Эта трудная дорога к любви

В настоящее время: Премьера «Гамлета»! Чтобы отпраздновать это событие, Азирафель невольно добавляет новую (старую) переменную в свои отношения с Кроули: физическое прикосновение. В прошлом: Кроули с Азирафелем снова встречаются. Кроули, переживающий не лучшие времена, пытается испортить все еще больше. Азирафель не идет у него на поводу, срывая его планы с помощью щепотки сволочности и чашечки чая. *** В настоящее время — сентябрь 2024 года       — Азирафель, дорогуша, тебе нужно успокоиться.       «Трэйси легко говорить», — думает Азирафель с некоторым раздражением. Во-первых, не ее тело было выбрано новым пристанищем для роя разъяренных, нетерпеливых, встревоженных пчел (кстати, и не его тоже, но именно так он себя ощущает). А во-вторых, ей полагается тут быть, а ему — нет.       Кроули прямым текстом попросил его не приходить на премьеру «Гамлета», и все же он здесь.       Если честно, никакие уговоры не смогли бы убедить его остаться дома сегодня вечером, особенно когда его самый дорогой друг — его Кроули — вот-вот дебютирует на сцене в любимой пьесе Азирафеля. Он мог бы встретить свою безвременную кончину накануне и все равно нашел бы способ вернуться из мертвых и насладиться спектаклем — вот насколько нелепа сама мысль о том, чтобы не быть здесь.       Несмотря на все неоднократные просьбы Кроули не приходить сегодня, Азирафель уверен, что в глубине души Кроули хочет, чтобы он присутствовал, — просто не хочет знать, что он в зрительном зале. Да, ему нравится позерствовать, но сегодня все совсем иначе, не так ли? Он совершает нечто, выходящее за рамки его зоны комфорта, что делает его уязвимым, а Кроули это просто ненавидит.       Хотя Азирафель во всем этом не сомневается, это не значит, что он не волнуется, скорее наоборот, создавая при этом проблему для бедной Трэйси. К этому моменту Азирафель уже считает менеджера Кроули скорее другом, чем бывшей учительницей, но и ее терпение имеет свои пределы, которых оно уже почти достигло из-за его беспокойства, что он и сам прекрасно понимает.       — Что, если он меня увидит? — спрашивает он примерно в пятый раз, нервно оглядывая фойе, но не замечая ни одного лица вокруг. Он смутно узнает пару журналистов и нескольких коллег, но на этом все.       Честно говоря, никто из этих людей не сравнится с портретом Кроули на афише у театра «Олд Вик», который мгновенно отпечатался в мозгу Азирафеля, чтобы остаться там на обозримое будущее, вытеснив из него все остальное. В его голове просто не остается свободного места, так что его реакция вполне оправдана.       Кое-что он все же замечает.       — Много народу, правда? — И отнюдь не все они в лучших праздничных нарядах или надели счастливые галстуки-бабочки (не то чтобы Кроули сегодня нуждался в удаче, но Азирафель все равно считает, что лучше подстраховаться по всем фронтам). Если подумать, снаружи даже красной дорожки нет.       Прежде чем он успевает спросить об этом, Трэйси вздыхает и хватает его за руку, отводя в сторону, чтобы он не загораживал проход и не навлекал на себя недовольство зрителей.       — Да, много: пресса, гости, семьи и довольно много людей из различных благотворительных программ. Казалось расточительством не заполнить театр людьми, которые обычно не могут себе этого позволить. Кроули сказал, что это была твоя идея? — Она улыбается своей мягкой улыбкой, но ее левый глаз дергается.       — Правда? — Он пялится на нее, распахнув глаза. — Да, точно. — Он действительно предложил что-то в этом роде после того, как Кроули пожаловался (весьма пространно, надо сказать) на выступления перед «претенциозными писаками и заносчивыми критиками».       О боже, что с его головой? Что с ним происходит? Почему пчелы такие беспокойные?       — Давай тебя усадим, хорошо? — продолжает Трэйси. — Вот удобное место, достаточно далеко от сцены, чтобы он тебя не увидел.       — Он очень рассердится, если увидит. — Что, если Кроули заметит его в зале, поперхнется словами и с позором прервет спектакль? Азирафель никогда себе этого не простит, а это о многом говорит (он очень любит раздавать прощения, хотя и не самому себе).       — О, ягненок, — воркует над ним Трэйси. — Не увидит, обещаю.       Суть в том, что от этой постановки для Кроули зависит очень многое, и Азирафель не хочет, чтобы из-за него все пошло наперекосяк. Видит Бог, Кроули нужен триумф. Настоящий. (Кстати, именно поэтому Азирафель решил отложить свой маленький план с признанием в любви, по крайней мере, на время. Меньше всего ему хочется отвлекать Кроули от его планов и каким-то образом снова подвергать его карьеру опасности. И да, конечно, его собственная трусость, возможно, тоже сыграла свою роль в этом решении, но это неважно).       — Ага! — вдруг восклицает он. — Чуть не забыл, я же взял с собой маскировку.       Трэйси умиротворяюще улыбается (благослови ее Бог, ее ничто никогда не сбивает с толку).       — Вот как?       Он роется в карманах пиджака с рвением человека, знающего, что решение его проблем наконец-то близко, пока не находит то, что ищет, и с облегчением улыбается. Тяжесть спадает с его плеч, и, что самое главное, карьера Кроули теперь в безопасности — все благодаря накладным усам, которые лежат у него на ладони. Они не только черные, пышные и завитые на кончиках, но и совершенно не подходят лицу Азирафеля, что делает их идеальными для маскировки.       — Не пора ли мне их надеть? — Он не может скрыть волнение в голосе, потому что действительно любит иногда маскироваться.       Трэйси, в свою очередь, смотрит на него со смешанным выражением удивления, потрясения и раздражения.       — Вы, ребята, созданы друг для друга, — говорит она себе под нос.       В этот момент огромная толпа заходит в зал, подталкивая Азирафеля ближе к Трэйси. Гул десятков голосов отражается от потолка.       — Прошу прощения?       Она качает головой и снова бормочет себе под нос:       — Вы, ребята, просто без ума друг от друга.       Азирафель ее не слышит.       — Прости?       — Вы, ребята, просто безумцы, — снова поправляется она, хотя говоря это, похоже, больше про себя, чем ему, и наконец тащит Азирафеля в зал, усаживая его на место в самом конце.       — Я не безумец, — бормочет Азирафель. — Я просто волнуюсь.       — У него все будет замечательно. Не о чем волноваться.       — Я знаю, что у него все будет замечательно, — фыркает он, потому что это и так не ставилось под сомнение. — Уверен, он будет великолепен, просто надеюсь, что эти люди будут к нему добры. — Он оглядывается, словно одним взглядом может убедить всю аудиторию вести себя хорошо.       Трэйси кладет руку ему на плечо, и Азирафель поворачивается к ней.       — Ты займись приклеиванием своих фальшивых усов, а я займусь прессой, хорошо? Давай свое пальто, отнесу его в гардероб.       — А как насчет цве…       — Мистер Шедвелл прибудет с цветами в конце спектакля.       — Он…       — Да, — перебивает она. — Он следовал твоим инструкциям, я об этом позаботилась.       — О, как скажешь. — Азирафель мудро решает заняться приклеиванием усов к лицу, вместо того чтобы искать новые поводы для беспокойства, которые добавятся к постоянно растущему списку.       — А теперь садись и наслаждайся спектаклем, дорогуша.       И в самом деле, Трэйси права: ему стоит наслаждаться спектаклем, ведь наслаждение спектаклем — одно из его любимых занятий! Это его стихия, он может это делать в одиночку и с закрытыми глазами (образно говоря, конечно). Что плохого может случиться? *** В прошлом — декабрь 2007 года       Кроули никогда не был большим поклонником Рождества, всегда считая себя слишком крутым и умным, чтобы поддаться фальшивому веселью и безудержному потребительству, замаскированному под праздничное настроение. Но никогда еще оно не казалось ему таким удручающим и унылым, как сейчас, с мерцающими огнями, отражающимися от пыльных машин, незаконно припаркованных вдоль тротуара, с кучами мусора по углам и грязью, все еще витающей в вечернем воздухе и окутывающей все темной туманной пеленой.       Что-то подсказывает ему, что он единственный, кто это замечает (может, протереть солнечные очки?), и бутылка дешевой водки, спрятанная во внутреннем кармане пальто, совсем не поднимает ему настроение. Он чувствует себя так, словно находится в одном из тех гротескных фильмов о потрепанных жизнью людях, которые опускаются на самое дно и каким-то образом попадают в цепочку все более невероятных событий, которые затягивают их еще глубже.       Наверное, поэтому он ждет снаружи «Доминиона», не сводя глаз со служебного входа, который полчаса назад был окружен людьми, пытавшимися получить автографы и фотографии у актеров спектакля «Как важно быть серьезным», особенно той актрисы из известного сериала.       Ангел, однако, так и не появился. Его даже нет на афише у театра. Он сказал Кроули, что предпочитает небольшие роли, так что, возможно, он не из тех, кто ищет внимания, раздает автографы и тому подобное.       Но Кроули все равно узнал его имя.       На самом деле, он тащился по улице, успешно найдя магазинчик на углу достаточно далеко от дома, чтобы его сотрудники не узнали в нем жалкого человека, покупающего выпивку через день, когда это имя необъяснимым образом привлекло его внимание — скорее, резануло по глазам, словно бритва, — заставив его замереть на месте с бутылкой водки, неприятно оттягивающей карман пальто.       И теперь он ждет, когда Азирафель выйдет, потому что что ему еще остается?       «Ты мог бы уйти, — подсказывает надоедливый голос в его голове. — Ты мог бы позвонить».       У него, правда, есть его номер, но это было бы как-то неправильно. Кроули даже не настолько уверен, что хочет его видеть. Он чувствует себя совершенно дерьмово, с внутренностями, скрученными в узлы (уже несколько недель как), и в таком состоянии едва выносит собственное общество (отсюда и дешевая водка), не говоря уже о том, чтобы искать чье-то еще.       Проблема в том, что его ноги упорно отказываются двигаться, словно приросли к тому месту, откуда открывается лучший вид на служебный вход.       Который прямо сейчас открывается, заставляя его сердце радостно забиться в груди.       Как какой-нибудь маньяк из фильма ужасов, Кроули замирает, наблюдая, как актеры один за другим выходят наружу. Кажется, они направляются в одну сторону, вероятно, на ужин или пропустить по стаканчику.       Эзра — нет, Азирафель — появляется последним. Он неторопливо поправляет свой клетчатый шарф, прощаясь с теми, кто находятся по ту сторону двери.       В золотистом сиянии уличных фонарей Азирафель сияет ярче любой рождественской инсталляции, выгибая уголки губ в мягкой улыбке. У Кроули внезапно возникает ощущение, что мрачность ночи его никак не затрагивает, что он каким-то образом способен сам излучать свет.       Он чувствует головокружение. И чувствует себя глупо. Да, в основном глупо, потому что какого хрена он вообще думает, стоя здесь и поджидая его? Может, вместо того, чтобы пить, ему стоит долбануть себе по башке чертовой бутылкой и насладиться отдыхом от внутренних процессов своего свихнувшегося разума.       Ему следует уйти.       Сейчас же.       Но Азирафель прямо тут, как луч света в этом темном мире, и мерзкое голодное существо, извивающееся в животе Кроули, яростно требует внимания. Он просто хочет, чтобы это прекратилось, хочет найти способ накормить и насытить его (опять же, для этого и нужна водка) до следующего раза.       Так что он остается на месте, скользя взглядом по мягким изгибам тела Азирафеля, пока обрушивающаяся на него тоска не заставляет его сойти с тротуара с толком не оформившимся намерением перейти улицу, чтобы добраться до него.       Мимо проезжает машина, загораживая ему дорогу.       Кроули замирает на полушаге с учащенно бьющимся скорее от раздражения, чем от шока, пульсом, и на долю секунды видит знакомое лицо в тонированных стеклах.       Бледные острые черты лица. Тонкие белые губы. Солнечные очки. Неопрятная борода. Взъерошенные волосы.       «Я ужасно выгляжу».       Эта мысль приходит раньше, чем осознание того, что мелькнувшее в стекле отражение — его собственное, действительно до него доходит. Когда же это происходит, он тут же пересматривает свой безумный порыв и делает шаг назад.       Ему нужно исчезнуть. Зачем позволять Азирафелю (или кому-либо еще) видеть себя таким? Зачем доставлять кому-то удовольствие от осознания того, как низко он пал? Нет, он не может. Он не станет, он…       В тот момент, когда Кроули спотыкается на тротуаре, пытаясь убежать, Азирафель поворачивается к нему, сначала нахмурившись, а затем широко раскрыв глаза от узнавания и удивления.       «Черт. Черт. Чееерт».       Может ли он теперь сбежать? Отвернуться от Азирафеля и уйти? Снова? Или его сердце не выдержит прежде, чем он успеет это сделать?       Проходит секунда, потом другая, и вот уже ноги решают за него, таща его через улицу, пока он не оказывается некомфорто близко к Азирафелю. Ангел, должно быть, тоже это понимает, потому что отступает на полшага назад, несмотря на слабый проблеск удовольствия, мерцающий в его глазах.       — Кроули? — спрашивает он, словно проверяя, что это действительно он. — Что ты здесь делаешь?       — Я… — Позорю себя? Совершаю непростительную ошибку? «Скорее да, чем нет», — мрачно думает он. — Я просто проходил мимо.       Улыбка Азирафеля меркнет, ее теплота немного увядает.       — О.       — Увидел твое имя на афише.       — Ты смотрел спектакль?       — Черт, нет, — выпаливает он, отводя взгляд. На секунду корешок билета в правом кармане становится в десять раз тяжелее бутылки водки.       — Ты подстригся.       — Ага, для фильма. — Его желудок ухает куда-то вниз, и, возможно, это и к лучшему, потому что страх притупляет все чувства. Даже сгусток тревоги в груди не может его пронять, когда он в таком состоянии. — Прошлого, — с болезненным шипением отвечает он.       Он косится в сторону Азирафеля и по какой-то извращенной причине его взволнованный и неловкий вид подталкивает его сделать все еще хуже.       — Как ты? — спрашивает Азирафель, и Кроули подозревает, что это скорее вежливость, чем что-либо другое. Это не ускользает от его внимания, и мерзкое чувство внутри него обостряется еще сильнее.       — Нормально, — бормочет он в ответ.       Один из актеров окликает Азирафеля, который поворачивается к ним и поднимает руку в знак извинения, говоря, что слишком устал, чтобы присоединиться к ним, и предпочел бы пойти домой отдохнуть.       Кроули смотрит на него почти с одержимостью, пытаясь понять, искренен ли Азирафель или пытается отделаться от коллеги, потому что ему слишком неловко от того, что его увидят с ним. То, как Азирафель оглядывается, когда они наконец остаются одни, каким-то образом подтверждает мучительное подозрение Кроули, что тот не хочет его здесь видеть.       Азирафель снова переводит на него взгляд, явно испытывая неловкость (Кроули не приходит в голову, что, возможно, дело в том, что он просто стоит и смотрит на него, не давая никаких объяснений).       — Ты уверен, что все в порядке? — настаивает Азирафель, нервно заламывая руки.       — Я же сказал, что все нормально.       Азирафель окидывает его скептическим взглядом.       — Просто…       — Оставь это.       — Ладно, — смиренно вздыхает он в ответ. — Ну, наверное, мне…       Невидимая сила толкает Кроули вперед, и на его лице появляется кривая ухмылка.       — Пора? — Он медленно скользит взглядом по лицу Азирафеля, пользуясь прикрытием очков. — Я только что пришел.       Азирафель сглатывает и снова оглядывается, явно испытывая дискомфорт, и Кроули становится дурно, потому что на секунду он наслаждается подобной реакцией.       — Что ты делаешь?       — Что-то ищешь, ангел? — насмешливо осведомляется он, тут же возненавидев себя за это.       — Нет, я просто хотел…       Ответная ухмылка Кроули холодная, острая и совершенно пугающая.       — Не хочешь, чтобы нас видели вместе, да?       Глаза Азирафеля предупреждающе вспыхивают, когда он расправляет плечи.       — Я этого не говорил.       — Но ты именно так и подумал, — настаивает Кроули, делая еще один шаг вперед, пока не нависает над ним, несмотря на их минимальную разницу в росте.       Азирафель подбирается.       — Нет.       — Лжец, — ядовито выплевывает Кроули, заставляя его вздрогнуть. Удовлетворение, которое он испытывает, столь же мимолетно, сколь и болезненно.       — Зачем ты вообще здесь?       — А ты как думаешь?       Азирафель фыркает и нервно трясет головой.       — У меня нет на это времени.       — Есть дела поважнее, ангел?       Кроули смутно осознает, что все еще наступает на него, и что с каждым его шагом вперед Азирафель отступает на шаг назад, пока не прижимается вплотную к стене, так что его лицо оказывается наполовину освещенным ближайшим уличным фонарем, тогда как другая половина остается в тени.       «Мне ничего не стоит утащить его вместе с собой во тьму», — думает Кроули, на мгновение охваченный болезненным, извращенным воодушевлением.       Просто небольшой толчок, небольшое искушение. Вот и все.       — Что ты делаешь? — раздраженно спрашивает Азирафель.       Кроули наклоняется вперед, надвигаясь на него, но нигде не касаясь.       — Думаю, нам стоит снова поцеловаться.       В глазах Азирафеля мелькает потрясение, быстро сменяющееся возмущением.       — А я так не думаю, — фыркает он и собирается добавить что-то еще — что-то, без сомнения, резкое, чего Кроули абсолютно заслуживает и хочет услышать, — когда его взгляд скользит вниз, и он замечает бутылку водки, выглядывающую из-под пальто.       — Мои глаза выше, — сердито шипит Кроули, упираясь рукой в стену рядом с головой Азирафеля, чтобы вернуть его внимание к себе.       Срабатывает.       — Почему нет? — настаивает Кроули, не желая терять преимущество.       Дыхание ангела становится все более тяжелым, но не так, как хотелось бы той извращенной голодной части Кроули.       — Ты не в себе, Кроули. — И почему, о, почему звук его имени, слетающий с этих губ, подобен повторяющимся ударам ножом в грудь?       — Я же сказал, что все нормально. — Так и есть. Так и есть. Так и есть. А если нет, то неважно, скоро все будет хорошо. Позже. Через день-два. Или, может быть, через неделю. Ему просто нужно пережить это чувство.       Кроули предполагает, что Азирафель снова и снова будет засыпать его одним и тем же вопросом, надеясь, что ответ изменится, но ангел совершенно непредсказуем.       — Если все и вправду нормально, тебе не составит труда рассказать мне, зачем ты сюда пришел, — бросает он ему вызов.        Кроули медленно растягивает губы в улыбке, наклоняясь вперед, пока их носы едва не соприкасаются. Их дыхание, заметное в холодном воздухе, сливается в узком пространстве, которое все еще разделяет их.       — Потому что я был в настроении для хорошего перепихона, увидел твое имя и сказал себе: почему бы и нет? — Слова звучат резче, чем он намеревался, до такой степени, что ему приходится сделать над собой сознательное усилие, чтобы не поежиться. О, ему место в аду…       В довершение ко всему, Азирафель выглядит менее потрясенным, чем сам Кроули. Взгляд его голубых глаз становится суровым — Кроули даже не знал, что они способные на такое выражение.       — Почему бы и нет в самом деле, — холодно заявляет он.       Кроули понимает, что Азирафель его не отталкивает, и продолжает напирать. Он в отчаянии, и это все равно что ковырять корочку на ране, или смотреть вниз с обрыва и видеть острые, зазубренные камни. Ему остается только прыгнуть.       Кроули облизывает губы, предвкушая падение.       — Ты мне не веришь?       — Нет.       — Почему? — Он морщится при звуке собственного смешка.       — Я тебя знаю.       — Не знаешь.       Внезапно Азирафель кажется выше ростом.       — Я достаточно тебя знаю, чтобы понять, что ты пришел сюда не для того, чтобы…       — Я хочу именно этого. — Так и есть, правда ведь?       — И кто теперь лжец?       Отчаянный хищный инстинкт, который подстегивал его до сих пор, на секунду дает слабину.       — Что ты знаешь о моих желаниях?       — Я же говорил, что знаю тебя.       — Не знаешь.       — Мы встречались рань…       — Это не я. — По крайней мере, больше нет. Раньше у него было все, а сейчас ничего не осталось. Он так старался доказать родителям и всем, кто когда-либо считал его непутевым (включая его самого), что они ошибались, и показать друзьям, что он действительно достоин их дружбы и внимания, а теперь? Теперь ему нечего предъявить.       Азирафель открывает рот, чтобы что-то сказать, но в итоге молчит.       — Хорошо, — наконец говорит он. — Раз тебе так нравится драматизировать, тогда скажи это еще раз.       — Что?       — Что ты хочешь сделать, — объясняет Азирафель, и на его лице снова появляется надменное выражение, словно оно — предмет его гордости. — Посмотри мне в глаза и скажи.       — А потом что?       Он пожимает плечами.       — Ну, я пойду тебе навстречу.       Кроули, конечно, не собирался смеяться, но именно это и делает.       — Нет, не пойдешь.       — Уверен? — невозмутимо уточняет Азирафель.       Он серьезно? Неужели он действительно думает, что Кроули не раскусит его блеф? Вот, что ему нужно сделать? Высказать свои желания? Вот так просто?       Он снова облизывает пересохшие губы и придвигается еще ближе, но так, чтобы их тела не соприкасались (он еще не настолько далеко зашел), наслаждаясь теплом, исходящим от Азирафеля.       Кроули делает глубокий вдох, снова поднимает глаза, смотря на ангела и изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал твердо и бархатисто, и говорит:       — Я хочу пойти к тебе, — шепчет он. — Я хочу раздеть тебя и…       — Нет, — вмешивается Азирафель, весь преисполненный строгости и негодования. — Ты должен посмотреть мне в глаза.       — Я и смотрю. — У него все силы уходят на то, чтобы не съеживаться под грозовым взглядом этих серо-голубых глаз.       Азирафель поджимает губы.       — Без солнечных очков.       — Нет. — Слово вырывается у него помимо воли. «Черт».       — У тебя с этим какие-то сложности?       — Нет. — Снова.       Как он это сделал? Как Азирафель так быстро переиграл его, а Кроули этого даже не заметил?       По телу пробегает дрожь, кожа покрывает мурашками, накатывает тошнота. Он выставил себя дураком, не так ли? Ни за что, ни за что…       Раздосадованный на самого себя, он с рычанием срывает солнечные очки и с вызовом смотрит на Азирафеля.              Его бравада длится меньше секунды, прежде чем рассыпается в прах.       Он не только не готов смотреть на ангела без темной безопасности очков, но и не может притворяться, что не знает, что видит Азирафель. По той же причине Кроули уже несколько дней старательно избегает своего отражения.       Налитые кровью глаза, темные круги под ними, тот факт, что он не спал, кажется, уже несколько недель, и что борода — не выбор, а скорее побочный эффект его оцепенения.       По правде говоря, Кроули предпочел бы стоять голым посреди улицы в солнечных очках, чем смотреть на Азирафеля полностью одетым, но с открытыми глазами.       Время растягивается между ними, пока Азирафель рассматривает его взглядом, полным беспокойства, жалости и всего того, что Кроули от всей душой ненавидит, но отступать уже поздно. В любом случае он облажался, так что лучше закончить начатое и спасти остатки гордости. Или хотя бы попытаться.       Он прочищает горло и поднимает подбородок, впиваясь пальцами в кирпичную стену рядом с головой Азирафеля.       — Я хочу пойти к тебе, — говорит он как можно более уверенно, — и я хочу раздеть тебя, и я хочу т…       Слово застревает в горле и остается там; порыв отвести глаза силен, как ураган.       Азирафель же совершенно невозмутим.       — Да?       Кроули сглатывает. Один раз, другой. Затем снова, изо всех сил стараясь не сдуться под пристальным взглядом Азирафеля, пробует:       — Я хочу… хочу…       «Черт».       — Э-э.       Внезапно все происходящее становится невыносимым. Он наконец отводит глаза и опускает голову, не в силах больше выдерживать пристальный взгляд Азирафеля и видеть, как его стыд каким-то образом отражается на него. Кроули чувствует, как он накрывает его, сжигая оцепенение с раздражающей эффективностью.       «Да пошло оно все к чертовой матери», — рычит он про себя.       — Так я и думал, — говорит Азирафель, по-прежнему совершенно невозмутимо.       Что-то внутри Кроули щелкает, и он дрожащими пальцами снова надевает солнечные очки, поспешно отступая на столь же дрожащих ногах. Что крайне неудачно, учитывая непреодолимое желание сбежать и спрятаться на всю оставшуюся жизнь.       В тот момент, когда Кроули перестает удерживать Азирафеля, белое облачко их дыхания снова разделяется на два отдельных, и ангел с фырканьем отходит от стены, бормоча что-то неразборчивое и отряхивая несуществующую грязь с пальто. Он поправляет шарф несколькими уверенными движениями и идет прочь по тротуару, как ни в чем не бывало, словно Кроули только что не выставил себя полным дураком… чем? Попыткой запугать единственного человека, который… нет. Нет, они друг друга не знают. Азирафель для него никто, и Кроули никто для Азирафеля. И ни для кого, вообще-то, особенно после того, что он сделал, и…       — Ты идешь или нет?       Слегка раздраженный голос Азирафеля врывается в его мечущиеся мысли, заставляя обернуться к ангелу, стоящему всего в нескольких метрах с выжидающим выражением лица.       Не может быть, чтобы все это Кроули не померещилось.       — К-куда?       — Моя квартира недалеко отсюда.       — Но…       Азирафель перебивает его.       — Думаю, чашка чая тебе не помешает. Пойдем.       Кроули не понимает, какое безумие заставляет его подчиниться. Он лишь смутно осознает, что следует за Азирафелем, понурив голову от стыда, пока бутылка водки ударяет его по бедру при каждом шаге, и слушая, как ангел болтает об очень грубой женщине, которая «забыла» выключить телефон во время сегодняшнего спектакля (использование воздушных кавычек в сочетании со скептическим выражением его глаз говорит Кроули все, что ему нужно знать о том, что Азирафель думает о добросовестности этой женщины).       «Какого хрена происходит?»       Меньше чем через пятнадцать минут они останавливаются перед старым зданием. Азирафель, все еще болтающий, — на этот раз о досадных проблемах с сантехникой в театре — отпирает входную дверь, затем отходит в сторону с нелепым «После тебя» и проводит Кроули в квартиру на третьем этаже.       Кроули не в состоянии слишком глубоко вникать в эту мысль и понять, почему именно она приходит ему на ум, когда ему следует думать о более насущных вещах (а именно о том, что Азирафель каким-то образом нарушил работу его мозга), но он ожидал чего-то… более грандиозного, наверное, учитывая, что Азирафель происходит из очень богатой семьи. Возможно, само расположение делает это место элитным.       К счастью, лимит стыда для Кроули на сегодня уже превышен, а потому он воздерживается от каких-либо комментариев.       — Снимай обувь, — первое, что говорит Азирафель, как только за ними закрывается дверь, включая свет в тесном коридоре.       — Боишься, что наступлю на твои книги? — невольно спрашивает Кроули, ведь эти проклятые штуковины повсюду — на приставном столике, забивают полки вдоль стен и даже беспорядочно свалены на полу. Строгий взгляд в ответ — все, что ему нужно знать о привязанности Азирафеля к своей коллекции книг; мужчина носит клетчатые носки, но при этом все равно довольно устрашающий, что говорит о том, что он отнюдь не настроен шутить.       Ошеломленный и оттого потерявший дар речи («серьезно, какого хрена?»), Кроули скидывает ботинки и снимает пальто, намереваясь повесить его рядом с пальто Азирафеля на вешалку у входа. Жаль, что у Азирафеля другие планы.       — Я это возьму, — говорит он, указывая на бутылку водки.       Кроули чувствует, как его щеки вспыхивают в ответ.       — Она моя. — Он прикусывает щеку, чтобы удержаться от того, чтобы рассказать Азирафелю, как он, по сути, пошел в театр на свидание с этой дурацкой бутылкой, и что теперь они связаны на всю жизнь.       Глаза Азирафеля угрожающе вспыхивают.       — Разве родители не учили тебя, что появляться в чужом доме с пустыми руками не принято?       — Меня воспитывала няня. — Если родители чему-то его и научили, так это тому, что любовь условна и что все, что он делает, никогда не будет для них достаточно хорошо.       — Меня тоже.       — У твоих, наверное, манеры были получше, чем у моих.       — Легко тебе говорить, когда их нет рядом, чтобы защитить себя, — упрекает Азирафель, все еще протягивая руку в ожидании бутылки. — Может, ты просто грубиян.       — А что если и так? — Кроули предпринимает последнюю отчаянную попытку спасти свое алкогольное свидание. — Ты меня сюда пригласил.       — И что ты этим хочешь сказать?       — Черт, а ты властный, — жалуется он, но в итоге отказывается от водки. Он все равно слишком устал, чтобы сопротивляться.       Азирафель смотрит на этикетку с нескрываемым презрением (он не против жить в чулане, полном пыльных книг, но, похоже, не приемлет дешевый алкоголь), затем жестом приглашает Кроули следовать за ним вглубь квартиры, в гостиную, которая тоже тесная и заваленная вещами, но при этом удивительно уютная: стены (по крайней мере, видная их часть) выкрашены в насыщенный темно-желтый цвет.       Как бы глупо это ни звучало, первое, что приходит Кроули в голову, — это дом хоббита. Трудно поверить, что это жилище человека его возраста, а не, скажем, бессмертного существа, порожденного магическим артефактом или чем-то подобным.       — Устраивайся поудобнее, — говорит Азирафель, отступая вероятно, на кухню, но не проходит и двух секунд, как он просовывает голову в дверь, хмурясь. — Это не значит, что нужно раздеваться, — строго поясняет он.       И, бросив на Кроули последний предостерегающий взгляд, снова исчезает, чтобы заняться приготовлением чая.       Хорошая новость в том, что Кроули не возражал бы, чтобы земля разверзлась и поглотила его целиком, таким образом избавив от унижения общения с Азирафелем после того, что произошло у «Доминиона». Плохая же новость в том, что здесь столько всего, что ему, вероятно, потребуется время, чтобы провалиться в эту темную яму небытия.       Именно в такие моменты ему хочется верить в высшую силу.       А пока ему остается только разобраться в ситуации самостоятельно.       «Вот это да, никогда такого не было и вот опять».       Вместо того, чтобы сидеть на заваленном книгами диване, где он, вероятно, размышлял бы о поистине непостижимых причинах своего пребывания здесь, Кроули осматривает ближайший книжный шкаф, проводя рукой по треснувшим корешкам и трогая все попавшиеся ему на глаза пыльные безделушки.       В этом нет никакого смысла, но чем больше вещиц он трогает (снежный шар, семейку керамических котят, как минимум три замысловатые табакерки, что-то похожее на коллекцию наперстков и так далее), тем спокойнее себя чувствует, почти приятный гул распространяется по его пальцам, рукам, груди и далее по ногам.       Место настолько сюрреалистично, что он задумывается, не сбила ли его машина, промчавшаяся мимо, когда он переходил улицу. Возможно, он лежит без сознания на больничной койке, что, учитывая разные нелепые сценарии, определенно логичнее, чем Азирафель, пригласивший его к себе в квартиру после того, что он выкинул.       Когда Азирафель возвращается с чашкой чая, Кроули тут же ставит на место гаситель свечей (у кого в наше время вообще есть гаситель свечей?) и отбрасывает свои бесполезные размышления.       — Вот, держи, — говорит Азирафель, протягивая ему чашку. Конечно же, это тонкий фарфор с изящными пасторальными сценами. — Сахар? Молоко?       Они серьезно о чае говорят? Черт возьми.       — Неа. — И потом: — Спасибо.       — Присаживайся. — Азирафель указывает на диван и тут же понимает, что сесть там негде. — О боже. — Покраснев до корней волос, Азирафель быстро опускает книги на пол. — Вот.       За неимением лучшего (например, вырыть нору, где можно спрятаться на всю оставшуюся жизнь), Кроули погружается в подушки, которые оказываются такими мягкими и податливыми, что он забывает о норе и начинает мечтать о том, как его поглотит диван.       Тем временем Азирафель уходит на кухню за своей чашкой, и, снова вернувшись в гостиную, садится в кресло, которое, как подозревает Кроули, единственный предмет мебели, используемый по назначению.       Он почти ожидает, что Азирафель что-нибудь скажет, может быть, прочтет ему нотацию о дурных манерах и о том, как возмутительно он себя вел сегодня вечером, но нет. Они просто сидят молча некоторое время, и хотя Кроули был готов поспорить, что это будет самое смущающее общение в его жизни, мало-помалу напряжение в его плечах исчезает, оставляя после себя знакомую безмерную усталость.       Что-то неправильно (правильно?) с этим местом. Возможно, какая-то токсичная плесень, скрывающаяся за полками, или, может быть, какое-то ядовитое вещество, смешанное с пылью, витающей в воздухе. В любом случае, что-то определенно нарушает химический состав его мозга, в этом он уверен, потому что его тело тает на подушках, а тишина убаюкивает обманчивым ощущением безопасности.       Не успев опомниться, он откидывает голову на спинку и перестает притворяться, что не смотрит прямо на Азирафеля. Ангел пьет чай, явно погруженный в свои мысли и вполне этим довольный.       Кроули ломает голову, пытаясь вспомнить, когда в последний раз был в чьем-то доме, не испытывая непреодолимого желания как-то развлечь хозяев, покрасоваться и доказать, какой он веселый, сексуальный и умный, но ничего не приходит на ум.       «Я такой чертов придурок».       — Мне жаль, — говорит он, набравшись смелости высказаться. Он ненавидит извиняться, скорее отгрызет себе руку, чем извинится, даже если явно неправ (чего, разумеется, никогда не случается), и все же…       Азирафель слегка улыбается ему, и выглядит это так, словно оживает мерцающая свеча — та самая, которую Кроули боялся, что безрассудно потушил навсегда.       — Я прощаю тебя, — говорит он одновременно спокойно и серьезно.       В груди Кроули происходит что-то сложное.       — Что… Вот так просто?       — Вот так просто. — Он чопорно отпивает чай, и Кроули невольно думает, что о том, как Азирафель пьет, или говорит, или ведет себя, или… ну, о большинстве его поступков, стоило бы написать кучу стихов.       — Ты странный. — Под странным он подразумевает завораживающий, но это звучит слишком компрометирующе, чтобы произносить вслух.       — Кажется, ты это уже говорил.       — Ага, потому что ты именно такой.       — Тебе повезло, что выступления на сцене поднимают мне настроение. — Так вот чем вызвано это его спокойствие? Театром?       — Я этого не понимаю.       — Что?       — Твою любовь к сцене.       Кроули ненавидит театр не меньше извинений. Даже презирает его. Сцена была местом постоянного пребывания его родителей, но не его самого. Сцена для него как старший брат, о котором он никогда не просил, кто-то лучше его во всех отношениях, с кем Кроули не смог бы соревноваться, даже если бы захотел. А он хотел. Годами хотел, и в каком-то смысле до сих пор хочет, и, вероятно, всегда будет.       Но со временем он усвоил, что конкуренция нечестная, и шансы никогда не будут на его стороне. Вот почему он прибегнул к поискам другой игры, в которой мог бы преуспеть (и теперь проиграл и в нее).       Так что нет, он не понимает любви Азирафеля к театру, но видит, как она изливается из него сейчас, как и всякий раз, когда Азирафель выходил на сцену «Доминиона». Этот человек играл скромного преподобного, скрывающего свои похотливые страсти — карикатурный персонаж, по правде говоря, — но он все равно был самым ярким явлением в этом театре. Удовольствие, которое он получал от игры, было ощутимым, и, казалось, зрители тоже его чувствовали, реагируя на него так, как не реагировали на других.       — Ну, а я не понимаю твоей любви к кино, — возражает Азирафель, но без гнева. — Сцена, пожалуй, более личная. Даже интимная. Никаких излишеств. Это актерская игра, сведенная к своей сути. — Кроули чувствует, как по его спине пробегает дрожь. — Это как перенестись в другой мир — мир, где никто не разрушит чары криками «снято» или «мотор». И ты можешь установить связь со зрителем так, как в кино не получится, ведь оно, со своей стороны, довольно безличное.       Кроули пожимает плечами.       — Ты просто играл не в тех фильмах. — Неважно, что ему вдруг захотелось их все пересмотреть. Он делает себе мысленную пометку проверить страницу Азирафеля на IMDb, как только вернется домой. — У тебя хорошо получается.       Щеки Азирафеля снова розовеют, и он улыбается чуть шире.       — Спасибо. — Он преисполняется самодовольства, и его взгляд мечется между содержимым стакана и Кроули, который слишком устал, чтобы выглядеть настолько невозмутимым, как ему хотелось бы (или чтобы спросить себя, откуда ему знать, что у Азирафеля хорошо получается, если он все еще хочет утверждать, что не смотрел спектакль).       — Неа. Ты заслуживаешь лучшего.       Азирафель хмурится.       — Лучше чего?       — Чазубла.       Азирафель как будто погружается в раздумья, чуть надувшись.       — Думаю, из меня получилась бы отличная леди Брекнелл.       Кроули фыркает.       — Чем второстепенные персонажи вообще. — Азирафель — настоящая звезда. Не каждый день видишь, как малоизвестный актер импровизирует в пьесе Оскара, мать его, Уайльда, и Кроули уже готов ему это сказать, но в последний момент спохватывается, потому что «Какого хрена?»       — Я же говорил, что люблю второстепенные роли. Не говоря уже о том, что второстепенные персонажи часто прописаны лучше главных.       — Но почему? — Кроули этого не понимает. Ему нравится — нравилось, напоминает он себе — занимать место, красоваться, доказывать свою состоятельность. Ему нравится блистать и купаться во внимании, пока между ним и публикой есть экран. В этом и заключается для него актерская игра. Это быть уязвимым в защищенной обстановке, где ему, по сути, не причинят вреда.       Азирафель покусывает нижнюю губу, глубоко задумавшись.       — Они как маленькие лакомства, — говорит он чуть погодя. — Я должен стоять за кулисами, пока жду своей очереди. — Он улыбается про себя, прежде чем поднять голову и встретиться взглядом с Кроули (который впервые жалеет, что все еще не снял солнечные очки). — Нет ничего лучше, чем оказаться за кулисами во время спектакля — гул, голоса со сцены, рабочие, двигающиеся позади тебя, стараясь не издать ни звука, общая атмосфера товарищества. Это… расслабляет, наверное. — Он слегка пожимает плечами. — К тому же, мне не очень нравится, когда за мной наблюдают.       Кроули фыркает.       — Конечно, нет.       — Прости? — резко уточняет Азирафель, задетый.       — Ты же актер. Конечно, тебе нравится, когда за тобой наблюдают.       — Нет.       — Да, нравится. Или ты не стал бы им.       — Я…       — Слушай, я могу поверить, что какая-то часть тебя от этого не восторге, но та, что отнюдь не против внимания, всем и заправляет, иначе ты бы занимался чем-то другим.       Кажется, это ставит его в тупик.       — Ты поэтому этим и занимаешься?       — Ага, — чем дальше он продолжает, тем хрипловатее становится его голос. — Приятно, когда тебя ценят. Признают за твою работу и все такое. — Жаль, что он упустил все свои шансы преуспеть в этой индустрии. От этой мысли у него сводит живот. — Мне нравился сам процесс, как он помогает тебе прыгнуть выше головы, как будто ты можешь быть успешнее в команде, чем сам по себе.       Выражение лица Азирафеля смягчается.       — Тебе не стоит сдаваться.       — Легко тебе говорить. — К тому же, это ведь от него не зависит, верно?       Он потратил недели, обзванивая всех агентов в Великобритании, и до сих пор не нашел никого, кто согласился бы с ним поговорить. По правде говоря, его внесли в черный список, и он подозревает, что отец Люка, политик, мог быть как-то к этому причастен. Не то чтобы Кроули нуждался в том, чтобы кто-то другой подставил его, когда он уже сам с этим отлично справился, показав всей индустрии, насколько большие убытки может принести. Возможно, где-нибудь в другом месте ему повезет больше, в Штатах или в Японии, но…       — Может быть, — признает Азирафель. — Но я не отказываюсь от своих слов.       — Я слишком устал.       — Ну, не сейчас, конечно, — говорит он, и в его голосе столько стервозности, что, вопреки всему, Кроули хочется рассмеяться. — Но скоро.       Ему очень хотелось бы поспорить, перечисляя все разумные причины, по которым его карьера окончательно пошла прахом, но он настолько измотан, что даже не знает, как найти силы, чтобы слезть с дивана и вернуться в свою квартиру в Мэйфере. Поэтому он решает сказать:       — Ну, может быть.       Они возвращаются к этой странно уютной тишине, пока Кроули не замечает, что видит на дне своей чашки нарисованную рощу деревьев. «Пора уходить», — думает он с тоской.       Он тянется вперед, чтобы поставить чашку на журнальный столик, но останавливается, обнаружив, что она полностью скрыта как минимум тремя слоями книг. Если только книги — это не стол, что тоже возможно. В любом случае, Азирафель, вероятно, возражал бы против того, чтобы он испачкал один из его драгоценных томов.       Он вдруг осознает, что держит чашку так, будто человек, который никогда в жизни ее не держал, словно инопланетянин, пытающийся выдать себя за человека и терпящего сокрушительный провал.       — Наверное, мне стоит…       Азирафель его опережает.       — Нам стоит посмотреть фильм, как думаешь?       Кроули удивленно откидывается назад (спасибо Кому-то — он как раз собирался швырнуть чашку об стену, чтобы избавиться от нее).       — У тебя нет телевизора.       — Чепуха, конечно, у меня есть телевизор. — Азирафель встает, чтобы собрать пустые чашки, и, фыркнув, исчезает на кухне. По какой-то необъяснимой причине он возвращается, катя тумбу с самым древним телевизором, который Кроули когда-либо видел. Он ставит его перед диваном, включает в розетку и указывает на него, словно аукционист, представляющий следующий лот. — Видишь?       — Это не телевизор. Это реликвия. — И почему он оказался на кухне?       — Он работает.       На этот раз Кроули поддается порыву рассмеяться.       — Ты невозможен.       — Он адаптирован для работы с DVD-плеером, так что у меня куча вариантов. Видишь? Мне просто нужно воткнуть вот эту штуку сюда.       — И какие-нибудь из этих вариантов из нашего века?       — Есть сотни фильмов старше этого телевизора, так что можешь сразу перестать ныть.       — Я не ною. — Он слишком крут, чтобы ныть.       — А очень похоже. — Азирафель протягивает ему корзину, полную DVD-дисков. — Ты можешь ненавидеть театр, но, Боже правый, какой же ты драматичный.       Уши Кроули горят.       — П-пожалуй, я должен радоваться, что это не кассеты.       — Они у меня в спальне.       — Конечно. — Он не готов даже представлять себе спальню. В итоге они смотрят «Сабрину», хотя Кроули больше нравится смотреть на Азирафеля, чем на Одри Хепберн. Он засыпает где-то в первой половине фильма, а когда просыпается, гостиная темна, освещена лишь мерцающими огоньками маленькой рождественской елки, которую он раньше не замечал. Яркость этих огоньков позволяет понять, что кресло пусто. Что еще более озадачивает, он обнаруживает себя свернувшимся на диване, с подушкой под головой и мягким одеялом сверху.       Где-то в глубине души он знает, что ему пора вставать и уходить, и почти уверен, что слышит тревожные звоночки где-то в темных глубинах своего сознания, но остается на месте. Ему хорошо, как не было уже давно, поэтому он переворачивается на другой бок и снова засыпает.       Когда Кроули снова просыпается, на улице уже день, и в квартире тихо. Азирафель оставил ему записку на журнальном столике.       Кроули,       мне пришлось уйти на дневной спектакль.       Можешь остаться, пока не почувствуешь себя лучше.       В холодильнике есть еда. — А.       P.S. Пожалуйста, помни, что водка теперь моя, и было бы очень невежливо забирать ее.       Кроули, конечно же, уходит. Он и так уже засиделся, и, кроме того, ему лучше, и он хочет вернуться домой до возвращения Азирафеля.       В коридоре он снова надевает ботинки и натягивает пальто. Только тогда он замечает корешок билета на полу. Он не знает, выпал ли он из кармана вчера вечером или всего несколько секунд назад.       Кроули подумывает поднять его и спрятать, чтобы Азирафель никогда не узнал, что он смотрел вчерашний спектакль (кого он обманывает? Он, наверное, уже знает).       Но в итоге он этого не делает.       Что-то подсказывает ему, что он и так уже оставил здесь частички себя (и не только водку), так что одной больше, одной меньше?..       Может быть, он вернется, чтобы забрать их все. Когда-нибудь. *** В настоящее время — сентябрь 2024 года       Оказывается, худшее, что может случиться, — это проплакать всю постановку «Гамлета», выслушивая постоянные вопросы от сидящих рядом людей о том, все ли с тобой в порядке, и каждые две секунды снова клеить накладные усы, потому что слезы каким-то образом растворяли клей, так что они переставали держатся.       Азирафель, который и в лучшие дни довольно эмоциональный зритель (хотя сам он ничего против этого не имеет), тем не менее шокирован собственной реакцией.       Слезы начинаются, когда Кроули впервые выходит на сцену (к этому Азирафель был готов), только потому, что он там, на настоящей сцене — месте, куда, как он клялся, его нога никогда не ступит, месте, куда он приходил посмотреть на выступления Азирафеля несколько раз, но никогда не наоборот, — и с этого момента поток уже не остановить.       К тому времени, как Кроули произносит первые строки монолога о запятнанной плоти во второй сцене, Азирафель оставляет тщетные попытки вернуть самообладание, считая их безнадежными, и просто сдается эмоциональному потоку, льющемуся из него.       Дело не только в том, что Кроули невероятно хорош (Азирафель знал, что он себя покажет во всей красе). Нет, то, что совершенно застает его врасплох, что по-настоящему его поражает, — это то, насколько это уникальный опыт — видеть, как его любимая пьеса, его любимые реплики воплощаются в жизнь его самым любимым человеком на свете. И так мастерски, к тому же!       Так что нет, нет — нельзя ожидать, что он будет сдерживать слезы каждый раз, когда видит своего Кроули, проглядывающего сквозь знакомые реплики, или сдерживать благоговение перед тем, как он делает Гамлета своим — и с таким восхитительно язвительным безумием! — или оставаться невозмутимым перед лицом той нежности, которая накрывает его в результате, ведь так много вариантов этой язвительности столь часто направлены на него.       Он даже не замечает антракта, не слышит, что говорит Трэйси, из-за шума крови в ушах и колотящегося о грудную клетку сердца, и когда спектакль возобновляется, чувствует такую благодарность за то, что находится здесь, за возможность пережить все это, что в итоге проливает еще больше слез.       В драгоценных руках Кроули даже «быть или не быть» звучит свежо, ново и волнующе. Честно говоря, хорошо, что Азирафель сейчас не доверяет своим коленям, иначе мог бы пробраться через весь театр и взобраться на сцену, чтобы обнять Кроули в отчаянной попытке выжечь все эти неуемные теплые чувства, бурлящие внутри него.       Когда спектакль заканчивается, он почти уверен, что первым вскочил на ноги (к черту слабые колени!) и захлопал в ладоши так, будто от этого зависела его жизнь. Он бы даже свистнул, если бы помнил механику свиста (или дыхания, или ходьбы, или существования). Даже в ошеломленном состоянии он с радостью отмечает, что все остальные быстро следуют его примеру, и последовавшие аплодисменты просто оглушительны. Что, как нетрудно догадаться, снова заставляет его прослезиться, и ему приходится выбирать между аплодисментами и вытиранием лица, если он хочет увидеть Кроули и остальных актеров, выходящих на поклон, а не, скажем, скопление расплывающихся пятен, парящих по сцене.       Словно во сне, он следует за Трэйси обратно в фойе, где она вручает ему пальто и изысканный букет цветов (желтые розы, хризантемы и гелиотропы, согласно его указаниям) и ведет его мимо как минимум трех билетеров, двух охранников и далее по многочисленным коридорам.       «Я словно парю, — рассеянно думает он, — словно меня превратили в воздушного змея, и я вот-вот улечу, больше никогда не коснувшись земли». — Трэйси подводит его к двери, в которую стучит, а затем оставляет его с простым:       — Пришли, ягненок.       Азирафель не успевает сориентироваться, как слышит знакомый голос из комнаты, от которого у него сжимается и ухает куда-то вниз желудок.       — Я же говорил, я туда больше не вернусь, — ворчит голос, и вот уже дверь распахивается у него перед носом. Кроули все еще в костюме, вспотевший, его ключицы блестят под ярким белым светом гримерной.       Кроули широко распахивает глаза, как только замечает его, и приоткрывает рот в удивленном охе (или проклятии — возможно, что и в проклятии), и, несмотря на все героические попытки Азирафеля сдержать слезы, последние три часа также научили его, что это проигранная битва, поэтому он не особо переживает по этому поводу.       — О, Кроули, — шепчет он надломленным, хриплым голосом. — Ты был великолепен.       Чудо, что он успевает хоть одно предложение сформулировать, прежде чем поддается искушению обнять его, беспечно роняя и пальто, и цветы на пол.       Он игнорирует удивленное оханье Кроули и держится за него изо всех сил, лишь смутно осознавая бесконечную череду бессмысленных похвал, льющихся из его собственных уст — все слова, которые он хотел сказать во время спектакля, теперь вырываются наружу бурным потоком, когда тело возвращается к жизни.       Он не знает, как еще описать внезапное острое ощущение, которое пронзает его, когда их тела соприкасаются. Кажется, будто каждый сантиметр его кожи теперь имеет собственное сердцебиение, и все они одновременно исполняют головокружительный концерт.       Кроули на миг замирает, застыв от удивления.       — А-ангел? — Его грудь поднимается и опускается с каждым поверхностным вдохом. Учитывая, как близко они стоят, Азирафель это чувствует, — так же как и то, как Кроули медленно, но верно расслабляется, и его руки наконец — наконец — обнимают его за спину, прожигая сквозь одежду. — Ч-что ты здесь делаешь?       От Кроули пахнет театром, потом и им самим, и Азирафель клянется, что трепещущая в его груди любовь настолько сильна, что способна поднять их обоих ввысь, захоти они того.       — А ты как думаешь? — фыркает он, обнимая его еще крепче и чувствуя форму его тела, а не… о боже.       Они обнимаются.       Он прокручивает последние двадцать лет в поисках подобного случая, но нет, нет они никогда не обнимались! Никогда еще они не контактировали друг с другом так тесно.       «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не дай мне снова расплакаться».       Это внезапное откровение превращает один концерт в десять. Голос Кроули доносится до него сквозь теплый туман в его голове.       — Но я думал, ты…       — Это неважно, — добродушно обрывает его Азирафель и слегка отстраняется, ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза.       Лицо Кроули скользкое от пота и растекшегося макияжа, взгляд открытый и уязвимый, а глаза так блестят, словно сделаны из расплавленного золота; морщинки вокруг них такие знакомые, что Азирафелю отчаянно хочется поцеловать их одну за другой, начиная с самой новой и заканчивая самой старой.       Он с трудом сдерживается, чтобы не обхватить лицо Кроули ладонями и не сказать ему, как сильно он его любит, довольствуясь следующей по приятности вещью (что, с натяжкой, почти то же самое).       — Ты был невероятен, — выдыхает он.       И как раз когда он думает, что Кроули не может стать еще красивее, он краснеет.       — Гр-р, заткнись.       Азирафель смеется непринужденно и беззаботно.       — О, дорогой, тебе лучше привыкнуть, потому что я никогда не перестану об этом говорить.       Вдохновленный теплыми искрящимися чувствами, бурлящими внутри, Азирафель снова привлекается его к себе. Это легко — слишком легко, скажут некоторые, включая осторожную часть его самого, которая теперь сомневается, сможет ли он когда-нибудь отпустить Кроули (наверное, стоило об этом подумать заранее, а?).       На этот раз Кроули обнимает его без колебаний, но с ворчанием (и, возможно, не без легкой дрожи).       — Господи Иисусе, ангел. Так и знал, что это плохая идея.       — Наоборот, это была замечательная идея.       — Ты будешь невыносим, да?       — Мне из достоверного источника известно, что я уже довольно давно невыносим. — Лет двадцать, плюс-минус.       Кроули шмыгает носом и пожимает плечами, нерешительно опуская голову на плечо Азирафеля.       — Ага, точно.       Азирафель, изо всех сил сопротивляющийся желанию оставить поцелуй (а скорее, с десяток) на волосах Кроули, чувствует, как тот устал, как тяжело и расслабленно его тело прижимается к его собственному.       — Ты был великолепен, — снова шепчет он, потому что повторить не повредит.       — Прекрати, — бормочет Кроули. А затем, понизив голос, почти шепотом: — Правда?       — Да. О мой дорогой, да. Я теперь не смогу смотреть Гамлета в чьем-то другом исполнении.       Кроули издает гортанный неразборчивый звук, выражающий то ли удивление, то ли протест, Азирафель не знает. Может, и то, и другое.       — Едва не отказался.       — Но не отказался, это главное.       — Не могу поверить, что завтра мне придется все это повторить, — говорит он уже плаксиво. — И послезавтра. Черт.       — Тебе понравится, обещаю.       Азирафель отстраняется и одаривает его лучезарной улыбкой. Кроули бормочет что-то о том, что он выглядит взъерошенным, перемещая руки по спине Азирафеля к плечам. Затем он опускает взгляд и морщит нос.       — Почему у тебя на шее мохнатая гусеница? — Он поднимает ее и держит между пальцами, не скрывая отвращения. — Это усы? — немного визгливо уточняет он.       Азирафель выхватывает их, скорее позабавленный, чем смущенный (у него такое хорошее настроение, что даже звонок от брата, с которым он давно не общался, не смог бы его испортить).       — Просто глупая маскировка.       Кроули таращится на него со смесью ужаса и восхищения.       — Ты пришел сюда переодетым?       — Ты сказал, что не хочешь, чтобы я приходил. — А поскольку оценка задним числом — дело безблагодатное, особенно учитывая мистическое путешествие, в которое пустились его эмоции во время спектакля, Азирафель не может его за это винить. Слава Богу, он не сидел в первом ряду, иначе Кроули остановил бы спектакль и вызвал бы скорую, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, а затем больше никогда бы с ним не разговаривал.       — Почему они были у тебя на шее?       — Наверное, клей второсортный.       — Подожди минутку. — Кроули, кажется, что-то понял: озорной огонек в его глазах подсказывает Азирафелю, что он готов перейти в контрнаступление. — Ты плакал?       Азирафель раздраженно поджимает губы.       — Нет. — Строго говоря, то, что он делал, едва ли можно назвать плачем. Скорее, это было беспрецедентный потоп библейских масштабов.       — У тебя все лицо мокрое и в пятнах, — замечает Кроули, ухмыляясь до ушей. И, ох, ему это слишком нравится, этому демону.       — У тебя тоже лицо мокрое.       — Я вспотел! — возражает Кроули, но уже смеется. — У тебя все лицо в слезах, соплях, и… клее от усов?       — Боже милостивый, тебя никто не учил, что, когда кто-то плачет у тебя на глазах, нужно вежливо игнорировать сопли на его лице?       — Неа, это как-то неправильно. Это как еда, застрявшая в зубах. Указывай на нее, поддразнивай. Иначе зачем нужны друзья?       Для поддержки, объятий, бранчей и совместного проживания их жизней, и, может быть, для цветов, если того требует ситуация… Взгляд Азирафеля инстинктивно падает на пол, и он в ужасе ахает, увидев лежащий там букет.       — О боже! — Он окончательно отпускает Кроули (позже у него будет время погрустить по этому поводу) и спешит поднять букет, пытаясь поправить его, прежде чем протягивает Кроули. — Вот.       Кроули смотрит на него так, будто только что познакомился с концепцией цветов.       — Ты принес мне цветы?       — Естественно. — Это казалось правильным, учитывая, что Кроули приносил ему цветы каждый раз после премьеры его спектаклей последние пару лет (кстати, они до сих пор разбросаны и засунуты между страницами книг в его библиотеке).       — Нгк. — Что, как Азирафелю известно, означает, что они ему нравятся. — С-спасибо, наверное.       Азирафель решает сжалиться над ним и вместо того, чтобы наслаждаться его смятением, отворачивается и поднимает пальто, хорошенько его встряхивая.       — Не за что, дорогой.       Кроули что-то бормочет, затем проводит рукой по все еще влажным от пота волосам, делая вид, что оглядывает гримерку в поисках чего-то.       — Так, э-э… ты останешься? — Он поглядывает на него краем глаза, и Азирафель тут же дарит ему еще одну лучезарную улыбку.       — Я бы с удовольствием, но Трэйси сказала, что ты будешь занят общением с прессой, и я уверен, что ты пойдешь с остальными актерами праздновать.       — Гр-р, ну да, конечно. — Он морщится, явно разочарованный. — Забыл об этом.       Азирафель был бы рад остаться с ним до конца вечера, но знает, что Кроули проведет следующие два месяца, выступая здесь с этими людьми, и ему крайне важно показать себя с самой лучшей стороны, если он хочет получить от этого опыта максимум впечатлений.       — Бранч завтра? — спрашивает Азирафель, чтобы смягчить удар.       Кроули пожимает плечами, словно ему все равно.       — Ладно.       И Азирафель любит даже это — эти маленькие притворства, которые они все еще изображают друг перед другом, этот танец, который они неизменно исполняют. Он не променял бы это ни на что другое.       Свидетельством того, насколько раскованным и безрассудным чувствует себя Азирафель, служит то, что он наклоняется вперед для еще одного быстрого объятия и легкого поцелуя в щеку, прежде чем оставить Кроули праздновать (намеренно не оглядываясь, чтобы оценить его реакцию на поцелуй, само собой).       Неуклюже пытаясь натянуть пальто, Азирафель возвращается в фойе, несколько раз останавливаясь, чтобы поговорить с парой журналистов, которые узнают его, и оставляет восторженный отзыв о спектакле и особенно о Кроули.       Дойдя до дома, он стирает остатки клея с лица, чистит зубы и надевает пижаму, прежде чем забраться в постель. Эмоциональное потрясение вечера дарует ему быстрый, хотя и беспокойный сон.       Дверной звонок будит его посреди ночи.       Все еще полусонный, он надевает халат и шлепает к окну в гостиной, чтобы посмотреть, кто мог появиться в такой неурочный час.       Несмотря на сонливость, он не удивлен при виде Кроули на крыльце своего дома, лицо которого освещает экран смартфона. Азирафель бросается к двери, чтобы впустить его, и терпеливо ждет, пока тот поднимется на третий этаж.       — Все в порядке? — спрашивает он, когда на лестничной площадке появляется очень уставший Кроули.       — М-м. Можно поспать у тебя на диване?       Грудь Азирафеля сжимается в ответ, и он отступает в сторону, пропуская его.       — Конечно. — В любом случае, это уже практически его диван.       — Спасибо. — Кроули, шатаясь, входит внутрь, едва держась на ногах, и Азирафель быстро предлагает ему плечо, чтобы он мог снять ботинки и куртку, не упав. После этого он осторожно ведет его в гостиную, где Кроули прямиком направляется к дивану и падает на него, с привычной легкостью бросая солнечные очки на журнальный столик. Азирафель едва успевает подать ему подушку и его любимое одеяло.       — Спокойной ночи, ангел, — протягивает он, уже засыпая.       — Спокойной ночи, мой дорогой. Пусть тебе приснится то, что тебе больше всего нравится, — шепчет он в ответ, но Кроули уже отключился.