Эта трудная дорога к любви

В прошлом: Азирафель навещает Гэбриэла в штаб-квартире Upstairs Production и узнает, что карьера Кроули развеялась как дым. Потрясенный, он пытается исправить ситуацию. В настоящее время: находясь в Лондоне, где идет подготовка к постановке «Гамлета», Кроули получает звонок от Азирафеля о будущем Логана и Деклана. *** В прошлом — июль 2007 года       — Послушай, Гэбриэл, самый выдающийся продю… нет, это слишком официально.       Пауза, глубокий вдох, а затем:       — Привет, Гэбриэл, дружище… нет, абсолютно точно нет.       — Гэбриэл, — твердым голосом начинает Азирафель в третий раз, высоко вздернув подбородок и глядя прямо перед собой. — Я просто подумал, что тебе следует знать, что из-за досадной путаницы с моим графиком я не смогу играть лакея в том триллере, который ты продюсируешь и который, я уверен, будет невероятно захватывающим. Видишь ли, у меня уже есть договоренность с одной театральной компанией, и, боюсь, я дал им слово до того, как Сара переслала мне твое предложение, и поскольку я всегда стараюсь быть честным, я…       Он запинается и позволяет голосу затихнуть, медленно, но верно сдуваясь перед зеркальной поверхностью лифта, в котором сейчас поднимается к кабинету Гэбриэла. Да, он чувствует себя нелепо. И да, ему следовало отрепетировать эту речь гораздо раньше, хотя он и не тешит себя иллюзиями, что это имело бы какое-то значение.       Азирафель знает своего брата, и когда Гэбриэл просит его о чем-то, как он часто делает, ему всегда трудно отказать. На самом деле, Азирафелю было бы очень трудно найти более сложную задачу. И, что еще хуже, это неизменно происходит три-четыре раза в год благодаря, казалось бы, бесконечному запасу второстепенных ролей, которые Гэбриэл специально для него отводит.       Чтобы помочь ему.       Или помучить его.       Азирафель так и не пришел к окончательному выводу по этому поводу.       Любой другой на его месте, вероятно, был бы благодарен, и дело не в том, что Азирафель не такой. Он не монстр или что-то в этом роде и знает, насколько сильна конкуренция в киноиндустрии. Но к этому моменту он уже начинает подозревать, что эта мнимая щедрость — скорее результат удовольствия Гэбриэла от проявления власти, благодаря которой его брата утверждают на роль, а не искренняя, хотя и неуклюжая, попытка подтолкнуть карьеру Азирафеля.       Честно говоря, Азирафель больше всего на свете хотел бы, чтобы его профессиональные начинания оставили в покое.       Как бы высокомерно это ни звучало, ему… ну, ему комфортно. Семейные деньги и все такое. Он играет, потому что от всех детей семьи Истгейт ожидалось, что они будут работать в этом бизнесе, чтобы отрабатывать свои акции семейной компании, и актерство больше подходило Азирафелю, ведь он кое-что знал о ношении маски и был единственным из братьев и сестер с творческой жилкой. Но ему не нужно работать и уж точно не нужно, чтобы брат подкидывал ему роли. Или, упаси Боже, контролировал каждый его шаг.       «Ты сможешь, — говорит себе Азирафель. — По одному проекту для него и для тебя, и сейчас твоя очередь». А он действительно хочет играть в новой постановке «Как важно быть серьезным» в Доминионе.       Двери лифта со звоном открываются в ослепительно-белый коридор, который Азирафель знает слишком хорошо. Хоть он и просторный и хорошо проветриваемый, у него все время возникает ощущение, будто стены вот-вот сомкнуться вокруг него и раздавят.       Знакомая дрожь пробегает по его спине, несмотря на сегодняшнюю жару. На улице может быть хоть пятьдесят градусов, но это место все равно вызывет у него холодок. Он с нетерпением ждет того дня, когда наконец сможет здесь больше не показываться.       Но сегодня не этот день. Пока нет.       Поэтому он вздыхает, расправляет плечи и идет в кабинет Гэбриэла. Чересчур яркий свет уже режет ему глаза.       По обе стороны от него развешанные с маниакальной точностью афиши фильмов, выпускаемых его семьей с 1920-х годов, обвиняюще смотрят на него, когда он проходит мимо, причем искусство становится все менее винтажным по мере его продвижения по коридору. Азирафель знает их наизусть, название за названием — так же как некоторые дети учат все столицы мира, чтобы родители могли похвастаться их знаниями во время званых ужинов или светских мероприятий.       Не обращая внимания на них и их молчаливое неодобрение, он ускоряет шаг, стремительно сворачивая за угол, готовый пожелать доброго утра секретарше месяца со стеклянными глазами и остаться ожидать в приемной, куда его брат пошлет ту же самую секретаршу, чтобы вызвать его, когда ему заблагорассудится.       Только на этот раз его не встречает та зловещая тишина, которая ассоциируется у него с кабинетом Гэбриэла. Во-первых, его секретарша лихорадочно отвечает на звонки (да, во множественном числе), повторяя бесконечную череду фраз: «Офис Гэбриэла Истгейта. Чем могу помочь?» — и — «Без комментариев», — и все это в бесконечной череде входящих звонков, которые Азирафель услышал бы, если бы не шум крови в ушах.       Как ни странно, дверь в кабинет Гэбриэла тоже распахнута настежь. Через нее Азирафель видит, как двое мужчин в рабочих комбинезонах снимают постер в рамке со стены за стеклянно-хромированным столом брата.       Он винит рыжеволосого мужчину в центре этого самого постера и возникшее напряжение в груди в своих следующих действиях, когда вбегает в офис с нетерпением человека, спешащего предупредить всех о пожаре в здании.       — Что случилось? — спрашивает он, не успев сдержаться и совладать с лицом. Он не может объяснить откуда, но знает, что случилось что-то ужасное, чувствует это нутром.       Гэбриэл перестает давать обоим мужчинам ненужные сложные указания и медленно поворачивается к Азирафелю. Явно ошеломленный его горячностью, Гэбриэл хмурится и одновременно улыбается своей деловой улыбкой, что создает ужасное сочетание.       — Эзра? Ты забыл постучать?       Не самый лучший его выход, это уж точно, но сейчас есть кое-что поважнее. А именно, ужасное предчувствие, которое поселяется внутри него и, вероятно, не исчезнет, пока он не поймет, что происходит. Он никогда раньше не видел, чтобы Гэбриэл снимал один из своих любимых постеров — он же практически женат на них — так что, должно быть, что-то случилось.       Азирафелю удается сделать глубокий вдох и каким-то образом заставить себя прибегнуть к более-менее нейтральному тону.       — Что ты делаешь с этим постером?       Гэбриэл смотрит на снимаемую рамку, нахмурив брови в смеси раздражения и недоумения, прежде чем снова переводит взгляд на Азирафеля.       — А что, по-твоему, я делаю? — Он прищуривается. — Ты что, сладкого переел? Разве я не присылал тебе новую диету на прошлой неделе?       Азирафель сдерживает желание закатить глаза, но с большим трудом. К этому моменту уворачиваться от непрекращающихся попыток Гэбриэла посадить его на диету — практически его вторая работа. Однако в глубине души он не может полностью винить брата за подобную реакцию, ведь сам едва ли в состоянии объяснить свою внезапную нервозность.       — Нет, еще нет, но спасибо, — спешит он сказать, надеясь, что его голос звучит скорее кротко и вежливо, чем нетерпеливо и грубо. — Что происходит, Гэбриэл?       — Происходит то, что мы в Upstairs Productions гордимся сотрудничеством только с лучшими профессионалами в индустрии, — продолжает Гэбриэл, к счастью, не подозревая, как мало Азирафелю дела до его… гр-р, чего бы то ни было. Предварительных замечаний? Бубнежа заученных корпоративных фраз о том, о чем Азирафель понятия не имеет? Боже, как было бы здорово, если бы они оба не унаследовали от отца склонность к пустословию вместо того, чтобы сразу переходить к делу, как их деловитая мать? Упокой Господь их души.       Азирафель так напряжен, что в итоге перебивает его, чего никогда прежде не допускал.       — Да-да, Гэбриэл, это очень здорово, но почему ты…       — Боже милостивый, Эзра, успокойся, — тут же отвечает его брат. — Что с тобой?       Справедливости ради, Азирафель задает себе тот же вопрос.       — Я бы очень хотел знать, почему…       Гэбриэл быстро перебивает его.       — Да, я понял. Ты ничего не слышал?       — Чего не слышал?       — О боже, Эзра, как ты собираешься преуспеть в этой индустрии, если не следишь за новостями?       На этот раз Азирафель благоразумно решает промолчать (он не хочет преуспевать. Он просто хочет, чтобы его оставили в покое, дав заниматься своим делом).       Молчание оказывается правильным выбором, потому что Гэбриэл продолжает, и если Азирафелю совсем не понравится его дальнейшее объяснение и он тут же пожалеет, что вообще потребовал объяснений, что ж, это уже совсем другое дело.       — Вчера вечером Эй Джею Кроули пришла в голову гениальная идея сжечь съемочную площадку своего последнего фильма с помощью его лучшего друга, Люциана Морнингстара, и их никчемных прихвостней. Они должны продюсерской компании и владельцам студии миллионы фунтов в качестве компенсации. Это бардак библейских масштабов.       Азирафель тщетно пытается осмыслить услышанное.       — Ч-что ты имеешь в виду?       Его взгляд устремляется на снимаемый постер, на котором изображен элегантно одетый шпион. К нему льнет красивая полураздетая темноволосая женщина, когда они прыгают из горящего здания, а над сценой угрожающе нависает смутный силуэт злодея. Выглядит банально и нелепо, но озорная улыбка Кроули с лихвой компенсирует эти недостатки.       — Я имею в виду именно то, что сказал. Боже мой, Эзра, ты меня вообще слушаешь?       — Это одна из наших?       — О пресвятые угодники, нет. Только представь себе это. Я бы засудил их к чертям собачьим. — Он усмехается, и Азирафелю внезапно хочется влепить ему пощечину, чтобы привести в чувство. — Это съемочная площадка фильма про космос, в котором он снимался недалеко от Уоллингфорда.       — Итак…       Гэбриэл фыркает, раздраженный и, возможно, смущенный тем, что двое рабочих станут свидетелями недалекости и неосведомленности его младшего брата.       — Итак, они с дружками решили пробраться на съемочную площадку после закрытия, потом напились и все разгромили, а напоследок еще и подожгли. А когда этого оказалось мало, Кроули с Морнингстаром, эти двое преступников, подрались, когда приехали пожарные. Похоже, устроили им настоящее представление. Производство остановили, фильм отложили и, вероятно, отменили, и…       — Кто-нибудь пострадал?       Гэбриэл раздраженно фыркает.       — Да, кто-то чуть не умер, надышавшись дыма.       Словно выражая поддержку Бог знает кому, Азирафель затаивает дыхание, чувствуя, что сердце так сильно колотится в груди, что его начинает тошнить.       — Кто?       — Не знаю, Эзра, какое мне дело? Какой-то Фергюс… или Фрэнсис, или как его там. В любом случае, так ему и надо.       — Н-не говори так.       Гэбриэл разражается своим ужасным фальшивым смехом, который обычно приберегает для деловых встреч.       — Почему бы и нет? Они сами все это устроили. К тому же любой, кто с ними работал, знал, что это лишь вопрос времени, когда слава ударит им в голову. Этот Морнингстар — просто бомба с часовым механизмом. Слава Богу, что это случилось не с нами. Вот к чему приводят сплошные амбиции и отсутствие дисциплины. То же самое касается и его приспешников. Скатертью дорога, вот что я скажу.       «Люк постоянно так делает, и ему, по сути, позволяют всем тут заправлять».       Слова Кроули всплывают в памяти Азирафеля, оставляя горький привкус во рту. Он вспоминает мужчину с усталыми, тусклыми глазами, которого встретил в Сохо несколько месяцев назад, когда тот материализовался рядом с ним в баре, словно не мог дождаться момента, чтобы отдохнуть от своих друзей. Как он не принимал отказа, когда просил Азирафеля выбрать что-нибудь из меню десертов и взять с собой домой. И удовлетворение, которое Азирафель испытал, заказывая клубничный тирамису под взглядом своего никудышного кавалера, и позже, когда смаковал его в тихой тишине гостиной, фантазируя о том, как снова поцелует Кроули, пробуя клубнику со сливками прямо с его губ.       Он чувствует, как черная визитка Кроули прожигает дыру в его кошельке. Азирафель не смотрел его фильм и не звонил ему, но солгал бы, если бы сказал, что не думает об этом каждый день, убеждая себя, что если этому суждено случиться, то судьба снова сведет их вместе.       — В любом случае, — продолжает Гэбриэл, не подозревая о переживаниях Азирафеля, — их карьера окончена, вот и все.       — Ты не можешь знать этого наверняка. — В индустрии развлечений, в конце концов, обожают хорошие истории о восстании из пепла небытия.       Гэбриэл поворачивается к рабочим, которым наконец-то удалось снять рамку со стены. Посмеиваясь про себя, он делает жест в сторону Азирафеля, словно говоря: «Вы только послушайте его», а затем хлопает в ладоши в своей типичной невыносимой манере и отпускает рабочих.       Они уходят, не сказав ни слова. Азирафель хотел бы остановить их, попросить постер себе (насколько глупо это было бы?), но они исчезают прежде, чем он успевает набраться смелости спросить.       Гэбриэл перебирает бумаги на столе. Он мастерски умеет изображать занятость.       — После такого никто не возвращается, особенно в нашей сфере. Теперь они испорченный товар, гнилые яблоки, те, кого нельзя реабилитировать, просто добавив «предполагаемые» к их преступлениям. Нет, они из тех, кто приносит убытки, и этот грех просто непростительный. И так сложно получить одну большую возможность, не говоря уже о двух, если ты настолько глуп, что упустил первую.       Вполне вероятно, что Азирафель выглядит таким же убитым горем, каким себя чувствует, потому что, когда Гэбриэл смотрит на него, то одновременно морщится и смеется, сбитый с толку его реакцией.       — Да ладно, дружище, не смотри на меня так. К тому же, есть и хорошие новости!       — Вот как? — Неужели во всем этом есть и светлая сторона?       — Конечно. Так уж вышло, что у нас тоже есть фильм, действие которого происходит в космосе. Его выход намечен на Рождество следующего года, и теперь, когда их премьера наверняка отменена, у нас не будет конкурентов.       Он, должно быть, замечает растущее разочарование Азирафеля, потому что поспешно добавляет:       — И благодаря скандалу «Нечестивцам нет покоя» тоже отлично прокатывается в кинотеатрах. Со мной только что связался дистрибьютор: после вчерашней новости резко возросло количество бронирований билетов. Настоящий кассовый ренессанс, если можно так выразиться, что почти чудо, учитывая сезон и то, что фильм идет уже почти три месяца. — Он улыбается, и резкий свет отражается от его агрессивно отбеленных зубов.       Азирафель хмурится.       — Но… если фильм имеет такой огромный успех, почему ты убрал постер?       Гэбриэл морщится, явно озадаченный.       — Потому что я не собираюсь ассоциировать нашу компанию с парой бездарных актеров, которые забыли свое место. Майкл, пока мы разговариваем, составляет заявление, осуждающее их выходку и требующее скорейшего наказания для виновных. — Он выглядит очень довольным собой. — Я понял, что Морнингстар — материал для таблоидов, как только его увидел.       Азирафеля снова накрывает волна тошноты.       — Тогда зачем ты его нанял?       Гэбриэл бросает на него такой холодный взгляд, что Азирафель жалеет, что вышел из дома без кардигана, несмотря на удушающую жару.       — Честно говоря, Эзра, иногда я действительно думаю, что ты не притворяешься тупым.       — Я просто не понимаю…       — Мы снимаем фильмы. Наша задача — убедить публику пойти на них в кинотеатры, а что может быть лучше, чем небольшой скандал? Конечно, если он не запятнает нас. А если найдешь нужных людей, все, что нужно сделать, — это предоставить им достаточно большую песочницу для игры и некоторую свободу действий, и они с радостью сделают все остальное за тебя. Даже давить не нужно, — заключает он, пожимая плечами. — Кроме того, отец Морнингстара — большая шишка в Палате Лордов, а высокопоставленные друзья, конечно, не помешают. — Это, кажется, заставляет его задуматься. — Ну, об этом стоит беспокоиться, только если тори когда-нибудь выиграют еще одни выборы.       О чем Гэбриэл вообще? Он… он как-то их подставил? Он позволил им поверить, что они могут делать все, что захотят, чтобы потом извлечь выгоду из их неизбежного публичного падения?       — Это не особенно этично, — не в силах удержаться Азирафель.       — Может, и нет, но это приносит нам деньги. И именно этим мы занимаемся почти девяносто лет. Мы сняли первые немые фильмы, Эзра. Мы в деле с самого начала, и будь я проклят, если позволю кому-то нас вытеснить. Мы обязаны сохранить наследие нашей семьи.       Азирафель хотел бы, чтобы их наследие включало больше немого кино и меньше Гэбриэла. Он сглатывает, потому что в пересохшее горло словно бы насыпали песка.       — Что с ними случилось?       — А ты как думаешь? Их арестовали. Скорее всего, они отделаются легким испугом, большим штрафом и общественными работами. У обоих хорошие семьи — хотя и не такие хорошие, как у нас, верно? — а значит, и хорошие адвокаты. Они попытаются спасти все, что смогут. Морнингстар уже перекладывает вину на Кроули, и знаешь что? Он прав. Это был его фильм, его ответственность. — Не получив ответа, он продолжает, уже более серьезно: — Будем надеяться, что они решат сжечь что-нибудь еще примерно во время выхода DVD, а? Вот это будет удача!       «Да, — мрачно думает Азирафель, — и в самом деле удача».       Оказывается, во всем этом и вправду есть светлая сторона: Азирафель слишком измотан новыми откровениями, чтобы чувствовать себя неловко от того, что отказался от роли лакея. И, что удивительно, Гэбриэл тоже не сопротивляется, отпуская его без лишних хлопот. В кои-то веки Азирафель с братом оба согласились, что им стоит отдохнуть от общества друг друга.       Итак, Азирафель покидает штаб-квартиру Upstairs Productions менее чем через пятнадцать минут после прихода. Влажный зной жаркого июльского утра окутывает его, словно саван, как только он выходит на улицу, но дышать здесь все равно легче, чем в пустой белой крепости, из которой он только что вышел.       Он решает вернуться домой пешком, чтобы у него было время привести мысли в порядок, но понимает, что это проигранная битва. Никакая логика не может объяснить, почему его желудок превратился в свинец, а руки все еще слегка дрожат.       Он опечален и разочарован, но больше всего возмущен безразличием брата, тем, как он говорил о Кроули, словно тот был всего лишь источником развлечения. В основном же он чувствует себя глупо, потому что никто в здравом уме не стал бы так оскорбляться из-за человека, которого видел дважды в жизни.       Дело в том, что он не знает Кроули. Он знает ту версию человека, которая населяет его мечты и те эгоистичные фантазии, которые он позволяет себе, когда пытается заснуть, но это не настоящий Кроули.       Кроули, который ему нравится, не существует, правда?       Не существует.       Не существует.       Может быть, если он продолжит повторять это себе, то начнет в это верить.       Он вздыхает и начинает свой путь по тротуару; мир вокруг него проносится мимо в размытом облаке из болтовни, резких звуков и выхлопных газов.       В какой-то момент его внимание привлекает пара золотисто-карих глаз на глянцевой обложке журнала. Сам того не желая, Азирафель останавливается у газетного киоска, чтобы рассмотреть их получше.       Стоя на белом фоне, оттеняющем его ярко-рыжие волосы, Кроули в черной кожаной куртке с руками в карманах кривится в камеру, держа в зубах леденец в форме сердца с надписью «СЕКС». Заголовок гласит: «Enfant terrible — Эй Джей Кроули меняет правила игры».       Это не единственное издание с ним, но, безусловно, самое лестное. Есть там также множество свежеотпечатанных таблоидов со сценами пожара, двумя размытыми фигурами, сражающимися друг с другом в темноте, бок о бок с красочным снимком Кроули и Люциана, позирующих вместе на премьере их фильма всего три месяца назад.       «АД РАЗВЕРЗСЯ», кричат безвкусный заголовок, занимающий почти половину первой полосы. Внутри обещано больше информации, включая эксклюзивные комментарии родителей Кроули, чьи имена Азирафель знает довольно хорошо. То, что известие о том, что родители Кроули — театральные легенды, почти не производит на него впечатления, красноречивее любых слов говорит о глубине его переживаний.       — Эй, приятель, ты собираешься что-нибудь покупать или нет? — голос продавца выводит его из задумчивости.       — О, о да. Конечно.       Он покупает и таблоид, и глянцевый журнал просто так. Продавец же как будто чувствует, что это неспроста, и смотрит на него с подозрением, но в итоге ничего не говорит.       Азирафель быстро уходит и, свернув за угол, резко останавливается, чтобы пролистать таблоид, пока не доходит до страницы с расписанием фильмов. Он находит тот, что искал, и быстро оглядывается, пытаясь понять, в какую часть Лондона забрел, чтобы найти нужный автобус.       Спустя несколько часов он отправляет сообщение, которое остается без ответа.       Пока ответ все-таки не приходит. *** В настоящее время — август 2024 года       Когда на туалетном столике звонит его телефон, Кроули не нужно читать имя на экране, чтобы понять, кто это, потому что у Азирафеля есть своя мелодия (это «Ты мой лучший друг» Queen, потому что ему плевать на чужое мнение, тем более что Азирафель вряд ли когда-нибудь ее услышит. Кроме того, нет никакой гарантии, что он узнает песню, даже если услышит, совсем наоборот).       Он бросается к телефону, заслужив громкий протест швеи, работающей над его костюмом.       — Ага, извините. Мы можем сделать перерыв? — спрашивает Кроули, глядя только на имя на экране.       Она недовольно фыркает (он не винит ее, потому что может быть просто невыносим, когда дело касается костюмов и Азирафеля), но в конце концов соглашается и оставляет его в покое. Он нажимает на кнопку ответа, усаживаясь на трюмо.       — Ангел? Только не говори мне, что ты научился пользоваться FaceTime? — Экран загрузился, но на нем ничего не видно, кроме черного размытия. — Похоже, что нет.       — Кроули, — шепчет Азирафель.       — Ты держишь телефон у уха?       — Ну конечно, держу, — возмущается он. — Это же телефон.       — Это видеозвонок, ангел.       — Ой.       Экран двигается, пока черное пятно не превращается в нечто, опасно напоминающее мягкий валик жира под подбородком Азирафеля, затем его губы, нос и… ага, вот и он. И тут сердце Кроули начинает использовать его грудную клетку в качестве личного парка для паркура.       Надо было, конечно, позволить Азирафелю поверить, что это всего лишь аудиозвонок, но уже слишком поздно. Всегда слишком поздно (или слишком рано?), когда дело касается их с Азирафелем.       — Ты все еще держишь телефон слишком близко к лицу, — говорит Кроули, борясь с инстинктом наклониться как можно ближе к телефону в отчаянной (не говоря уже о жалкой) попытке быть ближе к Азирафелю.       — Привет, Кроули, — повторяет Азирафель, и как только ему удается не направлять камеру себе на нос, Кроули видит, что он в полном костюме, из-под шляпы выбиваются светлые локоны.       — Где ты?       — Мы снимаем сцену на кладбище из четвертой серии. — Ему требуется несколько попыток, чтобы понять, как направить камеру, чтобы показать Кроули место, что весьма впечатляет.       — Круто.       — Не правда ли?       — Итак, что такого умного ты сделал на этот раз?       — Откуда ты знаешь, что я звоню по этой причине?       — Тон голоса. У тебя три причины звонить мне: тебе скучно, тебе нужно рассказать кому-нибудь о каком-то умном поступке, прежде чем ты взорвешься, или что-то не так. Это был твой голос «я сделал что-то умное».       Азирафель, который вообще его не слушал, прищуривается.       — Ты где?       — В своей гримерке. Работаю с костюмами и все такое. — Он проводит ему небольшую экскурсию, не вставая с места (он умеет переключаться между камерами).       — Значит, они соответствуют эпохе? Костюмы, я имею в виду. — Азирафель хмурится, явно пытаясь скрыть презрение. — Или что-то более современное?       — Э-э, немного того и другого? Это белая рубашка с…       — Покажи, что на тебе надето.       Кроули выгибает бровь и медленно растягивает губы в улыбке.       — Непристойные предложения в разгар рабочего дня, ангел? Ты меня поражаешь, — поддразнивает он. — Это совсем на тебя не похоже.       Азирафель раздраженно закатывает глаза.       — Цыц, ты знаешь, о чем я. Просто покажи.       Кроули фыркает — конечно, ангел никогда не имеет в виду ничего такого, — но затем кладет телефон напротив зеркала и встает на ноги, отступая назад настолько, чтобы показать Азирафелю, во что он одет: черные брюки и белая рубашка с глубоким вырезом и пышными рукавами (которую он специально попросил, потому что однажды очень пьяный Азирафель сказал ему, что это самая распутная мужская одежда).       Азирафель издает одно из тех слабых хмыканий, которые свидетельствуют о том, что он предельно на чем-то сосредоточен. Кроули хотел бы сказать, что ему не нравится быть этим чем-то, но это было бы наглой ложью отъявленного лжеца.       — Повернись, — приказывает ангел с подкупающей смесью властности и рассеянности в голосе.       Кроули хочется закричать, но вместо этого начинает хихикать.       — Черт побери, сначала угости меня ужином.       Азирафель поджимает губы в своей педантской манере.       — Я тебя достаточно часто угощал ужинами.       — Кажется, я делал это чаще.       — Ну и что? Они не отменяют друг друга.       — Не отменяют?       — Нет, — твердо заявляет Азирафель. — А теперь повернись.       Кроули подчиняется, изо всех сил стараясь не: во-первых, думать о том, как Азирафель попросил об этом, чтобы получше рассмотреть его великолепно плоскую задницу; во-вторых, связать эту мысль с той фразой, которая не дает ему покоя ни на секунду (и во сне тоже) с тех пор, как они в июле сняли ту дурацкую сцену для шестой серии.       «Некоторые вещи могут быть разрушены только мной».       Что ж, здравый рассудок Кроули определенно разрушен. Непоправимо.       — Очень мило, — тут же бормочет Азирафель, изящно проходясь кувалдой по и без того расшатанной психике Кроули.       По его спине пробегают мурашки, когда он откидывается на спинку стула перед туалетным столиком, мужественно игнорируя тот факт, что лицо Азирафеля находится гораздо ближе к камере, чем всего несколько секунд назад, и что его белая рубашка, вероятно, не слишком-то скрывает, насколько тверды сейчас его соски.       «Сейчас самое время думать о сосках. Очень мудрое решение, Кроули».       Он проклинает свой внутренний голос и корчит недовольное лицо.       — Доволен?       — Вполне. — Губы Азирафеля все еще поджаты, но в них виднеется намек на улыбку, от которой Кроули бросает в жар по какой-то причине, которую лучше оставить тайной.       — Итак… — Он прочищает горло. — Зачем ты звонишь?       — О! — Этот вопрос словно бы встряхивает Азирафеля. — Ты ни за что не поверишь. — Он оглядывается, затем отходит немного дальше, глаза его блестят от волнения. — Сегодня я сделал довольно интересное открытие.       — Ладно. — Не слишком ли наивно надеяться, что усатого художника-постановщика поймали за попыткой трахнуть ковер, и продюсеры вынуждены были дать ему от ворот поворот, а значит, он больше никогда не увидит Азирафеля?       — Я прогуливался вокруг своего трейлера, слонялся у буфетного стола, как все…       — Как ты, — поправляет Кроули.       — Заткнись, пожалуйста, дорогой. Я пытаюсь создать соответствующую обстановку.       — Конечно, продолжай.       — Как я уже говорил, я прогуливался вокруг своего трейлера с чашечкой своего любимого чая, когда услышал…       Любовь Азирафеля к хорошим драматическим паузам, пожалуй, заслуживает изучения — как и сам Кроули, который находит эту его привычку одновременно раздражающей и очаровательной.       — Когда услышал?..       — Голоса.       — Ух ты. Довольно тревожно, учитывая место, признаю. Ты звонишь по поводу зомби?       Азирафель фыркает.       — Очень смешно.       — Я бы сказал, тревожно, учитывая конкретную обстановку.       — Хочешь ты знать, что я выяснил? Это затрагивает и тебя.       — О, ты определенно затронул… мое любопытство. — И еще много всего, о чем ему, наверное, стоило бы поговорить со своим психотерапевтом… если бы он у него был.       — Не…       — Ладно, ладно. — Если он не будет сотрудничать, дело не сдвинется с мертвой точки до вечера. — Извини, продолжай.       — Как я уже говорил, — снова начинает Азирафель. — Я услышал голоса, принадлежащие… (Драматическая пауза.)       Кроули морщится.       — Мне угадывать, или?..       — Нет, это займет слишком много времени. — Слава Кому-нибудь. — Это были Мюриэль с Ньютом. Они говорили о сценариях.       Может ли Кроули перерезать себе горло своими отвердевшими сосками? Вероятно, нет, но это заставляет его задуматься, почему они все еще твердые.       — Молодец, ангел. Никогда не слышал, чтобы шоураннер и помощник режиссера по сценарию обсуждали сценарии. Какой скандал. Мне стоит уведомить власти? Может, скормить эту новость таблоидам?       Азирафеля явно раздражают его поддразнивания, отчего желание Кроули продолжать в том же духе увеличивается в десять раз.       — Извини, ты уверен, что у тебя в пятой точке шило не застряло?       — Хочешь проверить?       — Нет, спасибо.       Кроули подпирает подбородок рукой и ухмыляется.       — Жаль.       — Ты просто невыносим.       — Непристойные разговорчики? Опять?       Судя по фырканью Азирафеля, его терпение на пределе.       — Они говорили о новых сценариях.       Кроули избавляется от коварного выражения и расправляет плечи.       — Подожди. Второй сезон, значит, будет? — Что именно он имеет в виду? Будут ли они снова работать вместе или нет?       — Нет, это не второй сезон, — говорит Азирафель нараспев, а это значит, что он знает то, чего не знает Кроули — нечто пикантное.       — Тогда что же? — почти рычит он.       Азирафель взмахивает свободной рукой перед лицом, словно фокусник, показывающий новый трюк (он пробовался на роль фокусника всего один раз, много лет назад, и мир — Кроули — до сих пор страдает от последствий).       — Спин-офф.       — Что?       — Спин-офф — это…       — Ангел, — прерывает его Кроули. — Тебе не нужно объяснять мне, что такое спин-офф.       — Но ты…       — О чем он? — настаивает он, потому что им действительно стоит поторопиться.       — О нас.       Кроули чуть не выкашливает легкие.       — Н-нас?       Азирафель лучезарно улыбается.       — Нас! Мини-сериал о Логане и Деклане. Всего пять серий. Я слышал, как Мюриэль с Ньютом говорили о темпе повествования! Они хотели бы представить нам сценарий в следующем месяце и, возможно, начать производство до второго сезона. Кажется, Анафема намекала на это уже несколько дней, но я не понимал, о чем она говорила… до сих пор.       Кроули не знает, что сказать, пока нейроны его мозга изо всех сил пытаются обработать новость.       — Ты серьезно?       — Как смерть, — подтверждает Азирафель, радостно кивая. — Так… ты согласишься?       — На что?       — На спин-офф!       Согласится ли Кроули на съемки в паре с Азирафелем, говорящим больше фраз вроде: «Некоторые вещи могут быть разрушены только мной»? Самое сложное решение в его жизни. Как будто он не согласился бы, даже не зная сути вопроса.       Одна сцена — вот и все, что у них пока было, и, по-видимому, этого хватило, чтобы запустить целый отдельный мини-сериал. Кроули считал чудом то, что не падал в обморок каждый раз, когда Азирафель произносил эту благословенную фразу, но, если подумать, возможно, он недооценил масштаб этого чуда, которое, похоже, было достаточно сильным, чтобы вернуть к жизни двадцать пять Кроули, а не только одного.       И тут его осеняет еще одна монументальная мысль.       — Подожди. Что с нами случится? То есть с Логаном и Декланом. — Не помешает напомнить себе, что они — вымышленные персонажи вымышленного сериала, намекающего на их очень даже вымышленную историю.       — Признаюсь, я мало что услышал по этому поводу, — объясняет Азирафель, и Кроули невольно представляет его сидящим на корточках рядом с трейлером с чашкой чая в руке, подслушивающим разговоры Мюриэль с Ньютом об их будущем. — Но они говорили о том, что они, возможно, оставят свои разногласия в стороне и объединятся против недавно назначенного начальника полиции, который хочет навести порядок в городе.       — Вот черт. — Объединятся в том смысле, что… исследуют их сложную историю? Исследуют их сложную историю в том смысле, что… поддадутся взаимному влечению? И взаимной… ну, вы поняли.       — Знаю. — Азирафель выглядит так, будто услышал лучшую новость за всю свою жизнь. Кроули, разделяющий это чувство, тем не менее ощущает, что его глаза вот-вот вылезут из орбит и весело покатятся по полу.       — А ты? — спрашивает он с придыханием. — Согласишься?       Азирафель фыркает.       — Конечно, соглашусь.       — Но мы будем на главных ролях. — Он говорит «на главных ролях», а слышит «женаты». — Ты ненавидишь играть главную роль.       — Но это другое. Я буду работать с тобой.       Ну, решено. (Да, определенно женаты).       — Тогда я тоже.       — Правда?       — Конечно, ангел. — Да, он спятивший, но не настолько, чтобы отказаться от такой возможности. — Не терпится выводить тебя из себя на регулярной основе.       Азирафель выгибает бровь.       — Ты уже этим занимаешься.       — На работе.       — Ну да, это будет в новинку, — говорит он с ослепительной улыбкой и снова радостно поводит плечами, а потом еще кружится на месте, словно просто какой-то парень в одежде 1920-х годов, отлично проводящий время на кладбище. — Ну, как репетиции?       Гр-р, тогда обратно на планету Земля.       — Неплохо, наверное. — Пришлось привыкать, это уж точно, но он их не… ненавидит.       — Наверное?       — Шекспир все еще не восстал из мертвых, чтобы задушить меня во сне. Это уже что-то.       Азирафеля эта шутка не впечатляет.       — Эта планка настолько низкая, что наверняка находится в аду.       — Как и старый добрый Билл, держу пари.       Ангел открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает его, не произнеся ни слова.       — Кого я обманываю, ты, наверное, прав.       — Все нормально, а если случится худшее, ты сможешь занять мое место.       — Кроули, дорогой, будь серьезен. — Кто-то за кадром привлекает его внимание, и Азирафель машет рукой, давая понять, что скоро придет. — Мне нужно идти. Увидимся на следующей неделе в Лондоне?       — Конечно, ангел.       — Береги себя. — Азирафель обрывает звонок, и Кроули остается смотреть на экран блокировки — фотографию ангела, разглядывающего его «Бентли», которую он тайком сделал в прошлом году. Несмотря на то что они дружат уже почти полжизни, у них всего одна совместная фотография (и на ней они позируют на фоне знака «Голливуд» — пожалуй, самый банальный снимок, который только могут сделать два актера).       — Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам, — шепчет он себе под нос, поднимаясь на ноги.       Пора за работу. Если повезет, швея не пошла к режиссеру жаловаться… *** В прошлом — сентябрь 2007 года       Идет уже двенадцатый час ночи, когда Азирафель наконец решает взбить подушку под головой и выключить свет. В тот же момент его Nokia издает пронзительный писк входящего сообщения, заставив его резко выпрямиться.       Удивление быстро сменяется возмущением — на себя за то, что забыл выключить свой дурацкий мобильник, и на тех, кто решил, что может связаться с ним столь безбожно поздно.       — И это называется прогрессом, — бормочет он себе под нос, снова включая маленькую лампу на тумбочке и доставая телефон, шатающийся на стопке книг, которая становится уже опасно высокой.       Несмотря на все намерения выключить эту проклятую штуковину и снова заснуть — или хотя бы попытаться — он сначала открывает уведомление, просто чтобы убедиться, что никто не умер. Именно тогда он замечает имя отправителя, и если кто-то здесь и рискует жизнью, то это определенно он сам.       Жар приливает к шее и лицу, сердце сжимается в груди, голова кружится. Он растерянно моргает.       Не может быть, прошло… сколько времени? Два месяца? Он даже не помнит, что написал изначально. Наверное, что-то натужное и крайне смущающее.       (Это, конечно, ложь. Он помнит предельно отчетливо, потому что воспоминание об этом заставляло его морщиться как минимум целый месяц, прежде чем разум решил дать ему передышку. Там было что-то вроде: «Очень занимательный фильм. Хорошая работа», хотя объективно это была не лучшая его работа).       Он все еще уверен, что составил бы куда лучшее послание на бумаге, но тогда только что вышел из кинотеатра после просмотра «Нечестивцам нет покоя» и пытался придумать что-нибудь умное, но на улице было слишком жарко, а его навыки написания текстовых сообщений были (и остаются) ужасными, так что ему пришлось довольствоваться этим.       Неудивительно, что Кроули не ответил.       Несколько дней спустя, пока Азирафель терзался из-за написания сообщения настолько ужасного, что заставило бы кого угодно притвориться, что он его не знает, ему пришло в голову, что у Кроули нет его номера, и что сообщение могло быть от… ну, от кого угодно.       Только сейчас он смотрит на слова, которые заставляют его пересмотреть свою позицию по этому вопросу.       да? что тебе понравилось? — говорится в тексте.       Он начинает печатать, не успев придумать ответ (он все еще не знает, лучше ли это, чем зацикливание на написании правильных слов — вероятно, скоро узнает). Ну, относительно скоро, учитывая, что процесс выбора каждой буквы идет медленно и кропотливо. Настолько медленно, что он делает перерыв между словами, чтобы поправить подушки за спиной и удобно устроиться у изголовья кровати.       В итоге ему требуется целых три минуты, чтобы напечатать более-менее связный ответ.       Хороший темп повествования, — отвечает он. Вот так. Просто и понятно.       Ему вдруг вспоминается Сэмюэл Беккет, который писал свои пьесы на французском, чтобы сдержать свою склонность к хвастовству, и вместо этого склонялся к более минималистичному стилю, и Азирафель задается вопросом, оказывают ли текстовые сообщения схожее влияние на него.       Ответ Кроули, с другой стороны, приходит так быстро, что Азирафель начинает подозревать, что он каким-то образом жульничает при набирании текста. Хотя его возмущение быстро забывается, как только он замечает, что в сообщении содержится неопровержимое доказательство того, что Кроули знает, с кем разговаривает.       Внезапно единственное, что имеет значение во всей вселенной, — это телефон в его руках, что, честно говоря, удивительно, учитывая, как Азирафель обычно его ненавидит.       Он читает текст примерно шесть тысяч раз. В нем написано следующее:       высокая похвала. не сдерживай себя, ангел ;)       Пять минут спустя Азирафель снова нажимает «Отправить».       То, что следует дальше, можно было бы назвать обменом сообщениями, если бы Азирафель хоть немного умел их писать.       Я и не сдерживаюсь. Ты сам выполнял трюки? (На написание этого у него ушло целых десять минут).       некоторые. любимая сцена?       Не веришь, что я его смотрел? (Семь минут, потому что, торопясь ответить, он делает опечатку в первом же слове и, чтобы исправить ее, удаляет все и начинает заново).       не знаю. ты так долго отвечаешь, потому что гуглишь его? (Нет, серьезно, как Кроули смог написать все это меньше чем за минуту?)       Что значит «гуглить»? (Не могли они еще дальше запрятать кавычки?)       Он уже почти решил встать и принести стакан воды из кухни, а может, и чаю заварить (эта переписка довольно утомительна), когда телефон в его руке начинает звонить, громко и ужасно исполняя «Бадинери» Баха, отражаясь от стен спальни (достаточно сказать, что Азирафель до сих пор не овладел искусством регулировать громкость).       Он торопится ответить, забыв о нервозности перед лицом ужасного грохота, ставшего серьезным испытанием для его бедных барабанных перепонок.       — П-привет?       — Что ты делаешь? — Тихий голос Кроули струится в ухо, словно мед, заставляя Азирафеля затрепетать и покраснеть. Слава Богу, никто не видит, насколько глупо он себя ведет.       «Но кто-то может услышать, как ты дышишь в трубку», — строго напоминает он себе, прежде чем откашляться и уверенно спросить:       — Пишу тебе?       — И тебе нужно по десять минут, чтобы написать сообщение? — в голосе Кроули слышится веселье, но есть и что-то еще. Возможно, намек на плохо скрываемую нервозность.       — Я не знал, что его нужно писать строго отведенное для этого время. — Он слышит, как на другом конце провода тихонько щелкает дверь, и когда Кроули продолжает, то уже не шепчет.       — А ты точно не скорострел.       — Это тот, кто быстро стреляет?       — Ты меня разыгрываешь?       — Уверяю тебя, что нет. — С чего бы? И что такого смешного в том, что он только что сказал? Он уточняет на всякий случай: — А ты?       — Неа, просто забавно.       — Что тебя позабавило?       — Ты.       Азирафель погружается в подушки под тяжестью этого единственного слова, произнесенного приглушенным голосом. «Боже мой». Неужели это то, что люди обычно называют сексом по телефону? Скорее всего, нет, поскольку формально никакого секса нет, но ощущается именно так. По крайней мере, по духу.       Одного лишь предположения достаточно, чтобы Азирафель потерял дар речи.       Кроули, который, вероятно, вообще не думает о сексе по телефону, заговаривает первым.       — Ты действительно смотрел фильм?       — Д-да. — На заднем плане слышится какой-то шорох, затем звук аккуратно открывающихся и закрывающихся ящиков.       — Долго же это у тебя заняло.       — У меня есть своя жизнь, знаешь ли, — не удерживается от замечания он. — К тому же, боевики — не мой жанр.       — Еще бы, — бормочет Кроули, словно отвлеченный чем-то другим. — Так тебе понравилось, или ты просто пытался быть вежливым?       — Почему ты шепчешь? — спрашивает он.       — Чтобы не разбудить кое-кого.       — О. — Желудок Азирафеля ухает куда-то вниз. Глупо, он и сам это понимает. Кроули просто подыгрывает ему. На самом деле, он, вероятно, делал это с самого начала, как Азирафель и подозревал. Он знает, что максимально не похож на тех, с кем Кроули любит (любил?) проводить время.       — Ищу зажигалку или спички, но не могу найти. Зато тут есть сразу трое щипцов для орехов, можешь себе представить? Кухня не моя, так что…       Ну, не нужно иметь богатый опыт в сексе по телефону, чтобы знать, что обычно он не включает разговор о чужой кухонной утвари.       — Понятно.       — А! Нашел. Пойду покурю.       Азирафель слышит, как, вероятно, открывается дверь, а затем из трубки безошибочно доносятся городские шумы.       — Где ты?       — В чужом доме.       Азирафель закатывает глаза. Это они уже выяснили, не так ли?       — Зачем ты мне написал? — «Спустя два месяца», — не говорит он.       — Мне было скучно.       — Ты не мог разбудить того, с кем ты там?       Честно говоря, у Азирафеля также не так много опыта в настоящем личном сексе, но он знает, что если проводишь с кем-то ночь, то не ищешь утешения где-то еще, пока не ушел. Да, так точно не принято.       — Потому что они спят, я же сказал. — Он пару раз щелкает зажигалкой, затем глубоко затягивается… наверное, сигаретой, да?       — Ну, ты уверен, что это тебе скучно, а не ты скучный?       Кроули разражается смехом, и Азирафель невольно улыбается, но, конечно же, тут же все портит.       — Как ты…       — Не надо, — прерывает его Кроули, прежде чем он успевает продолжить. Ладно. Тогда никаких разговоров о слоне в комнате.       К его чести, Азирафель быстро приходит в себя.       — Как угодно. Как я уже сказал, это не мой жанр, но мне фильм показался достаточно интересным, и ты хорошо справился с ролью. Был очень… э-э, элегантным.       — Ты принес клубничный тирамису домой? Или выбросил его сразу после выхода из клуба? — От резкой смены темы у Азирафеля чуть не кружится голова.       — Принес, — бормочет он. — И за кого ты меня принимаешь? Будь я проклят, если выброшу вполне приличный десерт, просто чтобы что-то доказать.       Кроули выдыхает дым, и Азирафель настолько нервничает, что почти убеждает себя, что чувствует запах в своей комнате. Наверное, это ненормально так жаждать то, что обычно презираешь.       — И что же ты доказывал, ангел?       — Это тебя не касается.       — Справедливо. — Азирафель слышит усталую улыбку в его голосе. — Ты думал обо мне, когда его ел?       Остатки хладнокровия, что у него еще оставались, сразу же испаряются без следа, когда он выпаливает:       — Боже, нет. — И для пущей убедительности добавляет: — Я никогда о тебе не думаю.       Кроули цокает языком.       — Но ты сходил на мой фильм.       — Ты же просил.       — А ты из тех, кто делает все, о чем тебя просят?       Азирафель чувствует, как жар неумолимо поднимается по щекам.       — Не твое дело, демон.       — Еще бы. — Голос Кроули тут же понижается, и в нем проскальзывает горькая нотка. — Наверное, мы больше никогда не будем работать вместе, а?       — Мы никогда и не работали вместе, — невольно замечает Азирафель.       — Ты помог мне репетировать. — Это звучит скорее как обвинение, чем как добродушное напоминание, и гасит тепло в груди Азирафеля, словно два влажных пальца, сомкнувшиеся на мерцающем пламени свечи.       — Зачем ты мне позвонил, Кроули?       Звук его имени вызывает у него шипение.       — Я читал заявление твоего брата. Ты помогал его составлять?       Азирафель фыркает.       — Это было два месяца назад, — чувствует он необходимость уточнить. — Кроме того, в тот день, когда Гэбриэл попросит моей помощи, я буду знать, что он спятил.       — Ты его прочитал?       — Да. Я не имел к этому никакого отношения.       — А если бы имел? — В его словах сквозит отчаяние, и Азирафель чувствует непреодолимое желание исправить ситуацию. Только не знает, как это сделать.       — Разве это имеет значение?       — Я же спрашиваю, не так ли?       Он прочитал все доступные ему источники информации, пытаясь разобраться в событиях той ночи. Он прочитал заявления пострадавших, извинения Кроули (которые, как понял Азирафель, были написаны непрофессионалом) и Люциана (который, скорее, стремился подставить Кроули), а также суровые обвинения со стороны всей индустрии. Гэбриэл был прав по двум пунктам: во-первых, Кроули и его друзья практически вышли сухими из воды; во-вторых, если и есть грех, который кинопродюсеры не могут простить, так это потерю денег, что просто нелепо, учитывая, сколько других отвратительных вещей они готовы игнорировать, когда им это удобно.       Его мнение обо всем этом таково: это был ужасный несчастный случай, вызванный высокомерием и безрассудным поведением, но ни то, ни другое не ассоциируется у него с Кроули.       Да, он амбициозен, и к тому же горд (Азирафель читал, как он опубликовал извинения в какой-то Книге Лиц, а потом ругался с людьми в комментариях, защищая себя), но всегда в рамках того, что Азирафель считает приемлемым. Он, возможно, и не одобряет надменность, но всегда восхищался (и завидовал) людьми, которые могут беззастенчиво постоять за себя.       «Вот только ты его не знаешь», — напоминает он себе в который раз с того июльского утра.       — То, что ты сделал, было неправильно и неосторожно, — без обиняков заявляет он. — Но я уверен, что это был несчастный случай.       — Вот как?       — Ты ценишь свою работу. Ты бы не стал так громить съемочную площадку. — Он говорит это уверенно, не задумываясь. И все же, как только слова слетают с его губ, он понимает, что это правда.       — Мы встречались всего дважды, — парирует Кроули, но без гнева.       Наверное, сейчас не время говорить ему, что он чувствует в нем что-то знакомое, словно они знают друг друга всю жизнь.       — Все равно. У меня сложилось именно такое впечатление.       Повисает долгая пауза, во время которой Азирафель не слышит ничего, кроме ветра со стороны Кроули и того, как он выдыхает табачный дым. Кто знает, бьется ли сердце Кроули так же быстро, как его собственное?       — Ну, карьера все равно окончена, — наконец выплевывает Кроули.       — Ты не можешь знать это наверняка.       Он разражается отрывистым и напрочь лишенным веселья смехом.       — Мой агент бросил меня, как горящую коровью лепешку, которую кто-то оставил у него на пороге, в тот момент, когда меня арестовали. Даже не помог мне с извинениями. — Ага, значит, Азирафель был прав. — И меня выгнали со всех моих будущих проектов. Единственная причина, по которой я не разорился, — это то, что у меня была страховка, и что студии нарушили все возможные правила пожарной безопасности, так что… — его хихиканье леденит кровь Азирафеля. — Некоторые, наверное, назвали бы это поэтической справедливостью.       — М-может быть, тебе стоит попробовать себя в чем-то другом. — Совет объективно ужасен.       Кроули фыркает, но в этом звуке нет и следа его обычной мягкости.       — Например?       — Театр?       — Фу, даже под дулом пистолета. И я для этого не учился.       — О, я просто предположил, что у тебя классическое образование, учитывая, что твои родители…       — А, так ты узнал про моих дорогих мамочку и папочку. — Азирафель не знает, как, но все вдруг резко изменилось к худшему. — Ты их фанат?       Все, кто хоть немного разбираются в театре, знают, кто такие Элейн и Сэмюэл Кроли, и Азирафель не исключение.       — Они мастера своего дела. — Их постановка «Макбета» 1995 года, где они играли Макбета и Леди Макбет, вошла в историю как одна из лучших шекспировских адаптаций.       — Мне ли не знать. Ты, значит, тоже театральный актер?       — Мне нравится им быть, когда брат позволяет.       — Что ты имеешь в виду? — уточняет Кроули вдруг резко изменившимся тоном.       — Ему нравится отвлекать меня на самые бессмысленные кинопроекты. — Голос Гэбриэла в его голове предостерегает его от излишней откровенности. Ему не стоит говорить об этом с Кроули. Особенно после всего, что случилось. — Я снимался в одном из них, когда мы впервые встретились, если честно.       — Ангела играл?       — Да. Рождественский фильм.       Кроули удивленно смеется.       — Соболезную.       — Спасибо.       — То есть, подожди, ты хочешь сказать, что ты театральный актер, застрявший в семье, одержимой кино, а я — неудавшаяся кинозвезда, рожденная в семье, удостоенной премии Оливье?       Ну, когда он так это формулирует…       — Похоже на то.       Кроули на секунду замолкает.       — Ты странный.       Азирафель хмурится, но что-то подсказывает ему, что это не совсем насмешка.       — А ты, наверное, мог бы быть немного страннее.       — Чего? — Удивление растопило лед в его голосе.       — Извини, но ты ужасно разбираешься в людях.       — Ты о Люке? — Он тихонько смеется, и на мгновение словно бы забывает добавить в голос грусти и меланхолии. — Я так и представляю себе твое осуждающее лицо.       — Ну, я не о себе говорю, это точно.       — Не беспокойся, он тоже свалил.       — Куда? — Вот вам и друг.       — Не знаю, да мне и плевать. Не стоило с ним вообще тусоваться.       Этого достаточно, чтобы Азирафель почувствовал себя виноватым за то, что отчитал Кроули за компанию, с которой он водился. Он и сам имел дело с так называемыми друзьями, которых лучше потерять, чем найти.       — Что сделано, то сделано.       — Ого, тебе кто-нибудь говорил, что ты спец по утешению? Потому что они соврали.       — А тебе нужно утешение?       — Фу, конечно, нет. — Азирафель клянется, что слышит, как он пожимает плечами. — Со мной все будет в порядке, я просто… ну, знаешь, займусь чем-нибудь другим. Ну, например, садоводством.       — Ты что-нибудь об этом знаешь? Садоводстве, я имею в виду. — Он точно не представляет его работающим на улице в майке, с блестящими от пота руками и грязным лицом. Совсем нет.       Кроули издает звук, который может означать множество разных вещей.       — Мои растения не погибают.       — Я и на это не способен. Что еще?       — Думаю, я бы преуспел в телефонном мошенничестве.       — Правда? — Не лучший вариант карьеры, если честно.       — Да.       — Ты этим сейчас и занимаешься?       Кроули замолкает, а потом понижает голос до шепота.       — А ты как думаешь, ангел?       — Почему ты меня так называешь?       — Потому что ты упал с неба, когда я больше всего в тебе нуждался. — Дразнящий тон снова сменяется тоской. — Ты предупреждал меня, не думай, что я забыл. Я просто не послушал, правда?       — Кроули, мне жа…       — Нет, оставь. Со мной все будет нормально. — Разговор быстро ускользает из рук Азирафеля, и он не знает, как удержать его, продлить подольше, или даже почему это кажется таким важным.       — Обещаешь?       — Да. Я… я справлюсь… как-нибудь. Спасибо, что посмотрел мой фильм, но мне действительно нужно идти.       — Кроули, подожди… — Но уже слишком поздно.       — Пока, ангел. — Кроули обрывает звонок, и Азирафель целую минуту пялится на экран телефона, словно на инопланетянина. Затем он находит в себе силы выключить его и вернуть обратно на тумбочку. Точно не секс по телефону, заключает Азирафель, но разговор все равно не даст ему заснуть остаток ночи.