Слишком – свыше меры, чересчур | Too- to a Higher Degree than is Desirable, Permissible, or Possible; Excessively

Драко       Три дня она спит в его объятиях, лёжа у него на груди, врываясь в его сознание. Его решимость тает с каждым днём, когда он откидывает одеяло, предлагая ей лечь рядом.       Это становится своеобразным экспериментом, проверкой того, как долго она позволит прикасаться к ней, прежде чем неизбежно отстраниться. Поттер говорил, что она изголодалась по ласке, по прикосновениям.       Каждое касание по её руке, каждый раз, когда он касается веснушек на её носу, каждое касание её локонов, каждое объятие и каждый поцелуй в висок… она ни разу не отстранилась. До этого момента он не понимал, насколько Поттер оказался прав. Когда он не касался её, Гермиона прижималась к своему рыжему фамильяру, словно тот был даром самого Мерлина. Драко не ревновал. Почти.       Она словно расцветает: улыбается чаще, смеётся громче, а всё в ней становится чуть более живым. Они вели размеренный ритм: вместе ели, вместе читали утреннюю газету, по очереди кормили и ухаживали за котом — оба с удовольствием притворялись, что внешнего мира не существует.       Это сон, твердит он себе. Драко делает это для неё, и если он получает от этого маленького эксперимента удовольствие — что ж, мир сегодня к нему благосклонен. Так и должно было быть всегда: Гермиона Грейнджер в его объятиях, в его постели. Он позволяет себе каждую ночь касаться её виска, прежде чем прижать её к себе: спиной к собственной груди, её локонами к лицу и, конечно же, этой сексуальной задницей к его члену.       Это идеально: то, как она извивается, как учащается её дыхание, как её руки тянутся к нему, сплетая пальцы и обвивая его вокруг себя словно одеяло. Она — сплошное напряжение, натянутая тетива, задыхающаяся от желания каждый раз, пока сон не одолевает её. Он желает её. Никогда ещё он не хотел так полностью и абсолютно посвятить себя другому человеку. Но так — лучше.       От этого ожидание станет только ценнее. Наслаждение, что в итоге будет для него подарком, станет лишь изысканнее. Наступило утро, и она спит — вся в растрёпанных локонах. Он хочет разбудить её своим языком. Его член до боли твёрд, и это ощущение его постоянный спутник последнюю неделю. Её грудь поднимается и опускается и он любит её такой — спящей, безмятежной, нетронутой проблемами внешнего мира. Бретелька розовой майки свисает с её плеча, опасно близко к тому, чтобы обнажить больше, чем просто округлость груди.       Словно почувствовав его взгляд, её карие глаза приоткрываются, длинные ресницы трепещут. Никто из них не говорит, но он хочет, чтобы она видела его, всего его — это ощущается настолько правильным. Поток разных эмоций играет в её взгляде, словно летний дождь, быстро переходящий в бурю. Её бёдра двигаются назад, и он шипит, останавливая рукой с хваткой, что сулит лишь синяки.       — Любовь моя, — шепчет он, позволяя губам коснуться её щеки, — не сейчас.       Жадный стон вырывается с её губ.       — Драко, пожалуйста… мне больно.       Больно? Она желает его так сильно, что это приносит ей боль?       Его воля и сдержанность висят на волоске, ведь он прекрасно её понимает.       — Гермиона, — шепчет он, пока она продолжает тереться о него, — хочешь, чтобы я помог тебе почувствовать себя лучше?       В его голове быстро рождается план — награда за её терпение, нечто, что снимет напряжение.       — Боже, да. Прикоснись ко мне.       Грубо схватив её, Драко располагает её ноги так, чтобы они находились по обе стороны его бёдер.       — Покажи мне, как сильно ты этого хочешь. Устрой беспорядок на своём телохранителе. Я хочу почувствовать, насколько ты мокрая для меня, Гермиона.       Но даже в таком состоянии она издаёт тихий смешок, а в её глазах играет веселье.       — Ты гораздо больше, чем… я… я…       Она прикусывает губу и из её груди вырывается пронзительный стон. Она медленно покачивается — между их телами лишь её крошечные магловские шорты, а он довольно заводит руки за её спину, сжимая ягодицы.       — Всё верно, Грейнджер. Я всё, что тебе когда-либо понадобится, не так ли?       Её взгляд из-под тяжёлых век цепляется за выпуклость на его шортах. Она тянется рукой, но Драко перехватывает её, поднося запястье к своим губам.       Он осознаёт, на какой грани они находятся, что если это зайдёт дальше, он уже никогда не будет прежним. И ему всё равно.       — Тебе нужен мой член, дорогая?       — Да, пожалуйста. Это всё, чего я хочу.       Драко ухмыляется, возвращая её руку именно туда, где ей хочется, где ему нужно.       — Всё? — стонет он, когда её уверенные пальцы скользят под его бельё. — Мне это подходит, дорогая.       Её ладонь такая мягкая, такая чертовски тёплая, когда она впервые прикасается к нему.       — Я хочу всего.       Её хватка усиливается, она сжимает его член, подвергая его пытке кончить слишком быстро.       Он чувствует покалывание магии за миллисекунды до того, как ведьма, которая всегда имела доступ к его дому, несмотря на привычку приходить в самые неподходящие моменты…       — Драко, дорогой! Надеюсь, ты ведёшь себя прилично! Я привела друга, которому нужно поговорить с тобой и твоей… — голос на мгновение замолкает, — гостьей.       Рука Гермионы замирает, глаза расширяются, когда из камина на кухне разносится голос Пэнси Паркинсон.       Нет. Нет. Нет. Этого не может быть.       Не сейчас, когда ведьма, по которой он годами тосковал, находится прямо на нём. Не сейчас, когда она умоляет обо всём, всё ещё держа руку на его члене.       — Пэнси, клянусь Салазаром, если только кто-то умер или сам Воландеморт восстал из могилы, мне нужно, чтобы ты исчезла хотя бы на… — он смотрит на часы на прикроватном столике, — три часа.       Гермиона пискнула, почти беззвучно прошептав:       — Три часа?!       Драко ухмыляется, начиная осыпать поцелуями её шею.       Голос прямо за дверью заставляет его откинуть голову на подушку в знак поражения.       — Гермиона. Мы… э-э… мы не хотели прерывать, но на тебя снова было совершено покушение. И хотя я уверен, что трахаться с Малфоем… э-э… захватывающе, нам действительно нужно обсудить план действий.       Драко насмехается над тем, как любезен его босс, когда речь идёт о Гермионе.       Где же его приказной командный тон?       — Боже мой, Гарри?!       Кошмар. Ему снится кошмар. Но холодная реальность быстро возвращает его на землю. Гермиона выскальзывает из его объятий, пытаясь найти одежду на полу. Он невольно улыбается, когда видит, как она надевает его футболку поверх своей майки.       Драко смиренно вздыхает, доставая из шкафа чистые серые спортивные штаны. Его реакция собранности аврора пробуждается мгновенно, но её вытесняет туман «почти оргазма». Ему нужен кофе.       — Я принёс кофе. Малфой, жду тебя через две минуты, иначе я войду!       Вот и он — и кофе, и приказной тон.       Он откладывает удобные штаны в сторону, надевая аврорскую форму — видимо, рабочее время ещё не закончилось. Рядом с ним Гермиона хихикает, нежно целует его в щёку и шепчет на ухо:       — Позже.

***

Гермиона       Гарри кладёт папку на стол и пододвигает её к Драко.       — Проклятый браслет. К нему прилагалось письменное извинение, якобы от Рона, даже почерк идентичный. Я его уже доставил…       Гермиона перебивает его:       — Гарри, Рон не стал бы… он никогда не пытался бы убить меня. Ты же это понимаешь? Она знает, что их романтические отношения и в лучшие времена были нехорошими, но Рон никогда не желал ей зла.       — Я перестраховываюсь, Ми.       Драко бросает взгляд на снимок браслета — даже на фото украшение выглядит зловеще и завораживающе.       — Это выше уровня квалификации Уизли. Похоже на работу гоблинов. Повторюсь: тот, с кем мы имеем дело, богат. Очевидно, что очень. Вероятно, это кто-то из прошлого круга общения моего дорогого отца.       Рука Гермионы ложится поверх его ладони. Она слегка сжимает её и отпускает. Она видит, как сильно его тревожит эта мысль — то, что её безопасность под угрозой из-за идеалов, которые всё ещё олицетворяет его фамилия, несмотря на его безупречную репутацию аврора.       Пэнси наклоняется, заглядывая ему через плечо:       — Могу разузнать? Девушки на чаепитиях всегда знают больше, чем любой мужчина. Они, вероятно, могли бы раскрыть большинство загадок мира, будь у них правильная мотивация. Им определённо понравится узнать об этом маленьком развитии событий. Она играет бровями, скользя взглядом между ними, и Гермиона напрягается.       — Пэнс, — голос Гарри низко гудит в предупредительном тоне, и Гермиона замирает, удивлённо приподняв брови.       — Ой, перестань, Поттер. Очевидно же, что я не буду сплетничать за послеобеденным чаем, если так можно выразиться. Я просто дразню их.       Она делает обиженную гримасу, проводя рукой по груди Гарри, и Гермиона давится кашлем.       Очевидно, их воскресные «беседы в офисе» переросли во нечто большее. Поттер выглядит слишком довольным.       Гарри щёлкает Пэнси по носу и поворачивается к Гермионе:       — Я подумал, что, кто бы это ни был, учитывая время всех этих покушений, возможно, он просто хочет напугать тебя, чтобы ты не выдвигалась на переизбрание?       Эта мысль уже приходила ей в голову и заставляла глубоко задуматься о состоянии своего будущего.       — Я не буду выдвигать кандидатуру министра на следующих выборах.       Она говорит это словно констатирует факт, как если бы объявляла прогноз погоды на вечер. Она и сама не была уверена в этом до этого самого момента, но не могла отрицать, насколько невероятно правильным было произнести это вслух.       Её встречает тишина, и рядом с ней Драко замирает. Его серебристые глаза скрупулёзно изучают каждый её вздох.       — Ты… ты не?.. — его голос тихий, этот тёплый низкий тембр, который, кажется, предназначен только для неё. Она ощущает это каждой клеткой своего тела.       Плечи Гарри безвольно опустились, выражая нечто подозрительно похожее на облегчение. Даже Пэнси расплылась в тёплой счастливой улыбке.       — Пожалуй, я уже с лихвой выполнила свою пожизненную норму по спасению мира. Я подумала, что, возможно, мне хочется чего-то другого, чего-то просто для себя. Ненадолго.       Слышит ли он то, что она на самом деле имеет в виду?       Что эта последняя неделя, проведённая с ним здесь, заставила её мечтать о тихих утра и долгих вечерах в его объятиях, о чтении его книг и, возможно, однажды — о большем. В этот миг она видит всё с такой ясностью.       — О, Мерлин… — выдыхает Гарри. — Чёрт возьми, как же здорово это слышать.       Он делает движение, чтобы подхватить её на руки, но Драко опережает его, беря её лицо в свои ладони и глубоко заглядывает в глаза:       — Поттер, при всём уважении, свали нахрен.       Гарри открывает рот, чтобы возразить, но Пэнси мгновенно понимает обстановку:       — Пошли, дорогой, мы можем дать им минутку, прежде чем вернёмся ко всей этой суматохе и мраку, — она уводит растерянного Поттера к двери, подмигивая им через плечо. — Ты знал, что у Малфоя есть павлины? Пошли, я тебя с ними познакомлю.       Тихий щелчок закрывающейся двери означает, что они снова одни.       — Ты не вернёшься? — шепчет он, практически касаясь её губ своими, большими пальцами оглаживая её щёки.       — Нет.       Ей хочется раствориться в этом моменте, увести его обратно в спальню, в то мгновение, которое так грубо прервали.       — Ты больше не будешь нуждаться во мне.       Его брови сдвигаются, и она не может сдержать широкую улыбку. Она протягивает руку, массируя и разглаживая морщинку недовольства.       — Мне больше не понадобится телохранитель, если ты об этом?       Борьба эмоций бушует в его каменном взгляде. Неужели он правда думает, что он для неё лишь аврор при исполнении?       — Но кто же тогда будет одалживать мне книги? Есть мою посредственную еду без жалоб? Кто будет гулять со мной по вечерам и приносить латте в постель? — на его губах появляется лёгкая улыбка, и она продолжает: — Мне не понадобится телохранитель, но я бы хотела, чтобы ты остался. Навсегда, если ты не против?       — О, я более чем не против, Госпожа министр.       Он целует её так, словно она — единственное, что имеет значение на всей земле. Его язык скользит по линии её губ, прежде чем ловко протиснуться и коснуться её языка. Это рисует в её голове такую интригующую и заманчивую картину, что он мог бы делать между её ног.       Мерлин, он слишком хорош в этом.       Она чувствует себя желанной, лелеемой, любимой. И каким бы блестящим ни был его поцелуй, она знает, что он не идеален. Она знает, что он чрезмерно опекает её, что он настоящая королева драмы. Но также знает, что никогда не встречала никого столь невероятно преданного, храброго и замечательного.       Когда он наконец отстраняется, у неё перехватывает дыхание, а кожа горит от растущего возбуждения, что только усилилось.       — Да, что ж, ты можешь называть меня так ещё два месяца, пока я не закончу свой срок. А потом можешь называть меня…       — Моя. Навсегда моя.