Грех

Тишина в соборе после вечерней службы всегда была особенной. Гулкий, наполненный отзвуками молитв и запахом застывшего ладана. Михаэль Кайзер, стоя у амвона и механически складывая покровцы, чувствовал это присутствие. Его присутствие. После того дня в исповедальне Исаги стал появляться в храме с подозрительной регулярностью. Не на каждой службе, но достаточно часто, чтобы Кайзер неизменно замечал его темно-синюю голову где-нибудь в толпе или у колонны. И что забавляло Кайзера до глубины души – стоило их взглядам, почти, встретиться, как Исаги немедленно отводил глаза. Смотрел на витражи, на пол, на свои руки – куда угодно, только не на главного священника. Но стоило Кайзеру сделать вид, что полностью погружен в ритуал или чтение Писания, повернуться спиной, как он ощущал на себе его взгляд. Тяжелый, пристальный, словно физическое прикосновение между лопаток. "Как котенок, украдкой наблюдающий за большим хищником", – с ехидцей подумал Кайзер во время одного из чтений, его светло-голубые глаза скользнули по тексту, а тонкие губы чуть дрогнули в усмешке. "Какой забавный."

***

Иллюзии вернулись. Но они были другими. Тени в углах, едва уловимый шорох за спиной, мимолетный запах полыни, смешанный с ладаном – они словно сторонились его, держались на расстоянии. Не навязчивые призраки былого безумия, а скорее… отголоски. Прямо как их хозяин, который вел свою игру избегания. Кайзер поначалу подозревал ловушку – неужто он попался на удочку, позволив в исповедальне Исаги взять контроль лишь потому, что тот казался до ужаса невинным? с его большими синими глазами и растерянным румянцем? Эта неопытность умиляла, дразнила, вызывала желание зайти смутить, совратить. Но Кайзер отмахнулся: "Исключено. Поддался моменту, не более." Гораздо больше его занимала загадка самого Исаги. Кайзер принял факт: все те развратные видения, шепоты, фантомные прикосновения – это были его собственные, глубоко запрятанные желания. Исаги стал лишь спусковым крючком, но по какой-то причине?. Почему именно Исаги? И почему сейчас? Эти вопросы меркли перед другим, более насущным: "Что он теперь будет делать?" Мотивация Исаги была клубком противоречий, распутать который Кайзеру не удавалось, и это сводило с ума. Если Исаги – истинно верующий, который первым возжелал священника и искренне каялся в этом… то почему он не пошел к настоятелю, не обличил Кайзера в его грехах? Сбросил бы груз со своей души и избавился от источника искушения! Вместо этого – молчание. Он позволил случиться и тому дикому поцелую в коридоре, и той… сцене в исповедальне. Кайзер был сильнее, да, но Исаги не сопротивлялся. Вернее, сопротивлялся ровно настолько, чтобы это стало частью игры, дразнящего сопротивления. Так кто он? Лицемер? Игрок, такой же, как Кайзер? Или… что-то еще? Что есть правда в его покаяниях, а что – ложь? Эти вопросы вихрем крутились в голове Кайзера, заставляя виски ныть от напряжения каждый раз, когда он замечал в толпе темно-синие волосы. Игры между ними не прекратились. Они лишь сменили форму. Прежняя агрессия и наваждение сменились тягучим, напряженным затишьем. Их редкие встречи взглядами в нефе, их молчаливое присутствие в одном пространстве – все это было похоже на натянутую тетиву лука. Оба будто замерли в ожидании, кто первый сделает роковой шаг, выпустит стрелу, которая изменит все. Оба знали, что это неизбежно. И этот неразрешенный вопрос – чего хочет Исаги? – лишь усиливал давление, делая ожидание невыносимым.

***

Вечернее благословение. Кайзер стоял у выхода, тяжелый наперсный крест в руке, его блондинистые были убраны под камилавку. Прихожане подходили по очереди, целовали крест, получали краткое напутствие. Кайзер машинально произносил слова, его хищный взгляд скользил по лицам, но мыслями он был здесь лишь наполовину. Другая половина ждала. И он появился. Исаги Йоичи, в скромной темной одежде, встал в конец очереди. Кайзер почувствовал знакомое напряжение в воздухе. Когда подошла его очередь, Исаги склонил голову, его пальцы слегка дрожали, когда он приложился губами к холодному металлу креста. Его большие синие глаза, видимые под темно-синей челкой, мелькнули вверх – быстро, как вспышка. – Господь да хранит твой путь, чадо, – произнес Кайзер громко, стандартно. А затем, наклонившись чуть ближе, так, что его дыхание коснулось уха Исаги, добавил тихим, но недвусмысленным шепотом: – После. Моя келья. Для духовной беседы. Лично. Исаги резко выпрямился. Его взгляд, полный мгновенного возмущения и… чего-то еще, встретился с Кайзером. Большие синие глаза, цвет которых переходил от металлического к глубине моря, сверкнули. На щеках вспыхнул знакомый румянец. Кайзер не сдержал ехидной улыбки, уголки его губ задрожали. – Благодарю, отче, – пробормотал Исаги, голос чуть хриплый, и быстро отошел, пропуская следующего прихожанина. Кайзер наблюдал, как его синий "росток" мелькает в толпе, пока тот не скрылся в тени колоннады. Как только последний прихожанин ушел, Кайзер снял камилавку, встряхнул головой, освобождая волосы. Он не стал медлить. Его ноги быстро понесли его по знакомым коридорам. Вскоре он заметил Исаги, ждущего в стороне у массивной дубовой двери, ведущей в жилые покои священников. Юноша стоял, скрестив руки, его поза выдавала напряжение, взгляд был устремлен в каменный пол. Чёлка скрывала выражение его глаз. Кайзер подошел, не говоря ни слова. Просто махнул рукой – жест властный, не терпящий возражений: Идем. Исаги взглянул на него – быстрый, колючий взгляд – и безмолвно последовал. Они шли по холодным, слабо освещенным коридорам. Звук их шагов – тяжелых башмаков Кайзера и более легких – Исаги – гулко отдавался под сводами. Тишина между ними была не гнетущей, но густой. Насыщенной невысказанным, ожиданием, памятью о прикосновениях и стыде. Это была тишина перед бурей, где каждый шаг приближал их к неведомой развязке. Кайзер чувствовал жар собственного любопытства и азарта, смешанного с остатками ярости. Исаги шел рядом, его присутствие было почти осязаемым – вызовом и загадкой, которую он был намерен разгадать в стенах своей кельи. Келья главного священника была неожиданно просторной, но аскетичной. Каменные стены, узкое стрельчатое окно с витражом, пропускающим тусклый вечерний свет. Массивный дубовый стол, заваленный пергаментами и церковными книгами в кожаных переплетах. Жесткая кровать с грубым шерстяным покрывалом. Кресло для посетителей и табурет у стола. Запах воска, старой бумаги, ладана и чего-то еще. Ничего лишнего, но ощущение власти и отстраненности витало в воздухе. Исаги шагнул внутрь, его глаза скользнули по интерьеру с плохо скрываемым любопытством, будто искали разгадку человека, живущего здесь. Он замер посреди комнаты, его чёлка отбрасывала тень на лицо. Щелчок. Громкий, металлический. Исаги вздрогнул, резко обернувшись. Кайзер только что повернул тяжелый ключ в замке массивной дубовой двери. На его лице играла едва уловимая, но отчетливая улыбка. Он заметил испуг. – Не переживай, – голос Кайзера звучал ровно, почти ласково, но в глазах светился холодный азарт. – Протокол. Чтобы нам никто не помешал во время нашей… духовной беседы. Личные кельи священников – территория неприкосновенная. Вход посторонним строго воспрещен. – Он неспешно прошел мимо Исаги, его волосы с синими прядями на концах мелькнули в свете от окна. Он опустился в кресло у стола, приняв расслабленную, но наблюдательную позу. – Особенно когда речь идет о столь деликатных вопросах души. Исаги окинул его недоверчивым, изучающим взглядом. Он стоял, руки слегка сжаты в кулаки у бедер. Молчание повисло густое. – Что ж… – Кайзер выпрямил спину, его хищный взгляд медленно скользнул по Исаги с ног до головы, задерживаясь на напряженной линии плеч, на скрытом челкой лице. – Расскажи мне, чадо. Как продвигается твое… избавление от греха? – Он сделал небольшую паузу, подчеркивая иронию слова «избавление» после всего, что произошло между ними. – Твои искренние покаяния в нечистых помыслах… твои попытки сопротивляться искушению… Я, как твой духовный пастырь, искренне желаю знать, есть ли прогресс? Нашел ли ты утешение в молитвах, что я предписывал? От такого вопроса, заданного с поддельной заботой и официальным тоном, Исаги резко вдохнул, его рот приоткрылся, словно он собирался что-то выпалить. Но он сжал губы, румянец залил щеки. Раздражение и смущение боролись на его лице. Кайзеру это зрелище доставляло невероятное удовольствие. – А потом еще меня демоном называете… – Исаги выдохнул сдавленно, поднес руку ко лбу, закрывая глаза на мгновение. Жест выражал крайнюю степень усталости и непонимания этой игры. Наступила тишина. Несколько секунд Кайзер просто смотрел на него, на эту смесь стыда, злости и растерянности. И вдруг он тихо рассмеялся. Не ехидно, а с искренним, пусть и мрачным, весельем. – Ха… – Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующую слезу. – Да, прости, это… это чертовски забавно. Подобного даже в самой глупой пьесе не сыграют. – Он откинул назад прядь волос с лица. Вся фальшивая официальность испарилась, осталась лишь его подлинная, циничная суть. – Значит, с твоей перспективы, это именно я являюсь демоном? – Улыбка не сходила с его губ. Он встал. Медленно, как хищник, начал обходить Исаги по кругу. Его высокий рост заставлял смотреть на него снизу вверх. Взгляд скользил по затылку, плечам, спине, будто оценивая добычу. – Но ведь все началось с тебя, – Кайзер произнес это тихо, почти ласково, но каждое слово било точно в цель. – Именно ты возжелал главного священника. Признался в этом. В мельчайших, возбуждающих подробностях. – Он остановился перед Исаги, заглядывая ему в лицо. – Не ведите себя так, словно я единственный здесь погрязший в грехе. – Внезапно сказал юноша. Взгляд Исаги, наконец встретившийся с его, был твердым, несмотря на румянец. В нем читался вызов. Этот мальчишка, с его округлым, почти детским лицом и большими синими глазами цвета штормового моря, был полон скрытых глубин. И эта загадка, это сочетание кажущейся невинности и упрямой силы, сводили Кайзера с ума, разжигая в нем желание добраться до сути, разломить, понять. Казалось бы беззащитный, но не сломленный. Очаровательно. – Вижу, ты не так прост, как кажешься, – усмехнулся Кайзер, делая широкий, театральный жест рукой. – Что ж, признаем: мы оба грешны. Оба пали. – Он сделал еще шаг, сокращая дистанцию до минимума. Его рука нерешительно потянулась к кисти Исаги. Но Исаги резко дернулся назад, как от прикосновения раскаленного железа. Только теперь его взгляд, полный удивления и нахмуренного недоверия, впился в Кайзера. – Неужели мы стесняемся? – Кайзер поднял бровь, ехидство звенело в голосе. Он развел руками, изображая невинность. – После всего, что было между нами? Простое прикосновение… – Его умиляло это избегание, эта попытка отгородиться. Это был лучший афродизиак. – Если я отвечу на ваш вопрос… вы меня отпустите? – спросил Исаги, его голос был напряженным, но ровным. Он пытался выстроить стену формальности, отгородиться дистанцией «вы». "Какой наивный." Мысль промелькнула в голове Кайзера с ледяной усмешкой. – Конечно, – он ответил гладко, снова надевая маску заботливого пастыря. – Я ведь позвал тебя исключительно из пастырской обеспокоенности о твоей душе. – Ложь лилась как мед. Но поведение Исаги, его попытка отстраниться, только раззадоривало Кайзера. Аппетит к провокации, к тому, чтобы вывести этого "кролика" на чистую воду, заставить его потерять контроль, рос с каждой секундой. Исаги опустил взгляд, сосредоточившись на трещинке в каменном полу. Он начал говорить, его голос звучал монотонно, лишенный личных местоимений, как будто обращаясь к стене или невидимому исповеднику в пустой кабинке: – ...я раскаиваюсь в грехе возжелав священнослужителя. Мысли, что посещали, были тяжким бременем… Старался следовать предписанному: молитвам, посту, избеганию поводов… – Пока он говорил, Кайзер бесшумно обошел его и встал сзади. Исаги напрягся, плечи стали каменными, но он не обернулся, продолжая смотреть в пол. Его кулаки сжались так, что костяшки побелели. Теплая, сильная рука Кайзера легла ему на верх спины, чуть ниже шеи. Пальцы начали медленно, почти ласково, водить вниз по позвоночнику, ощущая под тонкой тканью рубашки дрожь, пробегающую по мышцам. Исаги резко вдохнул носом, голос его на мгновение сорвался. Он продолжил, стараясь сохранить ровность, но подбородок задрожал: – ...и шло все… терпимо. Пока… не случилось то в коридоре. Поцелуй… – Он замолчал, дыхание стало прерывистым. Кайзер почувствовал, как под его пальцами мышцы спины Исаги напряглись, как тетива. – Он был… как предательство. Я не понимал, что чувствовал. Стыд? Гнев? Или… горячую волну низом живота, когда чужие губы впились, а язык силой проник в рот? – Рука Кайзера скользнула с позвоночника на левое плечо, пальцы сжали напряженную дельту. Исаги резко замолчал, подавив стон, вырвавшийся из горла. Его уши пылали. – Продолжай, – шепнул Кайзер, его губы были в сантиметрах от раковины уха Исаги. Горячее дыхание обожгло чувствительную кожу. – Ощущения. Важны детали для… очищения души. – Голос был низким, насмешливо-ласковым. Исаги вздрогнул всем телом. Он сделал шаг вперед, пытаясь вырваться из зоны дыхания и прикосновений, но Кайзер тут же последовал, его рука не отпускала плечо, а пальцы другой руки легли на правый бок Исаги, чуть выше талии, скользнув под ребра. Прикосновение было легким, но исследующим, как прикосновение врача, знающего, где болит. – ...и потом… я знал, что это греховно… но словно сама судьба издевалась… я везде натыкался на него… – Пальцы Кайзера на боку начали медленно водить кругами сквозь ткань рубашки. Исаги замер, его дыхание стало частым, поверхностным. Он упрямо смотрел в стену перед собой, игнорируя присутствие за спиной, но тело выдавало его с головой: мурашки побежали по шее, которую Кайзер видел в просвете между воротником и темно-синими волосами. – А в исповедальне… я подслушал случайно… Я сам хотел… покаяться в том поцелуе… но услышал голос… – Голос Исаги стал тише, сдавленнее, в нем появились нотки той самой постыдной агонии, о которой он говорил. – ...и то, что у него… были такие же мысли, такие же картины в голове… – Пальцы Кайзера на боку опустились чуть ниже, к тазовой кости, нажимая чуть сильнее. Исаги резко втянул живот, подавив еще один звук. – Это… разожгло. Соблазн был слишком велик… я пал, позволив рукам другого скользить по себе, позволив чужим пальцам… – Он замолчал, не в силах выговорить последнее, дыхание его хрипело. – ...и после… я корил себя каждую ночь… я искренне хочу исправиться… – Закончил он почти шепотом, голос полный надтреснутого стыда и смущения. Капли пота выступили на его висках. Кайзер не слушал слова. Все его внимание было приковано к оркестру реакций под его руками и дыханием. Он чувствовал, как напрягается и дрожит мышца плеча под его пальцами, как вздрагивает кожа на боку от круговых движений, как учащается пульс, который он почти ощущал сквозь ткань на шее, куда теперь легло его дыхание. Он видел, как краснеют уши и задняя часть шеи, как сжимаются кулаки, как прерывается дыхание при особо удачном прикосновении или шепоте. Каждый сдавленный вздох, каждое микро-дергание, каждая попытка Исаги отстраниться, тут же парируемая его преследующими руками, были музыкой для Кайзера. Он читал сопротивление Исаги в его застывшей позе, в упорном взгляде в стену, в стиснутых зубах – и видел, как это сопротивление разъедается изнутри его же собственным телом, его нервной системой, его похотью, о которой он только что исповедался. Кайзер наслаждался этой тихой войной, этим контрастом между показным безразличием и предательской физиологией. Он был дирижером этого немого концерта стыда и возбуждения, и инструмент в его руках звучал превосходно. Игра только начиналась, и Кайзер знал – у него еще много способов заставить этот инструмент играть громче. Кайзер решил сыграть по новым, навязанным Исаги, правилам – правилам дистанцированной формальности. Хотя его руки уже выбили у юноши дыхание и румянец, он вернулся к тону главного священника, ровному и чуть отстраненному: – Сложный путь очищения, – начал он, его голос звучал как на проповеди, но пальцы, лежавшие на боку Исаги, начали медленное, целенаправленное движение вверх, к грудной клетке. – Однако, раз ты искренне раскаиваешься и стремишься к свету… Не это ли стало причиной твоего столь прилежного посещения храма в последнее время? – Его ладони скользнули по ребрам, ощущая под тонкой тканью рубашки резкий вдох Исаги. – Или… – Кайзер наклонился чуть ближе, его губы почти касались завитка уха, голос стал тише, интимнее, хотя и сохранял видимость пастырской заботы, – ...есть иная причина твоей внезапной набожности, чадо? Его большие ладони легли плашмя на грудь Исаги – через ткань рубашки. Не сжимая, не мня, а просто ощупывая плоскость, теплоту, ритм бешеного сердца под ней. Пальцы скользили медленно, описывая широкие круги, чуть задевая выпуклости сосков сквозь материал. Кайзер чувствовал, как те напряглись, стали твердыми горошинами под тканью, как грудная клетка Исаги замерла на вдохе, а потом выдохнула с резким, сдавленным звуком. Тело юноши превратилось в натянутую струну под его руками, дрожа от подавляемых реакций. Исаги застыл, упрямо глядя в стену перед собой, но все его существо кричало о шоке и возбуждении, вызванном этим наглым, дразнящим прикосновением. Кайзер знал: Исаги кипит от гнева. Гнева на собственную предательскую физиологию, на невозможность контролировать отклик тела. Гнева на то, что Кайзер обратил его же оружие – отстраненность – против него самого, превратив формальность в изощренную пытку сладострастием. Исаги не хотел попадаться на провокации, но они оба уже глубоко увязли в этом грехе, и его сладость была слишком сильна, чтобы сопротивляться до конца. Кайзер видел эту борьбу в каждом напряженном мускуле, в каждой подавленной дрожи, и наслаждался ею. – Вы действительно этого хотите, святой Михаэль? – Голос Исаги прозвучал внезапно. Спокойно. Холодно. Совершенно неожиданно. Он сменил тему, и вместе с тем, казалось, сбросил напряжение. Его реакции – вздрагивания, прерывистое дыхание – будто испарились. Это было так резко, что руки Кайзера на его груди замерли. Исаги медленно, с почти кошачьей грацией, запрокинул голову назад. Темно-синие волосы рассыпались по плечу Кайзера. Он положил затылок на плечо, подняв лицо вверх, чтобы встретиться взглядом со священником. Его большие синие глаза, цвет которых сейчас казался темной, бездонной глубиной, смотрели прямо на Кайзера. В них не было ни стыда, ни гнева – только спокойная, гипнотическая сила. Кайзер смотрел вниз, застигнутый врасплох. Его обычно острый, насмешливый взгляд отражал искреннее удивление. Он не ожидал такого резкого поворота, такой внезапной утраты контроля над ситуацией. То, что Исаги назвал его по имени – "Михаэль" – прозвучало как тихий удар, сбивающий дыхание. Кайзер сглотнул, чувствуя, как его собственная маска сползает. Он пытался сохранить равнодушие, но тревожная искра мелькнула в его светло-голубых глазах. – Все зависит от тебя, Йоичи, – выдавил он наконец, голос чуть хрипловатый. Его руки на груди Исаги снова пришли в движение, уже не так уверенно. Пальцы начали медленно массировать упругие мышцы через ткань, не столько дразня теперь, сколько ища опору в знакомом действии. Под пальцами он почувствовал, как тело Исаги вздрогнуло, выбив из него тихий, непроизвольный выдох, но взгляд юноши не дрогнул. – Я хочу услышать это с ваших уст, – произнес Исаги. Его голос был низким, бархатистым, соблазнительно-тягучим. Глаза, не отрываясь от Кайзера, казалось, потемнели еще больше, став почти черными в центре, вбирая в себя свет и волю. Кайзер буквально чувствовал, как в них можно утонуть, как они манят в пучину. – Поведаете ли вы мне? – Исаги медленно, с невероятной нежностью, поднял свою руку. Его пальцы коснулись подбородка Кайзера – не хватали, не тянули, а легко, как перо, провели по линии челюсти, прежде чем мягко обхватить подбородок, слегка притягивая к себе. Прикосновение было легким, почти воздушным, но невероятно властным. – ...Майкл? – Шепот Исаги прозвучал как последний аккорд в заклинании. Кайзер замер. Мир сузился до этих двух бездонных синих глаз, до легкого прикосновения пальцев на его коже. Все мысли, планы, цинизм – все испарилось. Ощущение было таким, будто земля ушла из-под ног. Вдруг ослепительно ясной стала страшная догадка: всё это время ловушку ставил Исаги. Эта показная невинность, это холодное избегание, эта "сопротивляющаяся" плоть – все было искусной приманкой, ложной надеждой на контроль. Кайзер, уверенный в своей власти, в своей роли хищника, шагнул прямо в нее. И теперь падал, захлебываясь, в чарах того, кого считал своей жертвой. В чарах Исаги. Власть перевернулась в одно мгновение, под легким прикосновением пальцев и гипнотическим взглядом "наивного" юноши. Кайзер был пойман, и он даже не успел понять, как это случилось.