Грех

Ярость. Густая, черная, как смола, заливала Кайзера изнутри. Каждый камень собора, каждый вздох во время службы, каждый шелест его собственных риз – все это было теперь пыткой. Его мир, выстроенный на холодном расчете и лицемерной власти, трещал по швам, разваливаясь под натиском него. Исаги.Демон. Искушение, воплотившееся в плоть и поселившееся у него в костях, в крови, в каждом предательском ударе сердца. Он ненавидел эту потерю контроля. Ненавидел то, как его тело вспыхивало по ночам в похабных снах, как разум путал явь и кошмар, как самый воздух, казалось, был пропитан тем горько-сладким запахом полыни и ягод, что преследовал его. Его должность – проклятая, но дававшая крышу и власть – превратилась в клетку, где он метался, как зверь в течке. Зверь, у которого в голове была одна, навязчивая, пожирающая все мысль: трахать его. Прижать к стене, к полу, к алтарю. Выебать до потери пульса, до хрипоты, до полного уничтожения – и своего, и его. Выплеснуть в него всю свою ярость, отчаяние, эту невыносимую, греховную жажду. И вот он стоял у амвона, читая проповедь. Слова текли механически, пустые оболочки. А внутри… Внутри бушевал ад. И он чувствовал. Сперва – легкое, как паутина, прикосновение к шее. Теплое дыхание, которого не было. Пальцы-призраки скользнули по чувствительной коже под воротником-стойкой, заставляя мурашки побежать по спине. Кайзер сглотнул, пытаясь сохранить ровный голос. Но потом – ниже. Гораздо ниже. Невидимая ладонь легла ему на пах, твердо, властно, сквозь слои ткани. Сжала. И начала ритмично, нагло массировать его уже наполовину возбужденный член через рясу. "Только не сейчас…" Мелькнула отчаянная мысль, как искра в кромешной тьме. Его голос дрогнул. Он видел, как несколько прихожан в первом ряду удивленно подняли брови. Жар ударил в лицо. Он чувствовал, как под призрачными ласками его плоть отзывается предательски быстро, наливаясь кровью, твердея под этой незримой, развратной рукой. Каждая фраза из Писания давалась с надрывом. Он чуть не задохнулся, когда призрак сжал его особенно сильно, вызвав волну постыдного, жгучего удовольствия, смешанного с паникой. Как он дочитал – не помнил. Помнил лишь гул в ушах, нарастающий звон, и всепоглощающий стыд. Как только последние слова сорвались с губ, он, едва кивнув, почти сбежал с амвона. Ноги подкашивались. Он швырнул тяжелую Библию на стойку, не глядя, и ринулся в боковой неф, затем в узкий, пустынный служебный коридор. Здесь он перешел на бег. Тяжелые башмаки глухо стучали по каменным плитам. Его дыхание было хриплым, рваным. Проклятия, немые и вслух, лились потоком: себя, Бога, в которого он не верил, весь этот проклятый собор… и его. Исаги. Имя резало горло, как осколок стекла. "Проклятый демон! Прикончу! Я тебя сломаю! Выбью эти наглые глаза! Сдеру с тебя кожу заживо…" Мысли рубились, сплетались в безумный клубок ненависти и похоти. Коридор тянулся, казалось, бесконечно, стены сжимались. Звон в ушах нарастал, пытаясь заглушить навязчивый, похотливый шепот, который все равно звучал внутри: "Ты хочешь меня, священник… Чувствуешь, как горишь?.." Боль в груди. Резкая, колющая. Звон стал оглушительным. Ноги подкосились. Кайзер уперся ладонью в холодную стену, согнувшись, задыхаясь. Пот лил с него градом. Он стоял, трясясь, пытаясь вдохнуть полной грудью, выровнять бешеный ритм сердца. Провел дрожащей рукой по лицу, откинул мокрые пряди волос со лба. Тишина коридора давила, но была благословенна по сравнению с гулом в голове. И тогда он услышал: — Святой отец? Голос. Не шепот в голове, а звук, отраженный от каменных стен. Тихий. С оттенком… беспокойства? Невинности? Это было так неестественно, так неправильно, что выбило Кайзера из последних остатков равновесия. Он медленно поднял голову. Перед ним, в нескольких шагах, стоял Исаги. В простой, темной одежде, не выделяющейся. Его лицо было обрамлено обычными черными волосами, глаза смотрели с искренним, казалось, участием. — Вы… в порядке? – спросил Исаги, сделав осторожный шаг вперед. – Вы выглядите… нехорошо. – Кайзер не слышал слов. Звон в ушах все еще заглушал все, превращая голос Исаги в далекое бормотание. Он видел только губы, которые двигались. Губы, которые в его снах шептали похабности, которые он кусал до крови в своих фантазиях. Иллюзия. Очередная изощренная иллюзия. Самый жестокий розыгрыш его сломленного разума. Силы покинули его. Отчаяние, ярость, невыносимое напряжение – все смешалось в один слепой импульс. Кайзер оттолкнулся от стены. Его движения были медленными, тяжелыми, как у сомнамбулы. Он подошел к Исаги. Не видел ничего, кроме его лица, его губ. — Я… сделаю… как ты хочешь… – хрипло выдохнул он, не узнавая собственный голос. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. И он набросился. Грубо. Жестоко. Его губы впились в губы Исаги с такой силой, что их зубы стукнулись. Никакой нежности. Только ярость, презрение и безумная, всепоглощающая потребность. Его язык силой вторгся в чужой рот, сплетаясь, борясь, пытаясь подчинить, уничтожить ощущением. Это был поцелуй-атака, поцелуй-наказание. Исаги вскрикнул от неожиданности – коротко, глухо. Его руки уперлись в грудь Кайзера, он попытался оттолкнуть, отстраниться. Ему удалось на долю секунды оторвать губы, вдохнуть воздух, что-то прошептать – может, протест, может, вопрос. Но для Кайзера это был глоток воздуха для утопающего, который только усилил безумие. Он вцепился пальцами в волосы Исаги у висков, с силой притянул его обратно, снова впиваясь в его рот, глуша любой звук, любой протест. Для него чужие губы стали воздухом воздухом. Он задыхался без них. Он пожирал их кусая его губы, чувствуя солоноватый привкус, возможно, крови. Его свободная рука с животным собственничеством скользила по спине Исаги, впивалась в бок, сползала ниже, к пояснице, к ягодицам – не лаская, а помечая, как зверь метит территорию. Он знал это тело. Каждый изгиб, каждую линию – из своих бесчисленных, порочных снов. Они стояли, сплетенные, задыхающиеся в этом мокром, грязном, безумном поцелуе. Кайзер не отпускал, не давал передышки. Его мир сузился до точки соприкосновения губ, языка, рук, до дрожащего под его пальцами тела Исаги. Наконец, нехватка воздуха стала невыносимой даже для его безумия. Кайзер оторвался, резко, с хрипом. Он стоял, тяжело дыша, глядя на то, что сделал. Исаги был в полном беспорядке. Лицо пылало ярким румянцем, доходящим до кончиков ушей. Темные волосы, в которые Кайзер впивался, были взъерошены. Глаза – темные, бездонные – были затуманены шоком, непониманием и… да, тем самым возбуждением, которое Кайзер знал слишком хорошо. Рот – приоткрытый, губы красные, опухшие от грубого поцелуя, блестящие от слюны. На нижней губе виднелась маленькая ранка – его работа. Картина была одновременно развратной и невероятно… живой. Реальной. Кайзер, все еще потерянный в остатках бушующих ощущений, в тумане неконтролируемого возбуждения и ярости, пробормотал, не думая, глядя прямо в эти растерянные, возбужденные глаза: — Красивый… Слово сорвалось само, тихо, хрипло, почти с нежностью, которую он сам в себе не узнавал. Эффект был мгновенным. Затуманенность в глазах Исаги сменилась шоком, затем – яростным, обжигающим стыдом. Они расширились до предела. Румянец на лице Исаги стал пунцовым, алым от ярости и унижения. Он резко, с силой оттолкнул Кайзера, так что тот едва удержался на ногах. — Ты…! – Исаги не закончил. Он прижал тыльную сторону ладони к своим оскверненным губам, не вытирая, а скорее закрывая их, как бы стирая след поцелуя. Его взгляд, брошенный на Кайзера, был чистой, неразбавленной ненавистью, смешанной с чем-то еще – с паникой, с отвращением к самому себе. Без единого слова, развернувшись, он бросился бежать прочь по коридору, его шаги гулко отдавались в каменной тишине. Кайзер стоял, оглушенный.Рука, которой он только что держал Исаги, все еще чувствовала тепло его тела, упругость мышц под одеждой. Губы горели, язык помнил вкус. Слово "красивый" висело в воздухе, обжигающе реальное. И только сейчас, глядя вслед убегающей фигуре, ощущая ледяной ужас, накрывающий остатки безумия и похоти, в его разбитом сознании вспыхнула ослепительная, ужасающая мысль: Это была не иллюзия.