыхание при каждом движении, чувствуя, как в груди бьётся радость и страх одновременно. Когда он коснулся земли, оглянувшись, улыбка его была полной облегчения и тихой победы, и Минхи с облегчением выдохнула, понимая, что он в безопасности.***
Целый день тянулся для Минхи как в полусне, словно она больше не принадлежала себе. Её наказали — заставили читать старые хроники и вести заметки, сидеть под надзором служанки и хранить сосредоточенность. Но едва глаза скользили по строкам, едва пальцы переворачивали страницы, мысли уплывали туда, где не было сухих слов и чужих историй. Там оставались только его губы, тёплые и нежные, робкие вначале, а потом — уверенные и жадные, касавшиеся её так, будто весь мир исчезал. В груди замирало, как только память возвращала её к тому мгновению. Она чувствовала, как дрожат руки, словно и перо не удержать, и строки расплывались от того, что внутри всё кипело и трепетало. Казалось, её дыхание вот-вот собьётся лишь от одного воспоминания, а сердце билось быстрее, когда бабочки, словно взлетевшие в животе, кружились и не давали покоя. Она никогда не думала, что простое касание может оказаться сильнее всех прочитанных в книгах признаний, что этот поцелуй будет не просто похожим на сказку, а станет чем-то, что полностью переворачивает её собственную жизнь. Время теряло форму: утро превратилось в день, день в медленный поток часов, когда каждое мгновение тянулось вечностью. Она выполняла приказы, садилась с книгой, делала вид, что читает, но стоило ей закрыть глаза хоть на секунду, перед ней вставал он — его глаза, его улыбка, его голос, полный искренности и силы, и, конечно, его руки, которые так осторожно обнимали её, будто она была самым хрупким созданием в мире. Часы бежали, и вот солнце уже стало мягким, золотым, разливаясь по окнам и окрашивая стены в тёплый свет. Вечер подкрадывался незаметно, и вместе с ним возвращалось то ожидание, которое гулко стучало в её висках. Каждая минута становилась пыткой, каждый шорох за дверью заставлял сердце сжиматься: а вдруг это за ней следят, а вдруг всё раскроется? Но вместе с этим страхом жила и сладкая надежда, что он сдержит своё обещание и снова придёт, снова появится из темноты, снова посмотрит на неё так, что весь мир утратит значение. Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, Минхи не выдержала и вышла на балкон. Воздух был свежим, пах прохладой камня и тишиной ночи, в саду чуть слышно стрекотали цикады. Она облокотилась о перила, затаив дыхание, и сердце билось так громко, что казалось, его можно услышать в тишине. Она ждала. Ждала, пока где-то внизу не шевельнётся тень, пока не раздастся лёгкий шорох камня, пока не появится он, тот, ради кого она жила весь этот день будто в небесах, и ради кого теперь готова была забыть всё на свете. Она ждала его, и ожидание это само по себе было сладкой мукой — предвкушением, от которого кружилась голова и внутри всё дрожало от нетерпения. И вдруг — еле слышный звук, будто когти цепляются о камень. Минхи затаила дыхание, вслушиваясь. Снова — лёгкий скрежет, затем тихий стук подошвы о стену. Она резко прижала ладонь к губам, чтобы не выдать себя восторженным вздохом. Он здесь. Он уже поднимается. Шум повторился, чуть громче. Минхи шагнула ближе к краю балкона, но осмелилась только наклониться немного, не решаясь выглянуть полностью, чтобы не спугнуть его. Она ясно слышала, как он тяжело и осторожно дышит, сдерживая усилие, и это дыхание било прямо в её сердце, словно он уже был рядом. Минхи едва удерживалась, чтобы не позвать его шёпотом, не протянуть руку вниз, будто могла дотянуться и помочь. Она чувствовала, как кровь бежит быстрее по венам, ноги будто подкашивались, а внутри всё трепетало, как в тот миг их первого поцелуя. И вот — ещё один звук: лёгкий удар подошвы о выступ, потом глухое движение, и силуэт Тэхёна показался, в темноте, освещённый лишь тусклым светом луны. Минхи вдохнула резко, но не выдала себя голосом — только сердце её дрогнуло и застучало ещё громче, потому что он действительно пришёл. Он сдержал обещание. Она вскочила, руки дрожали от волнения, и, едва над перилами показалась его фигура, воскликнула шёпотом: — Ты пришёл! Тэхён, тяжело дыша от усилия, перебрался через край и, опустившись на каменные плиты, едва не потерял равновесие. Минхи поспешила к нему, помогая удержаться, осторожно поправила его растрепавшиеся волосы, и, когда их глаза встретились, весь мир исчез. — Я же обещал, ангел мой, — сказал он тихо, и в его голосе было столько искреннего тепла, что у неё закружилась голова. Он не отводил взгляда, будто впитывал каждое её движение, каждое выражение лица. Она уже хотела подняться с корточек, но его ладонь остановила её, мягко удержав за руку. — Лучше оставаться ниже перил, — объяснил он, кивая в сторону сада. — За плетями винограда наши силуэты не будут видны. — Ты прав, — согласилась Минхи, глядя на него с благодарностью. — Нужно быть осторожнее. Тэхён снял с себя потёртую куртку, больше похожую на дорожный пиджак, и аккуратно разостлал её рядом. — Садитесь. Так теплее, чем на холодном камне. Она кивнула, села на его куртку, и ни на миг не отводила от него взгляда. Её сердце билось так, что казалось, он услышит. — Я весь день думал о вас, — шепнул он, протянув руку и осторожно коснувшись её щеки. — И я… тоже думала, — ответила Минхи, и в её голосе звучала нежность, которой она сама не ожидала от себя. Они замолчали, наслаждаясь самой близостью, пока дыхание постепенно успокаивалось. Но вскоре разговор снова нашёл их. — Через несколько дней у меня день рождения, — сказала Минхи, и её слова прозвучали не радостно, а тяжело, словно груз, который она несла. Тэхён нахмурился. — Разве это не повод для счастья? Она усмехнулась горько. — Счастья?.. — Минхи усмехнулась печально и качнула головой. — Для них — да. Для меня это лишь день, когда напомнят, что я должна выйти замуж. Когда снова будут шептать о том, кто станет моим мужем. — Она глубоко вздохнула и подняла взгляд на него. — И все знают, что это Гынсон. Имя прозвучало, как удар, и Тэхён сжал кулак, с трудом сохраняя спокойствие. — Этот Гынсон… — произнёс он хрипло. — Он не тот, кто достоин вас. Минхи кивнула. — Он умён, расчётлив, но в его словах нет тепла. С ним я будто в клетке. Каждый разговор — как сделка. Он говорит обо мне так, словно я награда, которую нужно завоевать. — Она отвернулась, голос её задрожал. — Я не хочу быть его женой, Тэхён. Не хочу жить жизнью, где нет свободы и нет любви. Ревность вспыхнула в сердце Тэхёна, обжигая его, но ещё сильнее его пугала мысль о том, что её могут отдать за другого. Он наклонился ближе, голос стал твёрже: — Если бы я мог, я бы увёз вас отсюда хоть этой ночью. — Голос его был низким, но каждое слово звучало твёрдо. — Я знаю место, где никто не станет искать. Там можно жить свободно, не слыша приказов и чужих ожиданий. Минхи слушала его, и сердце её замирало, будто он рисовал перед ней картину, о которой она всегда мечтала, но боялась признаться даже самой себе. — Это… звучит так, будто это сон, — прошептала она. — Тихий домик? Мы двое? Тэхён кивнул, его пальцы скользнули по её щеке, задержались у подбородка. — Мы вдвоём. Без дворца, без стражи, без чужих глаз. Только вы и я. Минхи смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них отражалась одновременно надежда и страх. — Но… — начала она, но он не дал ей договорить, накрыв её руки своими. — Ответьте мне, моя Минхи, — сказал он, и голос его дрожал от напряжения. — Если я украду вас… если я брошу вызов всему этому миру ради вас… вы готовы? Готовы оставить всё, что знаете, ради меня? Тишина повисла между ними, только ночной ветер колыхал плети винограда. Минхи замерла, её дыхание стало сбивчивым, а внутри будто сошлись в одну точку все чувства — страх, восторг, любовь, безрассудство. Она медленно кивнула, и её голос прозвучал почти шёпотом, но уверенно: — Да, Тэхён. Ради тебя… я готова. Он закрыл глаза, будто слова её обрушились на него лавиной, отняли дыхание, и только затем, сдерживая порыв заключить её в объятия, прошептал: — Тогда я сделаю это. Я найду способ. Я не позволю никому отнять вас у меня. В тишине ночи, нарушаемой только далёким шорохом листвы и редким стрекотом сверчков, они сидели рядом, прячась за виноградными плетями, словно два заговорщика, а на самом деле — два сердца, нашедших друг друга. Минхи невольно прижимала ладони к груди, потому что сердце било слишком громко, и казалось, что Тэхён непременно его услышит. — Есть деревенька на севере. Там, далеко за холмами, за лесом, в долине. Я был там однажды, после тяжёлого боя, когда едва держался на ногах. Старушка, добрая, с глазами цвета неба, подобрала меня, дала хлеб и кров. В её доме пахло сушёными травами и печёными яблоками, а за окнами текла река, такая чистая и светлая, что в ней отражалось всё небо. Я помню, как впервые за долгое время мне удалось уснуть спокойно. Я лежал на старой койке, и засыпающий шёпот ветра в кронах убаюкивал меня. Тогда я подумал: вот оно, место, где можно жить, не боясь. Я бы спрятал вас там, госпожа. Минхи слушала, и её дыхание сбилось. Она прикрыла глаза, представляя себе эту картину: зелёные холмы, домик у воды, утро, когда солнце касается её кожи, а рядом он, Тэхён. В груди её что-то трепетало, и на губах появилась невольная улыбка. Тэхён всё ещё держал её руки, и пальцы их дрожали от силы эмоций. Он смотрел на неё так близко, что мог различить отблеск луны в её глазах, и в них отразилась та решимость, которой он боялся и ждал одновременно. Минхи прижалась к нему чуть ближе, и тихо, почти шёпотом, сказала: — Пожалуйста… называй меня просто Минхи. И… без вы. Мне так легче быть с тобой рядом, без всех этих правил и титулов. Тэхён улыбнулся, скользнув взглядом по её лицу, и нежно сжал её руку. Она вздохнула, чувствуя, как напряжение сходит с плеч, и сердце её наполнилось тихим счастьем, словно впервые по-настоящему свободной. — Минхи… — прошептал он, словно её имя само было молитвой. Он медленно потянулся вперёд, не решаясь, давая ей время оттолкнуть, отвернуться, но она только замерла, прижимаясь ближе, и в этом её молчании он услышал разрешение. Их губы соприкоснулись сначала осторожно, робко, как будто он боялся разбить хрупкий сосуд. Её дыхание дрогнуло, веки опустились, и она чуть наклонилась навстречу, отвечая. Поцелуй был лёгким, едва ощутимым, словно дуновение весеннего ветра, но именно в этой нежности таилась сила, от которой у обоих перехватило дыхание. Минхи ощутила, как внутри всё оборвалось, а потом вспыхнуло, как будто всё её тело стало лёгким, воздушным. Она не понимала, почему именно сейчас на глаза навернулась горячая слеза — может быть, от счастья, что её сердце наконец-то нашло отклик, а может, от боли осознания, что судьба жестока и может попытаться разлучить их. Слеза скатилась по щеке, и Тэхён, почувствовав это, отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Его взгляд стал ещё мягче, и он, не отпуская её, коснулся её щеки пальцами, вытирая эту каплю. — Не плачьте… — прошептал он с такой нежностью, что у неё сердце забилось быстрее. — Вы даже не представляете, как больно видеть ваши слёзы. Она улыбнулась сквозь дрожь и снова потянулась к нему, сама коснувшись его губ. И тогда поцелуй стал глубже, искреннее, не просто касание — обещание, признание, надежда. Он осторожно, сдержанно, будто боялся слишком сильно прижать её, обнял за талию, а другой рукой снова провёл по её щеке, ощущая, как её кожа теплеет от близости. Минхи отвечала неловко, но искренне, её губы дрожали, будто она училась в этот миг самой сути любви. Ей казалось, что ноги под ней исчезли, что весь мир рухнул, а осталось только его дыхание, его руки, его губы. И где-то глубоко внутри, несмотря на страх, внутри росла уверенность: она принадлежит ему, и ничто не сможет этого изменить. Когда они наконец медленно отстранились, их лбы остались прижаты друг к другу, дыхание сбивалось, а сердца гремели, будто хотели вырваться наружу. — Если это сон, — прошептал Тэхён, — пусть он никогда не кончается. Минхи улыбнулась сквозь слезы и тихо ответила: — Если это сон… я не хочу просыпаться. Они сидели молча, всё ещё прижавшись лбами, и слушали, как сердца бьются вразнобой, но в унисон. Где-то внизу слышался шаг стражника, негромкий разговор, но весь мир был так далеко, что, казалось, ни один звук не мог пробиться сквозь их тёплый кокон. Тэхён, осторожно обняв её крепче, заговорил шёпотом, будто боялся спугнуть этот момент: — Знаешь… я иногда думаю, как было бы, если бы всё было иначе. Не принцесса и воин, не запреты и стены… просто мы. Минхи прижалась к его груди сильнее, слушая, как его голос вибрирует где-то рядом с её сердцем. — И что бы ты сделал тогда? — её голос был почти неслышным, но в нём чувствовалась жадная надежда. Он улыбнулся, глядя куда-то вдаль, за перила, в темноту ночи, будто уже видел перед собой тот самый мир, о котором говорил: — Я бы построил для нас дом. Сам, своими руками. Не дворец, не крепость — маленький, тёплый. На берегу реки. Чтобы каждое утро слышать, как вода играет камнями, а птицы поют над нашей крышей. Чтобы рядом был сад, где ты могла бы гулять босиком по траве. Минхи закрыла глаза, и на её губах появилась мягкая улыбка. — Я бы посадила там цветы. Много цветов. Розы, лилии, жасмин… Чтобы наш дом всегда пах весной. — А я… — он провёл рукой по её волосам, будто оберегая это мгновение, — каждую доску, каждый камень вложил бы с мыслью о тебе. И сделал бы террасу… большую, с видом на реку. Чтобы мы могли сидеть там вечерами, смотреть, как солнце тонет за горами, и никуда не спешить. Она открыла глаза и посмотрела на него, в её взгляде было столько света, что он снова потерял дыхание. — А по утрам… — тихо добавила она, — я бы просыпалась рядом с тобой. Без страха, без дворцовых приказов и обязанностей. Просто… счастливая. Минхи тихо улыбнулась, и её голос прозвучал почти как шёпот сна: — А в нашем доме… у нас будет маленькая кухня. Не такая, как здесь, огромная и чужая, где всё делают слуги. Я сама буду готовить для тебя. Пусть даже у меня получится неровно или не так вкусно, как у поваров… но это будет только для тебя. Тэхён улыбнулся так широко и искренне, что она почувствовала, как он зарывается лбом в её волосы, чтобы скрыть эту счастливую дрожь. — Я буду есть всё, что ты приготовишь, мой ангел. Даже если ты случайно пересолишь суп или сожжёшь хлеб, я всё равно буду самым счастливым человеком. Она рассмеялась тихо, боясь, что их услышат, и в её смехе было столько нежности, что Тэхён подумал: за этот смех он готов воевать со всем миром. — А ещё… — он поднял глаза к звёздам и говорил так, словно видел там их будущее, — я заведу котёнка. Маленького, пушистого, с белыми лапками. Он будет бегать по дому, путаться у тебя под ногами, и ты будешь ругаться, что он грызёт твои сапоги. Но ты всё равно возьмёшь его на руки и не прогонишь. Минхи залилась лёгким смехом, прижимая ладонь к губам, чтобы звук не разнёсся дальше балкона. — Конечно! У нас обязательно будет котёнок. И собака, чтобы охраняла нас. Но не злая, а добрая, с умными глазами. — А сад, — подхватил Тэхён, глядя прямо в её глаза. — Такой, чтобы ты могла сажать цветы, а я — выращивать деревья. Представляешь, как осенью мы будем собирать яблоки? Ты в длинном платье, я подам тебе корзину, а потом сам полезу на дерево, и ты будешь смеяться надо мной. — А потом будем печь яблочный пирог… — мечтательно добавила она, и её щеки вспыхнули румянцем. Тэхён провёл пальцами по её щеке, мягко, едва касаясь. — И тогда я буду точно знать, что я в раю. Потому что рядом будешь ты, и больше мне ничего не нужно.
