Слишком – свыше меры, чересчур | Too- to a Higher Degree than is Desirable, Permissible, or Possible; Excessively

Гермиона.       Они шли через лес, держась за руки, и каждый раз, как их глаза встречались, на лицах появлялась застенчивая улыбка. Гермиона ощущала лёгкую пульсацию под кожей — ту самую девичью радость, которую она раньше запрещала себе чувствовать. Она страстно желала, чтобы Драко понимал, что именно он вызывает в ней это чувство — так легко и естественно.       Это чувство безопасности и свободы, что, если ей захочется, она может запрыгать от счастья, закружиться в танце, раскинуть руки под хор лягушек. Да, теперь она действительно может себе это позволить.       — Можно мне сказать кое-что? И сможешь ли ты поверить в правдивость моих слов? — сказала девушка, осознавая, что он сейчас относится к ней с осторожностью, как к пугливой птичке, что от единственного неловкого движения вспорхнёт с ветки.       Его большой палец нежно провёл по её ладони, пока он обдумывал ответ.       — Твой разум никогда не заставлял меня усомниться, Гермиона. Меня беспокоит твоё сердце.       Это откровение застало её врасплох — она настолько привыкла выпрашивать эмоции, что едва не споткнулась.       — Тогда я докажу, что мне можно доверять.       Вместо ответа он лишь поднёс её руку к губам.       — У меня никогда не было этого. Прогулок под луной, держась за руки…       Страстных признаний, так и оставшихся не озвученными.       Глаза Малфоя сначала вспыхнули пониманием, но затем затянулись чёрной дымкой.       — Романтика? Этот рыжий уёбок никогда не держал тебя за руку? — в его голосе звучало недоверие, подкрашенное слегка ощутимой досадой.       — Ну, формально — держал. Но не так. Это… это ощущается правильно, — Гермиона и сама не понимала, откуда взялся этот внезапный прилив откровенности, но каждое сказанное слово будто снимало с плеч страшный груз, что давил на неё годами. — После войны…       Пальцы Драко слегка сжали её ладонь — единственный знак, который она распознала, что, возможно, ему неловко.       — Если ты не хочешь об этом говорить…       — Нет. Продолжай, прошу, — перебил он.       Она не впервые говорила о войне, но прекрасно знала, как тяжки для него эти воспоминания. Гермиона глубоко вздохнула, пытаясь подобрать слова, чтобы описать ту обиду, которую так долго отказывалась признавать.       — Мы все были в ужасном состоянии. Рон потерял Фреда, и вся семья Уизли была сломлена его смертью. Гарри потерял столько людей… А ещё и Тедди, о котором теперь нужно заботиться. А я… — в груди снова поднялась знакомая паника, но Драко лишь притянул её ближе, словно ощущая её тревогу. — Ты и так знаешь о моих родителях.       Однажды, поздно вечером, после ужасно изматывающей встречи с делегацией Американского министерства, они, уже изрядно подогревшись огневиски, разговорились в пентхаусе в Нью-Йорке. Тогда она доверила ему самую большую боль, а он рассказал ей всё о Люциусе. Теперь она ярко осознавала — тогда и началось то, что было между ними. Сейчас.       Драко коротко кивнул, успокаивающе гладя её ладонь.       — Я решила, что то, что они живы — этого достаточно, даже если они никогда больше не станут прежними. Я решила, что почти никого не потеряла, а значит, могу стать сильной для других. Не имею права сломаться. Ведь я сама стёрла память… А мы с Роном просто… сошлись. Я заботилась о нём, и вся наша любовь строилась на травме и зависимости. Пока у меня был кто-то, за кого переживать, кого «чинить» — мне не нужно было наблюдать за своей болью. А потом однажды он просто сказал: «Давай поженимся» — словно обсуждал погоду. Даже сейчас я не могу на него злиться…       Драко открывает рот, чтобы что-то сказать, но следом смыкает свои прекрасные губы, давая возможность ей выговориться — так же, как это сделала она для него ранее. И Гермиона так благодарна за это, за то, что не нужно бороться и сражаться, чтобы просто быть услышанной.       — Я не злюсь, потому что… как бы мне ни было больно от его предательства, наша любовь никогда не была романтичной. Только необходимостью, безопасностью и утешением посреди грёбаной войны. А потом мы просто перестали притворяться. Мерлин, мы не спали в одной постели больше года. Я убеждала себя, что это из-за работы, из-за моих поздних возвращений из Министерства или из-за его храпа. Но правда в том, что я сама отдалялась от него, потому что была готова расти и двигаться дальше.       — Ты понимаешь, что заслуживаешь большего, Гермиона? Его поступок недопустим, каким бы ни было расстояние между вами.       Она знает, что Драко и Рон никогда не поладят. И понимает, что сейчас в её жизни такой момент, когда она с лёгкостью прыгнет с головой в новые отношения, не беспокоясь о мнении Рона. Она и так слишком долго пыталась удовлетворить его потребности. Рон был эгоистом. Он всегда был таким — это было основой его личности, которую и она, и Гарри годами прощали. Но он не был злым.       Гермиона медленно выдыхает, обдумывая слова.       — А я заслуживаю? Я была плохой женой. Верной — да, но не преданной, как должна… как хотела бы быть с тем, кого люблю.       Драко вздрагивает, судорожно сжимая её руку, когда она осознаёт что только что сказала.       — Вот видишь, Грейнджер, поэтому я и настаиваю на медленном развитии наших отношений. Ты всё ещё любишь его, и я могу это понять — ты знаешь его с одиннадцати лет…       — Ты меня не понял! — её голос эхом разносится между раскидистыми ветвями деревьев, впереди уже видны огни коттеджа. — Конечно, я люблю его — так, как любишь человека, с которым вырос, с которым прошёл и плохое, и хорошее. Но разве я только что не сказала, что никогда не была влюблена в него?       Гермиона вырывает руку и поворачивается к Драко, всматриваясь, умоляя, чтобы он увидел её искренность.       — Я же говорила тебе, что знаю, что думаю. Вся боль, которую я чувствовала, была не разбитым сердцем, а из-за предательства и разочарования. Он мог сказать мне об этом в любой момент, и я бы его простила. Но мой друг солгал мне! И более того — если я когда-либо и испытывала хоть какое-то подобие романтической привязанности к кому-либо, то это был волшебник, в котором я так отчаянно нуждалась каждый день с тех пор, как он покинул то кровавое поле битвы.

***

Драко       — И что же я сделал, Гермиона? Что я сделал для тебя, чтобы ты испытывала такие чувства, помимо того, что выполнял свою чёртову работу?       Ему нужно, чтобы она осознала, что не может спутать его способности, его защиту и заботу, как хорошего телохранителя, с любовью. Лишь потому, что никто и никогда не заботился о ней должным образом.       — Нет, не делай этого. Ты думаешь, будто я не могу отличить тебя от твоих умений аврора? Между нами есть что-то общее! Ты сам сказал — мы равны! У нас есть свои шутки, разговоры о великом и важном, ты единственный, кто вспомнил о годовщине смерти моих родителей в прошлом году! Ты знал, как важен для меня этот день!       — Ну, твои друзья — дерьмо, мягко говоря, Грейнджер. Планка на уровне плинтуса…       — Мерлин, иногда мне кажется, ты говоришь это просто от скуки, чтобы поспорить!       Драко прикусывает язык, пытаясь скрыть, насколько она была права.       — Видишь?! Но мне это нравится! Это будоражит, бросает вызов и чертовски возбуждает…       Он не может сдержать смех, полный удовольствия, видя её явную страсть к словесным дуэлям. Драко знал, что не одинок в своих чувствах.       — И я не какая-то легкомысленная девчонка, которая не знает, чего хочет.       Наконец они стоят у порога его дома, и он не знает, как оставить её здесь, не в силах отрицать, насколько важно ему было услышать всё сказанное Гермионой. О бывшем муже, о каждом признании и причине, почему они так подходят друг другу.       — И чего же ты хочешь, Гермиона? Броситься в омут с головой, рискуя разрушить всё хорошее, что есть между нами?       — Поцелуй на прощание.       Драко фыркает, сражаясь с непреодолимым желанием сделать то, о чём она просит. Он ведь всегда ей уступал, и на этот раз Гермиона надеется именно на это.       Эта чёртова ведьма.       — Я не стану, я ведь сказал это тебе меньше часа назад, Грейнджер.       Свет из кухонного окна освещает её лицо, подчёркивая подбородок, который она упрямо задирает.       — Ты проводил меня до двери, как идеальный чистокровный джентльмен, — говорит она, делая шаг вперёд, а он в ответ отступает.       — Грейнджер… — голос Драко хриплый и совершенно неубедительный в своей мнимой нерешительности. Он слишком хорошо представляет, как бы легко мог погрузиться в этот момент и больше никогда не оглядываться назад.       Она тянется к ручке, делает ещё шаг, и Драко ошеломлённо осознаёт, что его спина прижимается к кирпичной стене.       — Пожалуйста, поцелуй меня.       Её дыхание касается его губ, и каждая клетка тела вспыхивает, словно пытается дотянуться до Гермионы.       Он не сделает этого. Не может.       Он ждал так долго — пара недель ничего не изменят. Он хочет, чтобы она почувствовала себя самой желанной, важной, прекрасной и могущественной волшебницей в мире, прежде чем он сможет утолить хотя бы крупицу своего желания.       Он поднимает руку, бережно касаясь её подбородка, поражаясь тому, что теперь может прикасаться к ней так легко.       — Ещё не время.       В её глазах мелькает разочарование — быстрое, почти неуловимое, прежде чем сменяется озорным блеском.       — Я не сдамся, Драко.       Он смеётся, облегчённо наблюдая, как она переступает порог.       — Ты вгонишь меня в гроб.       — Ты завтра вернёшься?       Простое, полное надежды ожидание в её голосе заставляет его сердце петь. Именно сейчас он видит девушку, что скрывается под маской министра — куда более невинную и уязвимую, больше, чем он мог даже предположить. Она раскрывается перед ним, оголяя свою душу, словно ночной цветок, и Драко желает сделать для неё ещё больше.       — Я буду тем самым, кто закажет и принесёт твой ванильный соевый латте.       Её девичий смех — беззаботный и юный, тот, который так редко можно было услышать за последние недели, — делает его немного счастливее.       — Ох, представляю, какой это удар по твоему эго — заказывать мой любимый кофе, — она нарочно растягивает слова, коверкая его интонацию.       — Лишь самые мужественные волшебники могут заказывать соевый латте без сахара с французской ванилью и сохранить репутацию. Хотя в прошлый раз бариста всучил мне свой номер. Вот, как я страдаю, — он тяжело вздыхает, изображая мученика.       — Мой герой. Тогда спокойной ночи, Драко.       Неужели он когда-то устанет слышать своё имя из её уст?       — Спокойной ночи, Гермиона. Сладких снов.       Её мягкая улыбка в момент, когда дверь окончательно закрылась, заставляет его вскинуть кулак в воздух от восторга. Он до сих пор не может поверить в то, как прекрасно прошёл сегодняшний вечер.       Так и должно быть.