Грех

Все, что последовало после слов Исаги, для Кайзера растворилось в густом, золотистом тумане. Слова сорвались с губ почти без его воли, низким, хриплым шепотом, пропитанным не мыслимым ранее откровением и всепоглощающей жаждой: – Хочу... всего тебя.- Было ли это наваждением от тех бездонных синих глаз, в которых он утонул? Или просто взрывом долго сдерживаемой похоти? Кайзер не думал. Он решил плыть по течению этого безумия. Звуки мира – скрип дерева, собственное дыхание, далекие голоса из собора, даже биение сердца – заглушились навязчивым гулом в ушах. Осязаемым оставалось только тепло Исаги под его руками, его запах – полынь, пот и что-то неуловимо сладкое. Сознание вернулось обрывками. Он лежал на спине. Вес. Теплый, плотный вес давил на его бедра. Источник света – тусклый витраж или свеча? – горел где-то за спиной сидящего, отбрасывая длинные тени и оставляя лицо Исаги в глубокой, нечитаемой тени. Только контур головы, темно-синие волосы, падающие на лоб, и смутный блеск глаз где-то в темноте. Эту заминку, этот момент растерянного всматривания в темноту, Исаги заметил мгновенно. Медленно, как змея, его рука скользнула от паха Кайзера вверх по животу, грудной клетке, к горлу. Каждое прикосновение сквозь ткань рясы било разрядом тока, заставляя мышцы Кайзера непроизвольно напрягаться. Он замер, парализованный этим медленным, исследующим движением. – Что случилось, Михаэль? – Шепот. Горячий, влажный. Он обжег ухо Кайзера, как в самые первые дни кошмара, когда призрачные губы шептали похабности в темноте его кельи. Точно так же. То самое чувство – потери контроля, власти чужого желания над его телом. Только теперь это была не иллюзия. Это был Исаги. Реальный. Властный. Ему яростно не нравилась эта позиция. Не нравилось, что кто-то командует, диктует темп. Но он решил играть. По простой, циничной причине: Ему нужно мое тело. Мне нужно его. Чистая сделка. Похоть. Удовлетворение. Без чувств. Без обязательств. Казалось, это идеально. Он сможет диктовать свои правила, брать то, что хочет, оставаясь хозяином положения. Выгодно. Просто. Исаги выглядел таким... доступным в своей мнимой невинности. Достойная приманка стоит сказать. Но в глубине сознания, как назойливая мушка, жужжали вопросы, заглушенные волной влечения, но не исчезнувшие: "Почему именно Йоичи? Почему он стал спусковым крючком? Почему именно сейчас?" Внезапно – острая, обжигающая точка боли, смешанная со сладострастием. Исаги укусил его за левую сторону шеи. Не сильно, дразняще. Кайзер почувствовал, как ворот его церковной одежды был слегка оттянут, обнажая кожу для этого жеста владения. Боль-наслаждение вырвала его из клубка мыслей, вернув с жестокой ясностью в настоящее. Кайзер резко вернулся в реальность, осознав всю унизительность позы: он на спине, Исаги верхом на его бедрах, его правая рука покоится на плече Кайзера, левая упирается в кровать рядом с его головой. Руки же самого Кайзера, предательски – лежат на тонкой талии юноши словно приклеенные, бессознательно ощупывая изгибы под тонкой тканью. Он не двигал ими, парализованный внезапностью и... нежеланием отпускать. – Михаэль, – повторил Исаги, приподнимаясь чуть выше. Их носы почти соприкоснулись. Кайзер почувствовал его томное, горячее дыхание на своих губах. Взгляд Исаги, едва различимый в тени, казалось, излучал гипнотическую силу – темный, завораживающий омут. Кайзер снова почувствовал, как границы реальности размываются. Почти против воли Кайзер поднял руку, медленно, как во сне. Его пальцы коснулись щеки Исаги. Тот слегка удивился, но не отстранился, а прильнул к прикосновению, прикрыв глаза на мгновение. Кожа под пальцами Кайзера была гладкой, горячей. Он провел большим пальцем по скуле, по линии челюсти – жест исследующий, почти нежный, попытка удостовериться в реальности происходящего. Так ли он хрупок? Так ли беззащитен? Он приподнялся на локте, намереваясь поцеловать эти насмешливые губы… но вместо этого уткнулся лицом в его плечо. В складку ткани рубашки. Запах полыни, пота, чего-то неуловимо своего.. Его дыхание стало прерывистым. Это его бесило.Это щемящее, щекочущее чувство, поднимающееся из глубины – не просто похоти, а чего-то опасно близкого к нежности. Этот соблазн не только плоти, но и... этой близости? Бесила мысль, что он, всегда контролирующий, тонет в ощущениях. Внутри бушевал ад: ненависть к себе за утрату контроля, гневное отчаяние от собственной уязвимости и... глухое, стыдное признание. Признание того, что в самой глубине, под всеми масками, он, возможно, жаждал именно этого. Тепла. Прикосновения. Признания его существования кем-то, кто видел его насквозь. – Скажи мне... – голос прозвучал приглушенно, уткнувшись в ткань. Они сидели так несколько томительных секунд – Кайзер, пряча лицо, Исаги, неподвижный над ним. Кайзер не выдержал тишины. Он резко сел. Одновременно его руки крепко сжали запястья Исаги. Он усадил Исаги перед собой, заставляя встретиться взглядом. Глаза Исаги, широко раскрытые от неожиданности, казались еще больше. Кайзер смотрел прямо в них, выдерживая паузу. Не для драматизма. Он ждал. Ждал вопроса, насмешки, сопротивления – чего угодно, что вернуло бы ему ощущение знакомой игры, даст ему опору для ответного удара, для возвращения иллюзии контроля. Но Исаги молчал. Только смотрел. Это молчание, это ожидание разъедало Кайзера.. Разочарование и ярость смешались, и ими, а не разумом, продиктовались его следующие слова: – Скажи мне, – голос Кайзера был низким, опасным, но в нем дрожала неуловимая нить напряжения, – что ты будешь делать после этого? – Его левая рука, отпустив запястье, скользнула по спине Исаги, поднялась к затылку. Пальцы впились в корни волос, не больно, но властно, удерживая, начиная медленные, почти гипнотические поглаживания. – Насытишься ли ты и уйдешь? – Его светло-голубые глаза, обычно насмешливые, смотрели сквозь Исаги, приобретя ледяной, отстраненный оттенок. В них не было ожидания ответа, только ледяная ярость при мысли о таком исходе. – Или... – Кайзер притянул Исаги ближе, их груди почти соприкоснулись. Одновременно его правая рука сплела свои пальцы с пальцами Исаги, сжимая их с почти болезненной силой. Жест выглядел как проявление страсти, трепета, но нес в себе иное послание, немой вопрос-требование. – ...все продолжиться? Для Кайзера это был не вопрос о чувствах. Это был вопрос выживания его гордыни. О страхе быть брошенным первым. О невыносимом унижении, если именно его оставят, использовав. Он должен был быть тем, за кого цепляются, кем дорожат, кого боятся потерять. Не наоборот. Это вызывало в нем приступ чистейшего гнева и отвращения – и к Исаги, и к себе за эту слабость. И страх. Глухой, животный страх. – Боишься? – Исаги ухмыльнулся. Не широко, а едва заметно, уголками губ. Это был торжествующий, знающий взгляд. Он увидел. Увидел трещину в броне, уязвимость, которую искал. И почувствовал свое абсолютное превосходство в этот миг. – Это довольно мило, – он добавил с легким, насмешливым хмыканьем. Прежде чем Кайзер успел среагировать на издевку, Исаги нежно поцеловал его в щеку. Легкое, мимолетное прикосновение губ. Кайзер инстинктивно прикрыл один глаз – жест недоверия, защиты. и следующий поцелуй лег точно на его веко. Нежность обожгла, как кислота. – Эй, что ты... – начал было Кайзер, но его губы были захвачены. Губы Исаги накрыли его. Это был не поцелуй-поглощение, не поцелуй-битва. Это было медленно, глубоко, невероятно горячо.Это было медленное погружение. Губы Исаги были мягкими, податливыми, но ведущими. Их языки сплелись не в бою, а в томном танце. Кайзер почувствовал, как Исаги тяжело вздыхает в поцелуе, его дыхание срывалось, словно ему не хватало воздуха. Кайзер, все еще держащий одной рукой затылок Исаги ,поглаживания сменились на фиксацию, но не жесткую. Его другая рука была скована в сплетении пальцев с Исаги. От этой сладкой, удушающей нежности ладони Кайзера вспотели. Он никогда не представлял такого. Такой... чувственности. Такой отдачи. Он не понимал, что это значило. Что хочет сказать Исаги этим поцелуем? Это была благодарность? Насмешка? Он потерял счет времени, погруженный в этот омут тепла и странной близости. Но инстинкт самосохранения, кричащий о потере контроля, пересилил. Кайзер резко схватил Исаги за волосы у висков и дернул его голову назад, разрывая поцелуй. Между их ртами повисла тонкая, блестящая нить слюны. Исаги резко, с хрипом вдохнул, как человек, вынырнувший из глубины. – Ты не ответил, – прорычал Кайзер, его голос был хриплым от возбуждения и ярости. Взгляд, пылающий, метнулся с глаз Исаги на его слегка опухшие, влажные губы. Гнев клокотал в нем, подогретый насмешкой и этой непонятной нежностью. – Понравилось? – Исаги переводил дух, но на его лице играла та торжествующая ухмылка. Он чувствовал победу. И это бесило Кайзера до белого каления. – Отвечай, – Кайзер сжал пальцы в волосах Исаги сильнее, заставляя того зашипеть от боли. Гнев кипел в нем, делая голос ледяным и опасным. – Иначе я сопровожу тебя к главным воротам церкви, таща за волосы, как последнюю блудницу. Прямо сейчас. – Угроза висела в воздухе тяжелым, раскаленным металлом. Гнев Кайзера был осязаем, хватка на волосах стала каменной. Тело Исаги выгнулось в попытке ослабить давление. – Звучит неправдоподобно, – сквозь стиснутые зубы выдавил Исаги, его глаза блестели от боли, но и от упрямого вызова, – но актерские навыки… у тебя на высоте. – Его взгляд скользнул вниз, на их все еще сплетенные пальцы рук. Исаги использовал это. Он поднял их, словно демонстрируя Кайзеру эту связь. – Можешь не переживать, – его голос внезапно потерял насмешливый оттенок, стал простым, констатирующим факт, – я не брошу тебя… как дворняжку. Кайзер не ослабил хватку, его взгляд был стальным, ожидающим подвоха. Исаги медленно, осторожно, поднял свою свободную левую руку и легко коснулся тыльной стороны ладони Кайзера, сжимавшей его волосы. Прикосновение было нежным, почти успокаивающим. И, будто под гипнозом, под влиянием этого странного жеста и слов, которые прозвучали как нелепое, но неотменимое обещание, пальцы Кайзера разжались. Он отпустил волосы, но остался настороже, тело напряжено, как у зверя перед прыжком. Исаги мягко опустил его руку, и теперь обе их руки оказались в сплетенном замке – одна пара на кровати возле бедра Кайзера, вторая – поднятая Исаги между ними. – Как ты и говорил... – начал Исаги, его голос потерял насмешливый оттенок, став почти... задумчивым. Он перевел взгляд с их рук обратно на лицо Кайзера. – ...я должен нести ответственность. За то, что все это начал я. Да? – На его губах появилась озорная, но уже не злая улыбка. Она не была издевкой. Это прозвучало невыносимо мило. Не пошло, а интимно. Как шутка между любовниками, которые давно знают слабые места друг друга и дразнятся беззлобно, чтобы выиграть в их вечной, выдуманной войне. В этом "да?", в этой улыбке была теплота, которую Кайзер не мог распознать и которая сокрушила его оборону сильнее любого натиска. Ощущение было невыносимым. Кайзер закрыл глаза и резко встряхнул головой, словно пытаясь отогнать рой мыслей, чувств, противоречий. Слабость. Он показал слабость. Тот самый момент, который он никогда не планировал допустить. Все это должно было быть простой интрижкой, обменом тел, физиологией без последствий. Но Исаги... Исаги сломал все. Сломал его планы, его контроль, его циничную уверенность. Каждый раз, когда Кайзер думал, что понял правила, Исаги менял игру. И это разъедало его изнутри яростным, беспомощным раздражением.

***

Стабильность, в которую Кайзер так отчаянно погружался, оказалась зыбкой, как туман над болотом. Работа – вот его новая риза, еще тяжелее прежней. Уроки в школах, бесконечные проповеди, приемы, благословения, бумаги на столе, пахнущие пылью и церковным воском. Собор Святого Эгидия поглощал его целиком: ранние утренние мессы, исповеди до позднего вечера, наставления юным послушникам. Он заполнял каждую секунду, каждую мысль, выжигая навязчивый привкус полыни и перезрелых ягод, вытесняя тень синих глаз, что мерещились в полумраке его кельи. Контроль. Только контроль. Исаги… Исаги все еще приходил. Регулярно, как часы. Сидел где-то сзади, у колонны, погруженный в молитву – или ее видимость. Со стороны – просто еще один прихожанин, скромный, набожный юноша. Ни избегания, ни наглого вызова. Только… присутствие. Кайзер ловил его взгляд иногда, когда поворачивался к пастве, воздевая руки в благословении. Ему хватало доли секунды, чтобы самому отвернуться первым – к алтарю, к молитвеннику, к ожидающему прихожанину. "Дела. Всегда есть дела." Легче было думать, что тот призрак наваждения, тот демон в коридоре, был лишь плодом истощенного ума. Легче, чем признать, как этот малец всколыхнул стоячее болото его души, и круги все еще расходились под толщей ледяного самоконтроля. Сны… Они все еще приходили. Обрывками. Тепло тела под его руками. Запах. Беззвучный шепот у уха. Кайзер просыпался в поту, с бешено стучащим сердцем и предательским жаром. Он глушил это работой до изнеможения. Нельзя было срываться. Нельзя было давать слабину. Чары?. Это слово, глупое и пошлое, вертелось в голове. Он не верил в чары. Он верил в слабость. В свою слабость, на которую Исаги нажал с дьявольской точностью. "Боишься?" Эхо того вопроса в келье жгло сильнее фантомных прикосновений. Он не ответил тогда. Не ответил и сейчас, даже самому себе. Просто запер этот страх в самом дальнем склепе сознания и привалил вход камнем дел. Стабильность. Рутина. Контроль.

***

Вечер опустился на собор тяжелым, сырым покрывалом. Последние прихожане давно разошлись, затворив за собой массивные дубовые двери. Тишина в опустевших нефах была гулкой, почти осязаемой, нарушаемой лишь эхом его собственных шагов. Кайзер шел по длинному служебному коридору, ведущему к его покоям. Лунный свет, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна, ложился на каменные плиты холодными, синеватыми полосами. Он потирал переносицу, чувствуя, как за день на плечи налились свинцом. Голова гудела от бесконечных разговоров, лицемерных улыбок, глупых вопросов. Шепотом, сквозь стиснутые зубы, он посылал к черту всех, кто сегодня особенно усердно терзал его нервы – набожных старух с их вечными жалобами, купцов, ищущих благословения на сделки, назойливых братьев по вере с их дурацкими советами. И вдруг он замер. Впереди, в нише между могучими контрфорсами, где лунный свет сливался с глубокой тенью, стояла фигура. Облокотившись о холодный камень стены, скрестив руки на груди. Темно-синие волосы, бледное в полумраке лицо. Исаги. Кайзер остановился как вкопанный. Усталость мгновенно сменилась ледяной струей адреналина, пробежавшей по спине. Он смотрел, недоверчиво, почти раздраженно, как на внезапно свалившуюся на голову обязанность. – Ты почему еще здесь? – Голос Кайзера прозвучал глухо, устало, с непроизвольным вздохом, будто ему только что объявили о ночном бдении у смертного одра. – Часы давно пробили. Прихожанам быть в стенах собора после вечернего звона воспрещено. – Прежде чем Исаги успел открыть рот, Кайзер махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и двинулся вперед, намереваясь пройти мимо. "Не сейчас. Нет сил. Нет желания ворошить это дерьмо." Мысли были сумбурны, как стая испуганных ворон. Он их не разобрал, лишь отшвырнул в сторону. Отложил. Как всегда. – Я говорил, что возьму ответственность за то, что начал это. – Исаги оттолкнулся от стены легко, словно тень, и встал поперек узкого коридора, преграждая путь. Его голос был тихим, но твердым, без тени прежней игры или смущения. Он смотрел прямо в лицо Кайзеру, его глаза, казалось, ловили каждый отблеск лунного света, превращаясь в два темных, нечитаемых озера. – Но я не думал, что вы станете после этого избегать меня. – На последних словах голос Исаги чуть дрогнул, в нем прозвучало неподдельное раздражение. Он медленно провел взглядом от тяжелых башмаков Кайзера, по рясе, до самой макушки – оценивающе, почти презрительно. – Мне казалось, мы ищем одного и того же. Холодная усмешка тронула губы Кайзера. – Как много самомнения у тебя, малыш, – начал он, вкладывая в голос привычную едкую нотку. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. – Но в отличие от тебя, у меня не так много свободного времени на пустые разговоры. Я довольно занятой человек. – На слове «в отличие от тебя» его указательный палец резко, почти агрессивно, ткнул Исаги в грудь, прямо в центр, где под тонкой тканью рубашки чувствовалось биение сердца. Кайзер почувствовал, как тело юноши напряглось под этим жестом. – Поэтому если что-то не нравится, – его рука скользнула вверх по груди Исаги, ладонь легла на плечо, пальцы впились в ткань, притягивая того чуть ближе. Кайзер наклонился, его губы почти коснулись раковины уха Исаги, дыхание обожгло кожу шепотом, – лучше прояви терпение. "Закончим на этом." Мысль пронеслась с ледяным облегчением. Кайзер уже развернул корпус, чтобы обойти замершую фигуру, почувствовать наконец холодную пустоту коридора вместо этого невыносимого присутствия. Но его руку, все еще лежавшую на плече Исаги, схватили. Хватка была неожиданно сильной, железной, не позволяющей вырваться. Пальцы Исаги впились ему в запястье через толстую ткань рясы. – Хочешь сказать, в Бога не веришь, – голос Исаги прозвучал резко, срываясь на хрипловатые нотки, – но отдаешься этой проклятой работе полностью? – На губах Исаги дрогнула ухмылка, но глаза пылали чистым, нефильтрованным гневом. – Не смеши меня, Михаэль. – Его имя, брошенное так, без титула, звучало как пощечина. – Можешь внушать себе что угодно, но я-то вижу. Ты все это – он резко махнул свободной рукой в сторону нефа, в сторону алтаря, – используешь лишь для того, чтобы отвлечься. Огородиться. Сбегаешь как какая-то перепуганная уличная дворняга, которой только и мила конура, где ее не тронут и к которой она привыкла. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Кайзер не двинулся. Не дернулся. Он просто… замер. Медленно, как маятник огромных часов, его голова повернулась. Взгляд, тяжелый, ледяной, лишенный всякой насмешки или раздражения, упал на Исаги. Улыбка, натянутая на его губах, застыла, превратилась в тонкую, опасную черту. В глазах Кайзера что-то погасло. Что-то, что еще секунду назад могло сойти за человеческое. Остался только холодный, мертвенный блеск. Как у хищника, замершего перед прыжком. Воздух в коридоре сгустился до предела, пропитавшись запахом камня, пыли и внезапно вспыхнувшей ярости. – Ха... – Звук, вырвавшийся из груди Кайзера, был сухим, безжизненным. Он распрямился во весь свой рост, и разница в росте внезапно стала ощущаться не просто фактом, а угрозой. Его тень накрыла Исаги целиком. – Уличная дворняга, говоришь?... – Кайзер медленно, с преувеличенной театральностью, поднял руку. Его пальцы нежно, почти ласково, коснулись щеки Исаги, скользнули к виску, задели прядку темно-синих волос. Каждый нерв в теле Исаги напрягся до предела под этим прикосновением-провокацией. – Ты иногда такой забавный. – Голос Кайзера был тихим, шелестящим, как лезвие по камню. В нем не было ни злобы, ни насмешки – только абсолютная, леденящая пустота, готовая заполниться чем-то нечеловеческим. Его взгляд, светлый и бездонный, словно просверливал Исаги насквозь, выискивая точку для удара. Напряжение висело в воздухе, как натянутая тетива; любой звук, любое движение могли спровоцировать взрыв. – И ради этого ты приперся сюда? – Кайзер продолжил, его рука скользнула вниз, легла на талию Исаги, пальцы впились в тонкую ткань рубашки, ощущая под ней напряженные мышцы. Он начал медленно водить ладонью по изгибу талии, по бедру – движение хищника, помечающего добычу. Не ласка, а подготовка к захвату. – Высказать мне свое недовольство из-за того, что тебя недостаточно трахают? – Слова были грубыми, как удар, но произнесены с ледяной четкостью. Его лицо было неподвижной маской, только глаза горели холодным адским пламенем. Он почувствовал, как Исаги попытался отстраниться, но хватка на талии стала железной. – А, забыл, – Кайзер притянул Исаги к себе резким рывком. Их груди столкнулись, дыхание смешалось – горячее, прерывистое у Исаги, ровное и смертоносное у Кайзера. Его свободная рука вцепилась в подбородок юноши, грубо приподняв его лицо, заставляя смотреть прямо в эти бездонные, мертвые глаза. – Ты же шлюха, которая ожидала, что ее трахнут прямо здесь, у алтаря, на каменном полу. – Пальцы Кайзера впились в кожу подбородка так, что на ней должны были остаться синяки. – Наверное, надо исправляться, да? Не дожидаясь ответа, не давая опомниться, Кайзер обрушил свои губы на губы Исаги. Это не был поцелуй. Это было нападение. Грубое, яростное, сокрушающее. Губы Кайзера раздавили мягкость, зубы стукнулись, причиняя боль. Он впился, кусая, сдирая нежную кожу, чувствуя на языке солоноватый привкус крови – своей или Исаги, он не знал. Исаги ответил немедленно – яростным сопротивлением. Его тело выгнулось, руки уперлись в грудь Кайзера, пытаясь оттолкнуть. Голова дернулась в сторону. Но Кайзер был сильнее, неумолимее. Он поймал отведенную голову, вцепился пальцами в волосы, пригвоздив к месту, и снова впился в губы, глуша хриплый стон протеста. Их поцелуй превратился в кровавую схватку, в смесь боли, гнева и… чего-то еще. Кайзер почувствовал это предательское тепло, разливающееся по его животу, несмотря на ярость. Тепло от жара тела Исаги, от его отчаянных попыток вырваться, от того, как его губы, окровавленные и опухшие, все равно отвечали под давлением. Это бесило, это возбуждало до потери рассудка. В рывке, используя вес и ярость, Кайзер прижал Исаги к холодной каменной стене. Тело юноши ударилось о камень с глухим стуком. Кайзер почти накрыл его своим телом, используя разницу в росте и силе. Исаги задыхался, его руки колотили по спине Кайзера, кулаки били по лопаткам, пальцы тянули волосы, дергая их с отчаянием утопающего. Кайзер лишь глубже впивался в его рот, глотая хрипы и вкус крови. Одной рукой он продолжал держать голову Исаги, прижимая ее к камню, другой – с дикой, нечеловеческой ловкостью рванул пряжку ремня, расстегнул пуговицу и ширинку. Ткань поддалась. Член Исаги, твердый, налитый кровью, уже сочившийся влагой на головке, выскользнул из тесных боксеров. Только тогда Кайзер оторвался. Его губы были окровавлены, дыхание хрипло рвалось из груди. Их взгляды скрестились – безумие против яростного, задыхающегося вызова. – Похоже, все-таки второе, – прохрипел Кайзер прямо в его ухо, голос густой от возбуждения и гнева. Горячее дыхание обожгло мокрую кожу Исаги. Юноша пытался отдышаться, его грудь судорожно вздымалась, глаза метались. Он открыл рот, наверное, чтобы выплюнуть очередную колкость, что-то вроде: "Только так и можешь?" Но слова застряли в горле. Кайзер не дал ему договорить. Одним резким движением он развернул Исаги лицом к стене, прижав его грудью и животом к холодному камню. Исаги прошипел от неожиданности и боли, его руки инстинктивно уперлись в шершавую поверхность. – Чего мы резко замолкли? – Кайзер пригнулся, его губы почти касались затылка Исаги. Одна рука впилась в волосы юноши, прижимая его лицо к стене, вторая крепко обхватила талию, не давая пошевелиться. – Или мы испугались уличной шавки? Исаги попытался запрокинуть голову назад, чтобы окинуть Кайзера тем самым злобным, уничтожающим взглядом. Его глаза, блестящие от влаги боли и ярости, сверкнули в полумраке. Он открыл рот... Но резко вздрогнул, замолчав на полуслове. Его тело напряглось, как струна, под неожиданным, грубым давлением в пах. Выпуклость под рясой Кайзера, твердая и недвусмысленная, уперлась ему между ягодиц, прямо в чувствительную промежность, сквозь тонкую ткань штанов и собственных боксеров. Исаги замер. Дыхание его перехватило. Все слова, вся ярость разбились об этот внезапный, властный контакт. Кайзер почувствовал это мгновенное оцепенение, этот слом сопротивления. Горячая волна торжества смешалась с животным возбуждением. Ему самому было невыносимо жарко. Голова горела, ряса душила. Он резко дернул воротник, ослабляя хватку на шее. Они оба тяжело дышали, их дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось в узком пространстве между телом Кайзера и спиной Исаги. – Что ж, – голос Кайзера прозвучал низко, хрипло, с оттенком жестокой насмешки, – надеюсь, ты в полной мере возьмешь ответственность. – Его рука, до этого державшая талию, рванула подол рубашки Исаги вверх, скомкала ткань и грубо, глубоко, засунув ему в рот. Исаги подавился, закашлялся, но звук был глухим, приглушенным тканью. Не теряя ни секунды, пальцы Кайзера нашли под тонкой рубашкой соски Исаги. Он ухватил их, не щадя, и начал сильно щипать, выкручивать. Боль была острой, обжигающей. Исаги вскрикнул сквозь тряпку во рту, его тело выгнулось дугой, пытаясь вырваться, но Кайзер прижал его еще сильнее к стене, своей тяжестью, своим возбуждением, впивающимся в него сзади. Одновременно его зубы впились в затылок Исаги, в нежную кожу у линии роста волос. Кусал не играючи, а с жестокой силой, до крови. Исаги взвыл от новой волны боли, его тело задрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Кайзер слизывал выступившие капли крови языком, чувствуя ее металлический привкус, ощущая под губами дрожь жертвы. Он не прекращал истязать соски, щипая, перебирая их грубыми подушечками пальцев, пока они не набухли, не стали твердыми, алеющими горошинами, невероятно чувствительными от боли и насильственной стимуляции. Стоны Исаги, глухие, прерывистые, прорывались сквозь ткань. Его член, зажатый между животом и холодным камнем стены, дергался в такт этим стонам, выделяя прозрачную влагу на камень. Тело под Кайзером стало пылающим, податливым, пронизанным током мучительного возбуждения.