Грех

Дни стали липким, душным кошмаром. Кайзер тонул. Не в грехах – в ощущениях. В призрачных прикосновениях, которые скользили по его коже под ризами во время мессы, заставляя вздрагивать. В навязчивом запахе полыни и перезрелой сладости, въевшемся в его покои, в одежду, в волосы. В голосе. Всегда в голосе. Шепотом, смехом, стоном – он звучал в шелесте листвы за окном, в гуле органа, в его собственных мыслях, которые уже не принадлежали ему. Но хуже всего были ночи. Сны. Он не спал – он проваливался в бездну похоти, столь же реальную, сколь и его каменная келья. Вчерашний сон впился в него когтями, оставив наутро ломоту в костях и липкий стыд между ног: Темнота его покоев, но незнакомая, густая, как смола. Он на кровати, но простыни шелковистые, холодные. А под ним – Исаги. Голый. Кожа, бледная в лунном свете, струившемся из невидимого окна, казалась фарфоровой, но горячей на ощупь. Кайзер не помнил, как они там оказались. Помнил только ярость желания, слепую, животную, и хриплый рык, вырывавшийся из его горла. Его руки – грубые, сильные – впивались в тонкие запястья Исаги, пришпиливая их к ложу. Его колени раздвигали чужие бедра с жестокой силой. Никаких прелюдий. Никакой нежности. Только потребность взять, проникнуть, заполнить. Он входил в него одним резким, рвущим толчком, чувствуя, как то узкое, обжигающе-тугое тело сжимается вокруг него в муке и… сладострастии. Исаги выгнулся дугой, тихий стон сорвался с его губ – не боли, нет. Наслаждения. — Да… так… – его голос был хриплым шепотом, губы скользили по уху Кайзера, по щеке, оставляя влажные, жгучие следы. – Господин мой… священник мой… Ты можешь… можешь заполнить меня полностью… Вылей в меня свой грех… всю свою святую грязь… - Кайзер двигался, как одержимый. Каждый толчок глубже, грубее, выбивал из Исаги сдавленные стоны, смешанные со словами, от которых кровь стыла и кипела одновременно. — Я… я буду твоим сосудом… – Исаги обвил ногами его поясницу, впиваясь пятками, притягивая его еще глубже, невыносимо глубже. – Буду вынашивать… вынашивать твоих детей… наполненный тобой до краев… Твоим семенем… твоим проклятием…- Эти слова. Чудовищно, извращенно, отвратительно. И все же… они сводили Кайзера с ума. Его бедра двигались с неистовой силой, яростью, будто он пытался вбить в этого демона под собой не только плоть, но и самую суть своих мучений. Жар пожирал его изнутри. Он чувствовал, как все сжимается внизу живота, как волна безумия накатывает, неумолимая… — Заткнись! – прохрипел он, впиваясь зубами в плечо Исаги, чувствуя солоноватый привкус кожи, пытаясь уцепиться за это ощущение как за островок разума в бушующем море похоти. – Демон… гребанный демон…- Но Исаги только закинул голову, обнажив горло, и засмеялся – низко, вибрирующе, как гул адских колоколов. — Кто из нас демон, Михаэль? – шепнул он, и его глаза в полумраке вспыхнули угольками ада. – Ты… внутри меня… так глубоко… и даже не можешь сдержать себя. Кто из нас еще демон? Волна накрыла Кайзера с чудовищной силой. Он кончил с глухим, звериным рыком, вбухивая в сжимающуюся плоть под собой всю свою ярость, отчаяние и невыносимое, позорное наслаждение. Кайзер проснулся с воплем, зажатым в горле. Тело было мокрым от пота и… другого. Простыни – липкие. Руки тряслись. В комнате витал тот самый запах – полынь, ягоды и теперь еще – резкий, животный запах секса. Он чувствовал себя опустошенным, оскверненным до мозга костей. И хуже всего – отголоски того наслаждения все еще пульсировали в его члене, напоминая о глубине падения.

***

Теперь он едва держался на ногах. Служба была пыткой. Слова молитв путались, превращаясь в бессмыслицу. Взор затуманен, веки тяжелые, как свинец. Он видел Исаги повсюду: в тени колонны, в отсвете витража, в толпе прихожан – всегда лишь мельком, на грани зрения, исчезая, когда он пытался вглядеться. Голос звучал в голове постоянно – то насмешливый, то соблазняющий, то шепчущий непристойности. Его собственная плоть предавала его, вспыхивая жаром при малейшем намеке на те образы, что терзали его по ночам. Исповедальня казалась последним кругом ада. Полумрак, запах дерева и страха. Он сидел, опершись локтями о столик, пытаясь сфокусироваться на щели в решетке, молясь ,кому угодно, о том, чтобы этот кошмар закончился. Чтобы никто больше не пришел. Занавеска шевельнулась. — Отче… Голос. Тот самый. Текучий, как медленный яд, знакомый до боли, до спазма внизу живота. Кайзер вздрогнул всем телом, как от удара током. Сердце рванулось в бешеный галоп. "Нет. Нет, только не он. Не сейчас." — …я согрешил вновь… – голос Исаги за стенкой звучал с показным смирением, но Кайзер слышал подспудную ноту наслаждения, знания. – Мои помыслы… мои действия… были нечисты. Я вновь предавался скверне, думая о… главном священнике.– Кайзер стиснул зубы до хруста. Он должен был ответить. Должен был вести эту пародию на таинство. Он открыл рот, пытаясь выдавить привычные слова о покаянии и молитве, но… Внезапно он почувствовал. Тепло. Легкое, как дыхание паука, прикосновение скользнуло по его бедру под тяжелой сутаной и рясой. Прямо к коже. Кайзер замер, дыхание перехватило. Это был сон? Галлюцинация? Но ощущение было невероятно реальным. Пальцы? Нет, скорее… ладонь. Плоская, горячая, медленно ползущая вверх по внутренней стороне бедра. — …я представлял его руки… – голос Исаги за решеткой продолжал, ровный, исповедальный, но каждое слово било по нервам Кайзера, как молот. – …не в молитве… а на моем теле… Грубые… уверенные… сжимающие… Призрачная ладонь достигла паха. Кайзер вжался в спинку стула, глаза дико расширились в темноте. Нет! Это невозможно! Но он чувствовал! Чувствовал, как тепло расходится по позвоночнику, как его собственное тело, предательски возбужденное и сном, и голосом, и теперь этим прикосновением, откликается. Член начал набухать, давить на ткань исподнего. Стыд и возбуждение смешались в удушающий коктейль. — …я касался себя… – голос Исаги стал тише, интимнее, сливаясь с нашептываниями в самой голове Кайзера. – …медленно… представляя, что это он… что его пальцы скользят по моему животу… ниже… обхватывают мой член… твердый от мысли о нем…– Призрачное прикосновение сжало. Не его член, а словно само пространство вокруг него. Теплая, невидимая рука обхватила его эрекцию через ткань. Кайзер ахнул, тихо, мучительно. Его бедра непроизвольно дернулись вперед, навстречу призраку. Он чувствовал давление, осязаемое давление и тепло вокруг своего возбуждения. Это сводило с ума. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью вернуть себе рассудок. На лбу выступил холодный пот. — …я… кончил… – голос Исаги сорвался на тяжелом, сладострастном вздохе, который эхом отозвался в низу живота Кайзера. – …с криком… его имени…– Внутри Кайзера что-то оборвалось. Он не мог больше. Не мог слушать. Не мог чувствовать. Собрав остатки воли, он прохрипел, перебивая и реальный, и воображаемый голос: — …покайся… молись… отпускаю… грехи… – слова вылетали обрывками, бессвязно. – Во имя Отца… и Сына… и… – Он чуть не сказал "и гребанного Демона". – …и Святого Духа… Иди… Иди с миром! – Последние слова прозвучали как отчаянный крик. Тишина за решеткой. Давящая. Жаркое прикосновение под одеждой вдруг исчезло, оставив после себя ледяную пустоту и жгучую эрекцию. Кайзер сидел, дрожа, ожидая шагов. "Уходи. Ради всего святого, уходи!" Но шагов не было. Занавеска не шелохнулась. — Вам плохо, святой отец? – Голос Исаги прозвучал снова. Близко. Очень близко. И в нем не было ни капли прежнего показного смирения. Было… любопытство? Насмешка? Или… притворная забота? Кайзер не мог понять. Его собственное сознание плыло. Он слышал этот голос и здесь, в исповедальни, и внутри своей головы, где тот же голос шептал: "Ты хочешь этого… Ты жаждешь… Разве не чувствуешь, как горишь?" — Нет… – выдавил Кайзер, голос хриплый, прерывистый. Он едва узнал его. – Нет… Можешь… Можешь идти. Уходи. – Он не знал, кому он это сказал – человеку за решеткой или демону в своей голове. Но через мгновение услышал легкий шелест одежды, едва уловимый вздох, похожий на смешок, и шаги, наконец удаляющиеся. Кайзер остался один в душной темноте. Его тело пылало от неудовлетворенного возбуждения и стыда. Его разум был расколот. Он опустил голову на прохладное дерево столика, чувствуя, как слезы жжения подступают к глазам. Не от горя. От бессилия. От понимания, что он больше не главный священник. Он – пленник. Пленник своих греховных снов и призрачных прикосновений демона по имени Исаги.