Слишком – свыше меры, чересчур | Too- to a Higher Degree than is Desirable, Permissible, or Possible; Excessively

Гермиона       Гермиона вздохнула, пытаясь не дать разгуляться меланхолии, что звенела у неё под кожей. Подобранные для её возвращения юбка и блузка ощущались тесными, некомфортными – униформа, что значила лишь одно: завтра она вновь «влезет» в неудобные туфли Министра магии. Она наденет их как доспехи, пойдёт и завершит свой срок с блеском. Она планировала с утра поговорить с Перси о своём намерении уйти в отставку. Если он согласится баллотироваться, она полностью поддержит его на предстоящих выборах.       Её время вышло. Её отпуск, вызванный паникой, подошёл к концу – и теперь она чувствовала себя потерянной.       Неуверенной в том, что станет с теми частями её жизни, которые она так надёжно упаковала и изолировала. Границы между домом и работой размылись, смешались и превратились в совершенно иное произведение искусства. Ничего чёрно-белого – вместо этого сумбурный градиент, в котором она не была уверена, как ориентироваться, несмотря на то, что с Драко они общались всё лучше.       Он казался таким же неуверенным, на взводе. Ещё дважды он выходил на публику под Оборотным зельем без особых происшествий, возвращаясь каждый раз и обнимая её чуть крепче.       В последний раз он вёл себя особенно тихо, прежде чем усадил её к себе на колени и попытался подобрать слова.       — Я всегда думал… — он остановился, переплетая её пальцы со своими, — люди узнают меня, понимаешь? И обычно их реакция не приветливая, несмотря на то, что я сделал ради искупления. Раньше я думал, что быть тобой или Поттером должно быть так здорово. Когда на тебя смотрят как на героя, как на кого-то хорошего. Но люди, Мерлин… Они словно стервятники. Такое чувство, что ты им что-то должен просто потому, что существуешь.       Гермиона фыркнула, слишком хорошо знакомая с поведением публики.       — Одна ведьма сегодня подошла вплотную и начала трогать мои волосы. Твои волосы! Спросила, не думала ли я использовать определённое средство. Не соглашусь ли сняться для рекламы её новой линии и что мне «действительно необходимо» её зелье для волос. Это было пугающе, я чуть не обезвредил её, пока не вмешался Поттер. Люди постоянно донимают тебя. Один мужчина, у которого явно не хватало большей половины зубов и который годился тебе в отцы, пригласил на ужин – и, кажется, действительно ожидал согласия!       — Ужас! И ты отказал этому бедному беззубому джентльмену?       — Ну не прям… я, конечно, поцеловал его в щёчку и всё такое…       Она расхохоталась, радуясь, что привычный ей Драко вернулся, а его ужас перед жизнью моментально исчез.       Её невероятно тронули его тревога, его забота. Он всегда был таким добрым, таким внимательным.       На следующий день вышедшая газета значительно подняла им настроение.       «Госпожа министр Грейнджер, что лишь недавно вернулась из отпуска, выглядит лучше, чем когда-либо»       В статье были снимки Гермионы и Гарри, оживлённо беседующих на прогулке по Косому переулку. Гермиона чуть не расплакалась, глядя, как её собственные бёдра плавно покачиваются на фото – такая походка могла бы вызвать зависть даже у Пэнси. Конечно же, Драко умудрился сделать так, что она выглядела как королева, прогуливающаяся среди простолюдинов своего королевства.       — Твоя задница выглядит фантастически.       — Ну, предположим, что за это я должна благодарить тебя. Не уверена, что когда-либо выглядела на колдоснимках так уверенно и грациозно. Читатели, скорее всего, не поверят, что это я.       — Читатели, скорее всего, думают, что ты сбросила двести фунтов рыжего веса и что никогда прежде не выглядела так сексуально.       За этим последовало несколько страстных поцелуев, после чего он отправил её спать, чмокнув в лоб и крепко притянув к себе. Ей отчаянно хотелось большего, но Драко дважды убрал её блуждающие руки, смеясь над её надутыми губами.       — После того трюка с Оборотным зельем, думаю, ты можешь потерпеть и подождать как хорошая девочка.

***

      Сейчас Драко был не на шутку серьёзен, наблюдая, как она осторожно ходит по его коттеджу, собирая все мелочи, что привезла с собой. У неё был собственный дом – холодный и пустой, ждущий её. Ей правда стоило вернуться туда, прежде чем идти завтра на работу.       Он говорил, что ей не нужно уходить, но это был его дом. Несмотря на то, как быстро развивались их отношения, переезд казался слишком поспешным – того, чего Драко с самого начала пытался избежать. Как она объяснит Рону, что квартира выставлена на продажу, что он ушёл из её жизни, а она тут же переехала к своему телохранителю? Это было чересчур. Слишком.       Но дело в том, что она никогда не чувствовала такого умиротворения ни в одном другом месте. Мысль об уходе из этого коттеджа, от всего, что здесь произошло, жгла её словно лёд. От этого она ощущала холод, грусть и пустоту внутри.       Когда всё было сложено, она подошла к спящему коту, что счастливо устроился на своём любимом солнечном подоконнике.       — Живоглотик, дорогой. Я знаю, что тебе здесь нравится. Мы можем приезжать сюда, да? Приходить каждые выходные к Драко, если захотим… — эти слова звучали скорее как вопрос, нежели утверждение, пока она ощущала на себе его тяжёлый взгляд и руки на своих бёдрах.       — Ты хочешь уйти, Гермиона?       Она знала ответ. Громкое и абсолютное «нет». Нет, она не хочет уходить. Она не хочет спать одна. Не хочет просыпаться по утрам и не видеть его лица, не чувствовать его запаха, не слышать его голос. Но это слишком быстро. Слишком быстро для всего этого.       — Я не могу остаться, у меня есть квартира, и… и я развелась всего лишь…       — Я не это спросил, ведьма, — он произносит эти слова в тот момент, когда его губы в миллиметре от её шеи, а длинные изящные пальцы мягко сжимают её подбородок, поворачивая лицо к себе. — Скажи мне правильный ответ. Скажи то, что я и так уже знаю.       Её сердце стучало слишком громко, каждое непроизнесённое слово застыло на кончике языка. Он избегал их физической близости с того самого момента, как она попросила поцеловать её на крыльце, а теперь хочет, чтобы она переехала к нему?       — Завтра мы вернёмся, нам придётся работать вместе, и…       Он фыркает, закатывая глаза.       — Не делай этого. Не делай вид, будто возвращение на работу как-то осложняет наши отношения. Это ты и я. Всё просто, Гермиона. Это проще, чем дышать. Мне кажется, довольно очевидно, что мне плевать на Уизли, на Пророк или на то, что подумают в этом грёбаном министерстве. Так что если хочешь остаться – оставайся, чёрт возьми.       Его щёки покрываются румянцем, пока он смотрит на неё, словно готовясь к битве.       — Для нас не существует правил. Ты любишь меня, я это знаю. И мне абсолютно плевать, что говорят приличия, будто мы не можем быть вместе, ведь чернила на бумаге о разводе ещё не высохли. Ты моя. Моё сердце бьётся для тебя. И если ты захочешь уйти, то безусловно тебе стоит это сделать. Я не буду тебя останавливать. Я соберу те обломки, что ты мне оставишь, и буду довольствоваться этим. Я ждал годами. Могу подождать ещё.       Она хотела перебить, сказать ему, но он продолжал, заставляя её выслушать.       — Но если ты хочешь остаться, тогда, прошу тебя, я умоляю тебя…       — Я хочу остаться.       Едва эти слова сорвались с её губ, как всё напряжение улетучилось, оставляя после себя лишь всепоглощающее облегчение. Она чувствовала его выдох на своей щеке, вздох удовлетворения – сладкий, как любые слова, которые он мог бы произнести.       Живоглот довольно замурлыкал, всё ещё лежа на подоконнике, словно её слова сделали его день лучше.

***

Драко       Он готовился к её уходу, ругал себя за то, что в глубине души всё же испытал удивление, когда она начала собирать вещи.       Он думал, что выразился вполне ясно, думал, что они смогут продолжать «играть в дом», как язвительно выразился Блейз. Возможно, так оно и было – всего лишь игра.       Но нет. Нет. Он знал её. Он видел то смятение и горечь, что окутали её, когда она с трепетом ставила его книги обратно на полку, когда аккуратно вешала его худи обратно в шкаф. Она уходила – но не потому, что хотела этого. Это было какое-то чёртово чувство социальной нормы, идиотская тяга к соблюдению приличий.       Он не собирался с этим мириться.       Они дети, которых вырастила война. Они оба потеряли бесчисленное количество людей. Каждый день – без веры, без гарантий. С него достаточно жизни без его ведьмы. Он не просит логики или благоразумия. Он просит её взять то, что она хочет.       — Для нас не существует правил. Ты любишь меня, я это знаю. И мне абсолютно плевать, что говорят приличия, будто мы не можем быть вместе, ведь чернила на бумаге о разводе ещё не высохли. Ты моя. Моё сердце бьётся для тебя. И если ты захочешь уйти, то безусловно тебе стоит это сделать. Я не буду тебя останавливать. Я соберу те обломки, что ты мне оставишь, и буду довольствоваться этим. Я ждал годами. Могу подождать ещё.       Она открывает рот, словно не может найти ни одного слова, а её щёки вспыхивают алым.       — Но если ты хочешь остаться, тогда, прошу тебя, я умоляю тебя…       Он не может оставаться бесстрастным. Она должна увидеть, как всё становится лучше, когда они вместе. Нет ни одной причины снова быть порознь – не тогда, когда он ждал так долго, чтобы наконец коснуться её, не тогда, когда…       — Я хочу остаться.       Облегчение, словно глоток воды в жаркий день, накатывает на него. Всё решено. Она не уйдёт.       — Тогда, — он притягивает её к себе, вдыхая прекрасный аромат миндаля с нотками мёда, — ты остаёшься.       И затем он целует её. И этот поцелуй не сдержан, не обременён страхом разочарования, отвержения или чего бы то ни было ещё. Это свобода. Освобождение от всех чувств, которые он так долго запирал в себе. Потому что она останется. Она останется, и он прямо сейчас, чёрт возьми, намерен дать ей прочувствовать каждую тлеющую частицу своего желания.       Проводя руками вдоль её тела, одну ладонь кладёт на её бедро, а другой вытаскивает её палочку из заднего кармана. Она вибрирует в его руке, жаждет откликнуться на его зов, и он трепещет от этой интимности, от того, как охотно её палочка подчиняется его силе.       Он поворачивает её, небрежно отправляя её грустную сумку с вещами обратно на свои места. Её туалетные принадлежности устремляются в их общую ванную, одежда – обратно в его шкаф, даже её недавнее чтиво с вызывающим стуком приземляется на прикроватный столик рядом с уютным креслом у солнечного окна.       Её глаза цвета виски сияют, словно само солнце отражается в них. Они горят эмоцией, которой он даже не может дать название. Он возвращает её палочку обратно в карман джинсов и усмехается, услышав тихий стон, вырвавшийся из её губ.       Ещё один поцелуй – настойчивый, властный. Он требует всё: её губы, стоны, даже её кислород должен всецело принадлежать ему. Тело Гермионы выгибается ему навстречу, он хватает её за бёдра и обвивает ими свою талию.       — Ты, блядь, потрясающая.              Она ахает, когда он поднимает её. Драко опускается ниже, оставляя поцелуи на щеке и шее. Он идёт почти вслепую, перемещаясь по дому по памяти, потому что ни на мгновение не отведёт от неё взгляда.       — Драко…       Он чувствует, как её пальцы впиваются в ткань его рубашки, когда он ногой захлопывает дверь спальни и почтительно опускает её на свою кровать.       — Я буду заниматься с тобой любовью, Гермиона.       Он видит, как её глаза чуть расширяются, прежде чем она кивает в знак согласия.       — А затем буду трахать тебя до тех пор, пока ты не сможешь ни смотреть, ни думать, ни воспринимать никого другого, кроме меня, — его голос низок, почти рык. Он больше не сдерживается, а ей больше не приходится ждать.       — Пожалуйста…       Её ловкие пальцы тянутся к его ремню, но он цокает языком, снимает футболку через голову, отбрасывая её в сторону.       — Ты только взгляни на себя, любовь моя. Уже изнываешь от желания, а я едва прикоснулся к тебе.       В её взгляде вспыхивает искорка бунтарства, неповиновения, что приводит его в восторг. Он раскалён до предела, когда замечает, как она разглядывает его голый торс. Каждый раз, когда он останавливал себя, каждый раз, когда вставал раньше по утрам, он чувствовал ужасную неудовлетворённость.       — Ты неделями лишь то и делал, что едва касался меня, Драко. А теперь, пожалуйста, прикоснись ко мне как следует.       Он ухмыляется.       — Мерлин, ты чертовски идеальна, Грейнджер.       Он раздевает её сам, не используя магию, пока на ней не остаётся лишь нежно-розовое кружево трусиков, и он мысленно стонет от этой картины.       Его взгляд перемещается к её груди, к идеальным розовым соскам.       — Такая красивая… — эти слова вырываются у него непроизвольно, но совершенно искренне. Мерлин, он чувствует себя первокурсником.       Он пропал. Полностью потерян в ней.       Языком он проводит по её шее, ключице и ниже – по очереди обводя каждый сосок. Он слизывает с её кожи веснушки, словно кофейную гущу, и этого никогда не будет слишком много, особенно когда она выгибается, поддаётся ему навстречу.       — Боги, да! Мне это только снилось, Драко.       Он ухмыляется, скользя зубами по её бёдрам, а затем игриво прикусывает. Его рука скользит между её ног, и он стонет, погружаясь во влагу. Нежно целует розовый бантик – последнюю преграду к желанному.       Он скользит ниже. Он мечтал об этом слишком часто – допоздна в офисе, наблюдая за ней и гадая, сможет ли он заставить её плакать.       Пришло время воплотить это в реальность.

***

Гермиона       Его пальцы, эти длинные идеальные пальцы, проникают в неё, касаясь именно там, где ей нужно.       Его язык касается её клитора, словно его единственная цель в жизни – заставить её кончить.       Она уже дважды не смогла себя сдержать, выкрикивая его имя, издавая звуки, которых никогда прежде не слышала. Но она не чувствует ни капли смущения, когда его серебристые глаза между её бёдер горят дикой гордостью.       — Ещё раз, ещё один раз, дорогая – и я дам всё, что тебе нужно.       Его пальцы сгибаются, язык движется всё быстрее.       — Да, да, ДА!       Она стонет, шепчет, умоляет – и не успевает прийти в себя, как его губы накрывают её. Она чувствует собственный вкус, пока Драко целует её с нерастраченной за годы нежностью.       — Я люблю тебя, Гермиона.       И она чувствует это. Чувствует всё, когда он двигается и его член проникает в неё.       — Блять, блять… — он прижимается к её шее, шипит, словно пытается сосредоточиться. — Ты… такая узкая.       Она хмыкает, проводя пальцами по его волосам.       — Да? Ну, это было… давно.       — Как долго?       Он нежно целует её в щёку, двигаясь, а она ощущает себя слишком хорошо, слишком идеально.       — Девятнадцать месяцев, примерно.       Драко отстраняется, недоверчиво глядя на неё.       — Грейнджер, это какое-то извращение.       Его улыбка ослепительна и ярка, когда он вонзается в неё уверенными, ровными толчками, подводя её к абсолютному рекорду в её сексуальной жизни.       Она уже чувствует приближение нового оргазма, но хочет, чтобы он кончил вслед за ней, отпустил весь свой контроль, теряясь в ней.       — Драко, я больше не буду притворяться, что ты не всё, что мне нужно. Я остаюсь, я твоя. Пожалуйста…       Она вскрикивает, когда он ускоряет темп, а его большой палец скользит к её подбородку, направляясь к губам.       — Соси.       Его тон возбуждает каждый нерв её тела. Она открывает рот, что в миг заполняется слюной от предвкушения, и послушно выполняет его приказ.       Она мычит, облизывая его палец, и жалобно скулит от ощущений – от его слов, его тона, от его члена внутри неё, от него самого.       — Хорошая девочка.       Он целует её мягко, нежно, с трепетом, перемещая пальцы на её клитор в тот момент, когда она взрывается новым оргазмом.       Он трахает её, удерживая её бёдра приподнятыми над кроватью.       — Моя ведьма. Моя. Принимаешь мой член, как королева. Ты больше никогда не будешь нетронутой, покинутой… Блядь…       Всё, что она видит – изгиб его пресса, вены на шее, когда он запрокидывает голову назад в блаженстве и мольбе, и кончает в неё.       Когда его тело наконец расслабляется и отголоски оргазма утихают, Драко опускается на кровать, притягивая её к себе.       Они лежат несколько долгих мгновений, позволяя сердцам вернуться в привычный ритм, не отрывая взгляда друг от друга.       — Я тоже тебя люблю, знаешь? — прошептала она в тишине, впервые в жизни довольная и сытая, без голода и тоски.       — Я знаю, любовь моя, знаю.