Эта трудная дорога к любви

В прошлом: Кроули принимает важное решение насчет своей карьеры, которое влияет на их с Азирафелем дружбу. В настоящее время: Азирафель с Кроули получают предложение сняться в спин-оффе «На острие бритвы», что дает им повод для предвкушения совместной работы. *** В прошлом — март 2008 года       — Нашел себе агента, — неожиданно заявляет Кроули после нелепо длинной тирады об утках и их предполагаемом заговоре с целью захвата мир.       Азирафель навостряет уши. Хотя он узнал, что Кроули терпеть не может любые проявления «неуместного оптимизма» (его слова, не Азирафеля), он не может сдержать довольное подергивание плечами.       — Вот как?       Он украдкой бросает на него взгляд, но Кроули, что неудивительно, смотрит в другую сторону, сгорбившись на скамье, словно пробуется на роль сэра Переваренного Лапшелота (достаточно сказать, что было бы безумием отдать эту роль кому-то другому).       Они не так давно дружат — знакомы? — но кое-что Азирафель уже усвоил. Например, то, что общение с Кроули похоже на обращение с очень ворчливым, очень драматичным кактусом, которому ни при каких обстоятельствах не следует знать, насколько он драматичен и ворчлив. Что у него есть привычка вставлять важные новости или искренние мысли в конец долгих пылких разговоров на самые странные темы — на всякий случай, а то вдруг кто-то (Азирафель) может ошибочно принять их за что-то хоть отдаленно относящееся к делу.       Он усвоил, что споры — одно из любимых занятий Кроули, причем до такой степени, что тот часто пытается втянуть Азирафеля в самые нелепые осуждения просто ради забавы. Азирафель не только позволяет ему это, потому что, к сожалению, разделяет его любовь к спорам, но и почти всегда попадается на удочку, понимая, что его подначили, только когда они уже расходятся по своим делам.       Он знает, что Кроули любит первым доставать свою кредитку, когда они завтракают вне дома (они пока не перешли на бранчи), что он считает себя хитрым, когда как бы невзначай спрашивает Азирафеля о его предпочтениях, чтобы знать, что взять с собой в следующий раз, когда придет на фильм или, в один памятный момент, на радиопостановку, во время которой Кроули не меньше одиннадцати раз притворялся, что стреляет себе в голову, к большому негодованию Азирафеля.       Но лучше всего Азирафель понимает, что этому человеку нужен друг — кто-то, на кого можно положиться, — и он так сильно в этом уверен, потому что, проведя время с Кроули, пришел к выводу, что, возможно, он не единственный в таком затруднительном положении.       — Ага, — бормочет Кроули, притворяясь, что его крайне интересует группа детей, перебрасывающих друг другу фрисби. В такой прекрасный солнечный день в Сент- Джеймсском парке больше народу, чем обычно. — Она странная дама. Я даже не знаю, откуда у нее мой номер.       «И вправду откуда», — думает Азирафель с легким волнением.       — Она тебе нравится?       Кроули пожимает плечами.       — Да, пожалуй. Но у меня и выбора-то особого нет, правда?       — Выбор всегда есть. — Этот непрекращающийся спор между ними прекрасно иллюстрирует раздраженное фырканье Кроули.       — Поэтому ты согласился сыграть юнгу в том пиратском фильме, который продюсирует твой брат? Потому что у тебя был выбор, и ты выбрал его сыграть?       Азирафель ощетинивается, нахмурив брови от возмущения. Даже для Кроули это удар ниже пояса.       — Какое это имеет отношение к чему-либо?       Кроули наконец поворачивается к нему, с одной бровью, элегантно приподнятой над оправой дизайнерских солнечных очков.       — Прямое?       Он снова регулярно бреется (что хороший знак) и сегодня надел бейсболку, чтобы скрыть свои рыжие волосы (что неудобно… для Азирафеля). Несмотря на свое нынешнее раздражение по отношению к этому человеку, он в какой-то степени скучает по ним.       Но Кроули прав: волосы делают его слишком узнаваемым, а после того раза, когда папарацци чуть не застукали их вместе прогуливающимися… ну… Скажем так, всем лучше от отсутствия вещественных доказательств их знакомства. Никто не узнает Азирафеля, это правда, но фотографии могут дойти до Гэбриэла, и одной мысли о том, какой шум он из-за них поднимет, Азирафелю становится физически плохо.       Он отбрасывает эту ужасающую мысль и дуется, не в силах решить, что его больше печалит — не видеть волосы Кроули или играть юнгу.       — Съемки всего две недели, да и студия недалеко отсюда, так что… — На этот раз пришла его очередь отвернуться, глядя вдаль и демонстративно игнорируя сверлящий его череп взгляд Кроули. Ну, может быть, его причины согласиться на предложение Гэбриэла не столько веские, сколько основаны на принципе «я должен это сделать, поэтому найду хоть что-то хорошее во всей этой ситуации».       Он поджимает губы, молясь про себя, что Кроули оставит свое молчаливое осуждение, но это безнадежное дело. Поэтому, конечно же, он тут же сдается под его пристальным взглядом; слова льются потоком помимо его воли.       — Я буду неподалеку от моря, а я давно не отдыхал на море. — Да, это высосано из пальца, это и дураку понятно. — Это также полезно для здоровья. Что-то связанное с солью в воздухе.       — Я мог бы отвезти тебя к морю, — парирует Кроули, и даже его убийственный тон не мешает Азирафелю перевести на него удивленный взгляд. Неужели они действительно могли бы совершить небольшое морское путешествие? — К тому же, ты слишком стар, чтобы играть юнгу, — быстро продолжает Кроули, не давая воображению Азирафеля разыграться и дать волю этой нелепой фантазии. — Это прямо из самого слова следует.       На секунду они встречаются взглядами — Азирафель чувствует это даже сквозь темные очки, — а затем оба одновременно отводят взгляд, что не так неловко, как он ожидал. С Кроули такого никогда не случается.       Он прочищает горло.       — Он говорит, что это будет идеальный шанс отпраздновать мою смерть твинка, — бормочет он, вызывая возмущенный стон у Кроули и болезненное шипение у себя. — Знаю, ничего не говори. — Он прекрасно понимает, что его так называемая «смерть твинка» давно прошла.       Кроули издает ряд звуков, заставляющих Азирафеля задуматься, не утка ли он на самом деле (кажется, он действительно испытывает необычный интерес к этим милым малышам).       — Что за херня? Он что, прямо так и сказал?       — Да. Честно говоря, он считает, что твинк — это любой худощавый молодой человек. — Все это возвращает его к очень неловкому разговору между ним, его братом и одним особенно эксцентричным режиссером, который считал Гэбриэла более открытым, чем тот есть на самом деле. По правде говоря, Гэбриэл настолько ограничен, что даже не стал сомневаться в последующем объяснении Азирафеля, потому что понятия об этом не имел — и до сих пор не имеет. Слава Богу.       — Ты не худощавый.       — В самом деле?       — В этом нет ничего плохого. — А затем, понизив голос, добавляет: — Я никогда не говорил, что в этом есть что-то плохое.       Азирафель старается не зацикливаться на этом замечании (этот навык сыграл и продолжает играть решающую роль в успехе его встреч с Кроули).       — Да, ну, он с тобой не согласен, — отрывисто бросает он, потому что не только не любит об этом говорить, но и практически оставил попытки переубедить Гэбриэла, так что придется терпеть его и защищать свой рассудок другими способами, например, есть все, что захочется и когда захочется, и к черту Гэбриэла. — В любом случае, мы можем встретиться, когда я вернусь. Я расскажу тебе все ужасные вещи, которые мне пришлось сделать. Во всех подробностях.       — Думаешь, тебя заставят петь морские песни?       — Вот оно! — восклицает Азирафель, сияя от гордости. — Еще один лучик света.       — Фу, какой ты отвратительно неунывающий. Заткнись, — ворчит Кроули, но его грубость не беспокоит Азирафеля, пока он не становится серьезным. — Возможно, придется обсудить это по телефону.              — О. Почему?       — Я переезжаю.       — Куда?       — В Лос-Анджелес.       Азирафель всем телом поворачивается к Кроули, открыв рот от ужаса.       — Ты переезжаешь в Лос-Анджелес?       Кроули еще больше сгорбивается на скамейке.       — Да, мой новый агент — Трэйси ее зовут — считает, что мне нужно начать все сначала, эксплуатируя образ плохого парня в своих интересах. Говорит, за границей им нравятся такие вещи.       Азирафель тут же преисполняется отвращения к идее, ненавидит ее всеми фибрами души, хотя и вынужден признать, что это… ну, это план, то есть то, чего у Кроули в последнее время не было.       Поэтому он подавляет свои личные чувства и старается быть объективным.       — Что думаешь?       Двойное пожатие плеч в ответ говорит само за себя.       — Вот уже восемь месяцев с тех пор, как все пошло к чертям собачьим, — бормочет Кроули. — С тех пор я не могу найти работу, даже роль приглашенной звезды в какой-нибудь чертовой мыльной опере. Меня даже труп не зовут играть. Так что да, может, где-нибудь еще мне повезет больше — меньшее везение уже просто невозможно.       — Но это… — Азирафель останавливается, прежде чем успевает пожаловаться на то, как далеко Лос-Анджелес (вот вам и взрослое поведение). Речь совсем не о нем, а о карьере Кроули, о которой тот все еще заботится, несмотря на все свои попытки это отрицать. — Ты уверен, что это действительно необходимо?       — Если только я не хочу отрастить усы и сниматься в порно, то да.       Азирафель косится на него.       — А ты бы хотел?       — Что?       — Отрастить усы? — Они не всем идут, но, честно говоря, время от времени можно наткнуться на кого-то, кто выглядит просто потрясающе с ними.       Кроули скрещивает руки на худой груди.       — Я говорю, что иду в порно, а ты зацикливаешься на усах?       — Это вневременной образ, — нетерпеливо парирует Азирафель. — К тому же, ты можешь сниматься в порно?       Кроули поворачивается к нему.       — В смысле? — несколько визгливо осведомляется он.       — Ну, знаешь, обладаешь ли ты необходимыми качествами?       Вопрос дарует ему ошеломленный взгляд поверх солнцезащитных очков.       — Погоди-ка. Ты спрашиваешь, большой ли у меня член?       Азирафель пытается не обращать внимания на внезапно вспыхнувшие щеки.       — Конечно нет!              — Тогда что?       «О боже». Именно это он и спрашивал, но в более общем, очень невинном смысле (кстати, именно к этому и приводит нежелание зацикливаться на определенных темах).       Кроули разражается смехом, от которого сотрясается вся скамейка. Азирафель же, в свою очередь, фыркает и закатывает глаза, пытаясь сдержать смущение и не обращать внимания на то, как приятно рассмешить Кроули, пусть даже за свой счет.       — Я просто говорю, — настаивает он. — Это как балерина, которой нужны, ну, знаешь, гибкие ноги…       — Гибкие ноги?       — Это просто пример физических требований для определенной работы.       Кроули опускает солнечные очки и бросает на него непонятный взгляд.       — Думаю, я справился бы.       Может, ему все-таки не стоило спрашивать.       — Ну вот же, — говорит он как можно более чопорно. — Неужели нужно было вставать в позу?       — Ну, все зависит от позы, если ты понимаешь, о чем я.       Азирафель таращится на него, вновь вспыхнув до корней волос.       — Немедленно прекрати, несносный демон.       — Не смотри на меня, ты сам это начал!       Азирафель старается не смеяться, но это оказывается невыполнимой задачей, и вскоре они оба хихикают, как идиоты, привлекая любопытные взгляды парочек и семей, наслаждающихся одним из первых дней настоящей весны.       — Когда ты уезжаешь? — спрашивает Азирафель, когда они успокаиваются.       — На следующей неделе.       — О. — Но это так скоро.       — Да, она устроила мне личное прослушивание для сериала. Не знаю как. Говорит, что в молодости работала в Голливуде и до сих пор имеет там много связей, так что… — Он кривится. — Не уверен, что она не шантажирует людей.       «Ну да. С Трэйси станется», — думает Азирафель, но не комментирует, потому что ему не положено ее знать. К тому же, он не уверен, что Кроули обрадуется такой помощи.       — Ты там кого-нибудь знаешь?       — Никого, кого стоило бы знать.       — С тобой все будет в порядке?       — Я всегда в порядке. — Он тут же грозит Азирафелю пальцем, предотвращая возможный ответ. — Ничего не говори.       — Хорошо.       — Тогда можно я тебе позвоню, когда доберусь?       Тепло разливается по телу Азирафеля, растопляя холод, вызванный новостями Кроули, пока пальцы не начинают приятно покалывать.       — Конечно.              — Но ради Кого-нибудь, пожалуйста, научись лучше писать сообщения. — И вот так они возвращаются к своему добродушному препирательству.       — Моя техника переписки вполне сносна.       — Конечно, если тебе девяносто, у тебя только одна рука, ты живешь в доме престарелых и первый мобильный телефон увидел, кажется, только вчера.       «Я буду скучать по тебе», — думает Азирафель с пугающей силой. Ему нравится этот комфорт, который он получает от присутствия Кроули, от свободы быть собой, какой он никогда не ощущал ни с кем другим. Он не понимает этого — этой странной алхимии, которая делает все это возможным, но знает, что не хочет жить без нее.       Проще говоря, ему легче дышится рядом с Кроули.       — Цыц, изверг, — вот что он считает приемлемым сказать вслух.       Что-то привлекает внимание Кроули.       — Там уже продают мороженое?       Азирафель оборачивается и смотрит на киоск с мороженым, который Кроули только что заметил. Вокруг него роятся дети, голуби и утки.       — Похоже на то.       — Хочешь?       — Я…       — Приму это как согласие. Оставайся здесь.       «Если бы ты мог ответить тем же», — не может перестать думать Азирафель. *** В настоящее время — октябрь 2024 года       — Спасибо, что пришли, — начинают Мюриэль с лучезарной улыбкой, приглашая их обоих сесть за стол. — Вы ни за что не поверите, что мы вам сейчас расскажем.       Шоураннер «На острие бритвы» буквально переполнены возбуждением, порхая по комнате, словно очень взволнованный хозяин, молящийся о том, чтобы его гости остались довольны. Они напоминают Кроули о том, кто сейчас находится рядом с ним и, по-видимому, изо всех сил старается убедить всех присутствующих, что он вообще не понимает, что такое актерская игра.       — Дорогие мои, мы даже предположить не можем, — говорит Азирафель, а затем поворачивается к Кроули и подмигивает так преувеличенно, что, наверное, это заметили бы даже с Луны.       Спасибо Кому-нибудь, что он в солнечных очках, думает Кроули, иначе его веселье в ответ на ужасные попытки Азирафеля изобразить неосведомленность сразу бы его выдало.       — Да, спасибо, что пригласили нас, — вместо этого протягивает он, выбирая ближайший стул, чтобы развалиться на нем.       Тут же в комнату врывается Ньют с подносом выпечки, кофе и чая для всех, излучая свою обычную нервную энергию.       — Вот, — говорит он, расставляя все на столе. — Начнем?       — Да! — восклицают Мюриэль с теплой улыбкой. — Вы, наверное, думаете, что мы позвали вас сюда, чтобы сообщить, что нас продлили на второй сезон в рекордные сроки…       Взгляд Азирафеля отрывается от круассанов, которые он тщательно осматривал, чтобы определить тот, у которого соотношение теста и начинки наилучшее (Кроули знает это, потому что мог бы написать энциклопедию выражений Азирафеля, относящихся к кулинарии).       — А это так?       Радость Мюриэль меркнет лишь на мгновение.       — Еще нет. — Но это длится всего секунду, прежде чем они снова оживляются. — Но это не значит, что у нас нет хороших новостей.       — Потенциально хороших новостей, — более осторожно вставляет Ньют.       — Вот как? — Азирафель улыбается и демонстративно смотрит на Кроули, вероятно, думая, что ведет себя очень скрытно. — Мы понятия не имеем, что это может быть.       Кроули скрещивает руки на груди и еще глубже вжимается в стул. Он собирает в кулак все свое самообладание, которое так старательно культивировал годами, чтобы не расхохотаться, как сумасшедший, над выходками Азирафеля.       Мюриэль с Ньютом, несомненно, собираются предложить им спин-офф про Логана и Деклана, а Азирафель всеми своими действиями пытается вызвать у них подозрения, стараясь сделать ровно наоборот.       — Давайте послушаем, — говорит Кроули в надежде сдвинуть дело с мертвой точки. У него есть дела поважнее, чем проводить свой единственный негамлетовский день на неделе, наблюдая, как Азирафель строит из себя милого дурака (это ложь, потому что нет у него никаких более важных дел).       Мюриэль потирают руки и радостно поводят плечами.       — Скажем так, во время читки шестой серии мы сразу заметили, что у нас на руках нечто чудесное.       — Чудесное? — переспрашивает Азирафель, после чего выбирает слоеный круассан из цельнозерновой муки с малиновым джемом.       — Да! Когда вы двое читали свои роли, вся комната словно озарялась! Вы буквально светились! — объясняют Мюриэль, чуть не выпрыгивая из кожи.       Кроули знает, что Азирафель вне себя от предвкушения, потому что он даже не возражает против использования слова «буквально», как обычно.       — Мы с Ньютом сразу решили, что нам нужно больше, — продолжают Мюриэль, — и начали обсуждать, как дать Логану и Деклану то внимание и пространство, которых они заслуживают.       — Только сценарии первого сезона уже были готовы, а история, над которой мы работали для второго сезона, не оставляла достаточно экранного времени, чтобы раскрыть ваши отношения.       — Нгк. — «Черт». — В смысле… продолжайте. — Кроули не должен был чувствовать дрожь по всему телу от слов «ваши отношения», произнесенных вслух, особенно когда они даже не относились к нему, и тем не менее…       — Поэтому мы обратились к исполнительным продюсерам, — продолжают Мюриэль, — и предложили им спин-офф.       Азирафель выбирает этот момент, чтобы округлить глаза и испустить такой явно фальшивый ах, что никто в здравом уме не поверил бы, что это удостоенный наград актер.       — Нет!       Мюриэль, благослови их душу, и глазом не моргают.       — Да!       — Всего пять серий, — снова вмешивается Ньют. — И сценарии у нас здесь. — Он достает из рюкзака две распечатки. — Продюсеры договорились об очень жестких сроках, поэтому сериал нужно снимать в следующем году, самое позднее в конце лета.       — Нам нужен ответ до конца сегодняшнего дня, — извиняющимся тоном соглашаются Мюриэль. Кроули открывает рот, чтобы ответить им и фактически положить конец этой встрече, но Мюриэль продолжает.       — Мы понимаем, что это непростой выбор, поэтому решили предоставить вам сценарии, чтобы вы могли их прочитать, связаться со своими агентами и принять решение самостоятельно.       Азирафель уже кивает.       — Да, очень сложный выбор. У нас очень плотный график, не так ли, Кроули?       Конечно, Кроули вовсе не сознательно планировал свои будущие рабочие проекты так, чтобы быть полностью свободным в последние шесть-восемь месяцев 2025 года, на случай, если возможному второму сезону дадут зеленый свет.       — Очень плотный, — подтверждает он.       Ньют пододвигает к ним бумаги.       — Вот сценарии. Это первый черновик, просто чтобы дать вам общее представление.       — Мы обязательно их прочтем и свяжемся с вами как можно скорее, мои дорогие, — заверяет Азирафель, изящно промокая губы бумажной салфеткой, и, честно говоря, просто удивительно, как Кроули еще не сдался и не зацеловал его до беспамятства.       Мюриэль краснеют.       — Вообще-то…       — Сценарии нельзя выносить из этой комнаты, — заканчивает за них Ньют. — Вам придется читать их здесь.       — О. — Азирафель надувается, понимая, что их планы на бранч превращаются в дым.       В любой другой день Кроули отказался бы сидеть взаперти в комнате и читать (немыслимо), но когда он смотрит на эти сценарии, его сердце замирает, и единственное, о чем он может думать, — это как Азирафель произносит ту чертову фразу. Удастся ли Деклану разрушить Логана?       Черт, ему нужно знать. И ему нужно знать это прямо сейчас.       Он наклоняется вперед, чтобы подтянуть сценарий поближе.       — Ладно, давайте сюда. — Он выучил «Гамлета» наизусть, а значит, его больше ничто не остановит. *** В прошлом — декабрь 2009 года       — А потом он сказал, что это я виноват в потере ребенка, — возмущенно восклицает Кроули.       — Нет!       — Именно, чертовы идиоты, все они, — продолжает жаловаться он немного прерывистым голосом — скорее всего, от того, что размахивает мобильником. Азирафель без труда представляет, как он жестикулирует, словно пьяный мим, когда разговаривает с ним по телефону. — С чего кому-то могло прийти в голову, что это хорошая идея — отдать мне ребенка?       — Ну, не ссылайся на меня, — возражает Азирафель, пытаясь пригладить кудри, — но я почти уверен, это потому, что ты написал в резюме «умею обращаться с детьми».       — Разве я виноват, что они никогда не проверяют? Я буквально играю похитителя детей! К тому же, я еще говорил, что умею фехтовать и ездить верхом, так что они сами виноваты, что поверили мне на слово, — бормочет он. — Наверное, они думают, что все британцы по утрам едут на работу верхом или типа того.       Азирафель цокает языком.       — Я умею фехтовать и ездить верхом.       — Конечно, умеешь.       Он прожигает телефон недовольным взглядом, словно Кроули видит его.       — То, что ты не умеешь обращаться с мечом и ездить верхом, не значит, что мы все не умеем.       — Кстати, я умею пользоваться предметами, похожими на мечи, и умею ездить верхом… только не на лошади.       Азирафель ловит свой взгляд в зеркале и краснеет, изо всех сил стараясь не представлять, на что намекает Кроули. Прошло почти два года, и Азирафель добивается очень медленного прогресса, что не особо здорово — он усвоил, что некоторые мысли нужно сдерживать любой ценой, если он хочет быть хорошим другом и полноценным членом общества.       — Т-так они все же нашли ребенка?       — Ага. Кто-то оставил его в туалете, — бормочет Кроули. — Ты можешь поверить, что одна из этих жутких реалистичных штуковин стоит больше двух тысяч долларов? Пустая трата денег, как по мне.       — Слава Богу, тебе не пришлось оплачивать расходы.       — Наверное. — Он вздыхает, и на заднем плане слышится какой-то шорох.       Азирафель не в первый раз задумывается, не в постели ли Кроули, но молится, чтобы он стал последним. Это еще одна очень отвлекающая мысль, а у него еще есть другие дела здесь, в перерывах между звонками с другого конца света.       — Тогда какие планы на Новый год? — раздается голос Кроули, отвлекая его от размышлений.       — Я иду к другу.       — К кому?       — К драматургу. Его зовут Оскар. — Кто, как он надеется, напомнит ему, почему важно проводить время с живыми людьми, а не с бестелесными голосами. Голос не может встретиться с тобой за завтраком или поцеловать тебя в полночь Нового года, каким бы знакомым и приятным он ни был, и… ну, вы поняли.       — Почему ты так это сказал? — шипит Кроули.       — Как так?       — Он тебе нравится?       Азирафель бормочет что-то непонятное даже ему самому.       — Нет, он просто… устраивает вечеринку и пригласил меня. — Он заметил какой-то интерес с его стороны в последний раз, когда они виделись на дневном спектакле по «Ромео и Джульетте», где Азирафель играет брата Лоренцо, но не хочет слишком уж обнадеживаться (хотя ему и не приходится прилагать особых усилий, чтобы сдерживать свои надежды).       Кроули так долго молчит, что Азирафель начинает опасаться, не пропала ли связь. Но нет, звонок все еще идет.       Он собирается что-то сказать, но Кроули его опережает.       — Ты уверен, что он не придурок?       — Ну, он пока что не проявил себя подобным образом. Но я обязательно спрошу его. У тебя есть еще какие-нибудь возражения? — Кроули ревнует? Потому что если это так, то он должен первым же рейсом вернуться в Лондон и что-то с этим сделать.       Эта эгоистичная мысль заставляет Азирафеля ощутить укол вины. Не проходит и недели, чтобы Кроули ни написал ему или ни позвонил разок-другой, и Азирафель отвечал в том же духе, так что он знает, что они оба одиноки и пытаются что-то с этим сделать (и даже его голос, ну… у него есть свой, почти чудесный, способ смягчить одиночество Азирафеля).       Кроме того, Кроули не проявлял к нему такого рода интереса (Азирафель непреклонен в том, что тот раз снаружи «Доминиона» не считается — Кроули просто хотел вывести его из себя, ничего больше). Этот мужчина движется по миру так, будто пытается соблазнить каждый фонарный столб и мусорный бак, на который натыкается, поэтому Азирафель знает, что не стоит принимать его флирт на свой счет.       — Да, — ворчит Кроули. — Есть только один Оскар, которого тебе стоит попытаться завоевать. — Это заявление настолько нелепо, что возвращает Азирафеля с небес на землю.       — Ох, дорогой, я никогда не получу «Оскар».       — Почему?       — Просто не получу.       — Получишь, если перестанешь соглашаться на отбитые предложения своего братца. Ты все-таки согласился сыграть пьяного орнитолога? — Он цокает языком, но не дожидается ответа. — И разве они вообще считаются предложениями, если он заставляет тебя их принимать?       — Он делает это из лучших побуждений.       — Нет. Он просто пытается тебя контролировать.       Было бы просто отлично, если бы они не говорили об этом при каждом созвоне.       — Нет, — твердо говорит Азирафель, хотя эти слова кажутся совершенно неправдоподобными. Он сам не раз испытывал такое подозрение, но из уст кого-то другого оно выглядит еще хуже, чем есть на самом деле. — Ты должен понимать, что он уже много лет продюсирует фильмы, у него есть определенный опыт и…       — Ты сказал, он был убежден, что лазерные диски — будущее кино, — невозмутимо отвечает Кроули.       — Что ж, это была одна ошибка. — В данном случае — просто чудовищная.       — Я просто говорю, что он загнал тебя в рамки этих дурацких ролей. Ты мог бы попробовать что-то другое. Поэкспериментируй немного.       Азирафель перестает пытаться поправить прическу, берет телефон со столешницы у раковины и выходит из ванной. Новая комната, новая тема.       — А ты? Как собираешься встретить Новый год?       Кроули фыркает, но в конце концов позволяет ему соскочить с крючка.       — Трэйси достала мне приглашение на шикарную вечеринку одной дамы-продюсера.       — Ты не кажешься особенно обрадованным.       — Неа. Это очередное мероприятие по налаживанию деловых связей, так что я надену свой лучший костюм и буду картинно прислоняться к разным поверхностям, пытаясь выглядеть сексуально и опасно.       — С каких пор тебе нужно стараться?       — Аха-ха! — гулкий смех Кроули стирает все тревоги Азирафеля. — Вот почему я тебя терплю.       — Высокая похвала от потерявшего фальшивого ребенка негодяя, сеющего хаос на другом конце света. — Азирафель вздыхает, подходя к шкафу, чтобы достать из него свое лучшее зимнее пальто. — Мне пора, Кроули. Постарайся не быть слишком искусительным, змей.       — Да, конечно.       — Поговорим…       Кроули стонет.       — Не смей!       — …в следующем году.       — Да ладно, только не снова!       — Ты знал, что я это скажу, — говорит он с улыбкой, желая, чтобы Кроули ее увидел. — Мне правда пора.       — Ага, хорошо. Спокойной ночи, ангел.       — С Новым годом, Кроули. *** В настоящее время — октябрь 2024 года       Конечно, он ошибался. Многое может его остановить.       Начиная с тихого довольного хмыканья Азирафеля, когда он находит строчку, которая ему особенно нравится, или наконец откусывает круассан с кремом (они здесь уже час, а это значит, что он медленно, но верно разбирается с выпечкой).       Продолжая с удивленными ахами Азирафеля, когда происходит что-то пикантное — то, о чем, как ни досадно, Кроули до сих пор ничего не знает, потому что не может читать так же быстро, как он.       И переходя к тихим смешкам Азирафеля и тому, как он радостно поводит плечами, а также к его усталым вздохам и тому, что он делает, когда ему грустно, поднося руку ко рту. Кроули знаком с этим выражением лица, потому что именно его Азирафель изображает, когда Гамлет на грани смерти (оно также запечатлелось в его памяти по другой причине, но обычно он старается не думать о худшей ночи в своей жизни).       Кроули настолько взвинчен, что даже то, как Азирафель чопорно кладет руки на стол или переворачивает страницы, заставляет его сердце выделывать в груди что-то странное.       Это что-то новенькое — это отчетливое, очень отвлекающее осознание близости Азирафеля. Ну, почти новенькое. Оно было всегда — приглушенное, игнорируемое, тщательно непризнаваемое, чего Кроули, похоже, больше не может делать с премьеры «Гамлета» в сентябре, когда эмоциональная реакция Азирафеля каким-то образом перенесла их обоих через одну из множества границ, которые всегда существовали между ними.       Они были знакомы двадцать лет и за все это время почти не прикасались друг к другу. А потом, в течение десять минут, они обнялись. Трижды.       Азирафель даже поцеловал его в щеку, ради Кого-нибудь, чего он никогда раньше не делал.       Если бы Кроули пришлось описывать это чувство, он бы сказал, что последние двадцать лет их дружбы были подобны медленному, ухабистому подъему по крутому, но очень красивому холму, и что за последние два месяца они не только достигли вершины, но и миновали ее, и теперь набирают обороты и несутся вниз с головокружительной скоростью к тому, чего Кроули отчаянно желает и одновременно боится.       Слава Кому-то, Сатане и Богу, что Мюриэль с Ньютом покинули комнату, чтобы дать им немного уединения. В случае Кроули — уединения, чтобы расхаживать по офису, листая сценарий, словно один из тех безумных компьютерных гениев, спешащих наперегонки со временем взломать ядерные ракеты террористов и не дать им разнести Белый дом вдребезги (к сожалению, он сыграл одну из таких ролей в 2009 году.)       — О боже! — восклицает Азирафель, заставляя Кроули снова переключить на него внимание.       — Ничего не говори! — кричит он, прежде чем Азирафель успевает наспойлерить.       Ангел раздраженно фыркает.       — Честное слово, дорогой, ты можешь читать еще медленнее?       — Я наслаждаюсь чтением. — Но в основном теряюсь в своих глупых мыслях.       — Наслаждайся быстрее!       Кроули вынужден признать, что Азирафель прав. *** В прошлом — сентябрь 2011 года       — Ты абсолютно уверен, что не сможешь приехать? — спрашивает Азирафель, отступая на шаг, чтобы полюбоваться плодами своих усилий по перестановке вещей в гостиной. — Я бы хотел познакомить тебя с Оскаром.       Он смотрит в телевизор, где идет второй фильм из серии «Вампирской школы» Кроули, тот самый, где он спит, подвешенный к потолку вниз головой. Это стало своего рода утешением, одним из тех фильмов, которые он включает для компании, пока занят другими делами.       — Прости, ангел. Эштон Катчер слег с ужасным желудочным расстройством и не сможет выступать на церемонии вручения «Эмми». Меня попросили заменить его. Надо ковать железо, пока горячо. — Кроули тихонько посмеивается. — Знаешь что, я скажу зрителям, что сам его отравил. Все равно терпеть не могу этого ублюдка.       — Ну что ж. — Азирафель старается не показывать своего разочарования, но требовать от него этого сложно, нет, невозможно, и отнюдь не потому, что ему нравится Эштон Катчер (кем бы он ни был).       Кроули уже давно поговаривает о возвращении в Великобританию, но, похоже, подходящий момент все никак не наступает. Всегда есть новые возможности для исследований, новый анимационный фильм для озвучки, новый продюсер, которого нужно впечатлить. Азирафель узнает обо всем от него самого и из его страницы в Facebook, которую Трэйси с командой ведут для него (учитывая вспыльчивость и сварливость Кроули, ему нельзя доверять едкие комментарии под его постами).       — Тогда в следующий раз.       — Конечно. — Азирафель слышит звон льда в его стакане. В Лондоне семь утра, но Кроули где-то тусуется, наслаждаясь ночной жизнью. Они словно на разных планетах, в разных временных линиях, в разных вселенных, и это ощущение только усиливается с течением времени. Даже британский акцент Кроули с этим прекрасными мелодичными шотландскими нотками, который так нравится Азирафелю, почти исчез под новой, более трансатлантической интонацией.       — Тебе стоит как-нибудь навестить меня. Я покажу тебе окрестности, — говорит Кроули через некоторое время немного отстраненным, а может, просто неуверенным голосом.       — Может, и приеду. — Разве это было бы не замечательно? Если только Кроули не предлагает просто из вежливости…       — Ты что-нибудь слышал от продюсеров? — спрашивает Азирафель, стремясь оставить позади свои сомнения и разочарования. — Они продлят сериал?       Кроули сейчас снимается в медицинской драме, где играет очень эффектного британского врача с блестящим умом, ужасными манерами и дурной привычкой соблазнять медсестер направо и налево.       — Ага. Меня, наверное, прикончат в следующем сезоне, но все же… это стабильный заработок, и люди смотрят, так что… — Он делает глоток из своего коктейля. — Может, мне бросить актерство и, не знаю, продавать советы о том, как соблазнить своего краша. Я мог бы подрабатывать бойфрендом по найму, особенно для тех, кто хочет разозлить своих родителей.       Азирафель возмущенно ахает. Он не хочет думать о Кроули как о бойфренде разных людей.       — Ты ничего подобного не сделаешь.       — Почему?       — Это… — «Быстрее, придумай что-нибудь!»       — Ты не можешь сейчас сдаться, — неубедительно говорит он.       — Боже, успокойся, ангел.       — Я совершенно спокоен.       — Ладно, — Кроули тихонько смеется. — А ты? Над чем работаешь?       — Я все еще пишу ту благотворительную рождественскую пьесу с Оскаром.       — Ясно. Хорошо получилось?       — Естественно. Я же ее написал. — Он немного многословен, на что Оскар не упускает случая указать, но в остальном довольно хорош.       Кроули разражается смехом.       — Иногда я забываю, какой ты стервозный.       — А не стоило бы.       — Чертовски верно.       Азирафель, отвлеченный раздумьями о том, переставить ли все книги Джейн Остин на определенную полку или оставить их на прежнем месте, собирается спросить мнение       Кроули по этому очень важному вопросу, когда слышит на другом конце провода шепчущий что-то голос.       Звук внезапно становится приглушенным, прежде чем голос Кроули возвращается.       — Моя спутница пришла, ангел (Азирафель почти не морщится — он в этом деле поднаторел). — Я позвоню тебе в понедельник и расскажу все сплетни с церемонии «Эмми» из первых рук.       — Буду ждать, затаив дыхание.       — Хорошего дня.       — Спокойной ночи, Кроули. *** Настоящее время — октябрь 2024 года       Рука Азирафеля метнулась вперед, чтобы схватить Кроули и остановить его бесцельные, удручающие блуждания по комнате.       — Кроули, — говорит он со своего места за столом подозрительно хриплым голосом. — Мы целуемся.       Первым порывом Кроули было огрызнуться: «Поверь, я бы заметил», — но тут слова Азирафеля наконец доходят до него, и его желудок скручивается в тысячу жгучих узлов.       Он закрывает глаза и ясно видит крутой холм, о котором думал всего полчаса назад, но теперь также представляет себе цель их отчаянной гонки, а именно их поцелуй на съемочной площадке их спин-оффа.       Себя, целующим Азирафеля.       Голова кружится, сердце колотится в груди, заставляя его придвинуть стул и сесть, если он не хочет рухнуть на пол (как же это будет не круто!). Он кладет сценарий на стол и с тоской смотрит на солнечные очки, которые бросил на другом конце стола, демонстрируя откровенное высокомерие. Прошлый Кроули снова возвращается, чтобы его отыметь.       — На какой странице ты сейчас? — успевает спросить он, потому что все еще застрял во флешбэке, где юный Деклан и юный Логан спорят о борделе, в котором работает Логан.       — Сто семьдесят четвертой. — Судя по его сдавленному голосу, дела у Азирафеля обстоят не лучше.       Конец третьей серии, понимает Кроули, а значит, у них еще две серии, чтобы…       Он останавливается, когда Азирафель переворачивает страницу на начало четвертой серии, и его щеки приобретают очень интересный румянец.       — Что такое? — спрашивает Кроули, наклоняясь вперед, словно не может прочитать то же самое в своем собственном чертовом сценарии.       — Мы делаем больше, чем просто целуемся.       Ладно, Кроули точно вот-вот упадет в обморок.       — Чего?! — Не нужно паниковать. Он всегда может, ну, аккуратно положить голову на стол и притвориться, что решил немного вздремнуть. Теперь очередь Азирафеля встать и расхаживать по комнате, неустанно заламывая руки (Кроули рассеянно думает, что из него получилась бы блестящая Леди Макбет).       — О божечки, о боже правый, о Господи, о…       Ладно, это уже слишком много восклицаний.       — Успокойся, ангел.       Азирафель останавливается с искаженным лицом, буквально трясясь всем телом.       — Но как?!       — Насколько откровенно?       — Не знаю! Сам прочитай.       Кроули начинает листать, прожигая дыры в страницах каждый раз, когда натыкается на такие слова, как «обнаженный», «губы», «ласка» и «бедра». «Дурацкие гребаные бедра». И да, Логан и Деклан определенно избавляются от многолетнего недопонимания и подавления чувств с помощью секса, целуясь, дыша одним воздухом, толкая друг друга на разные поверхности и везде касаясь.       Как здорово для них, как абсолютно черто… погодите, он что, ревнует к двум вымышленным персонажам? (Определенно).       Кроули дочитывает сцену и уже не уверен, что его сердце не телепортировалось в другую галактику в отчаянной попытке спастись от безумия, творящегося внутри его тела.       Он сглатывает. Раз, другой. Затем прочищает горло и поднимает взгляд на Азирафеля, который смотрит на него так, будто ждет жуткой, ужасной новости. Это заставляет Кроули замереть, мгновенно охладив его тревожный энтузиазм.       — Все не так уж плохо, — сообщает он и с гордостью отмечает, что голос звучит ровнее, чем можно было ожидать. — Не слишком детализировано.       И тут его внезапно осеняет: это будет первая секс-сцена в карьере Азирафеля. Он видит не выражение лица человека, которого ужасает сама мысль о притворном сексе с ним, а выражение того, кто никогда в жизни не занимался притворным сексом (он почти уверен, что Азирафель знаком с настоящим сексом, но у него нет доказательств. Они не говорят о таких вещах).       Именно эти раздражающие моменты ясности напоминают ему, что он стареет.       — Мы над этим поработаем, — говорит он спокойно и деловито. — Найдем способ, чтобы тебе было комфортно. Может, вырежем всю сцену, если понадобится. — Ньют же сказал, что это всего лишь первый черновик.       Тревожный взгляд Азирафеля скользит по комнате.       — Я бы не хотел устраивать шумиху.       — Ты должен, — отвечает Кроули уже более уверенно. — Там будет координатор по интимным сценам, мы можем запросить все, что тебе нужно, чтобы чувствовать себя комфортно. — Он уже собирается предложить вообще вырезать сцену — снова — как вдруг Азирафель говорит:       — Не думаю, что нам стоит ее вырезать.       Кроули не знает, стоит ли ему испытывать облегчение или тревогу. Да, на рекламном щите у подножия холма, в который они скоро врежутся, теперь изображен кадр из одного из его многочисленных безумных снов с ним и Азирафелем в главных ролях, но этого ли он действительно хочет? Фальшивой близости?       «Лучше, чем ничего», — говорит предательский голос в его голове.       — Н-нет? — хрипит он, не находя слов получше.       — Нет, это важно для их истории, — говорит Азирафель, решительно дергая за край жилета. — Это, знаешь ли, небезосновательная сцена.       — Разумный довод. — И правда, черт его побери.       — К тому же, я никогда ничего подобного не снимал, так что это будет… — Чертовски страшно? Возможно, концом их дружбы? В лучшем случае травматично? — Весело.       — Весело? — выпаливает Кроули.       — Да, весело. — На его лице отражается сомнение. — Если только ты сам не хочешь в этом сниматься.       «Ох, какого хрена?»       — Конечно, хочу!       Азирафель лучезарно улыбается.       — Тогда решено.       Кроули сглатывает и пролистывает сценарий. Сцена секса в начале четвертой серии довольно грубовата, и если он правильно угадал, чем закончится история Логана и Деклана, то, вероятно, ближе к концу будет еще одна, значительно… мягче. Он улавливает несколько слов, которые могут подтвердить его подозрения, и, когда осознание приходит, у него внезапно возникает ощущение, что он вот-вот поднимется со стула или совершит что-то столь же шокирующее.       Он поцелует Азирафеля.       Снова.       В крайнем случае, в следующем году.       Ему определенно будет чего ждать с нетерпением.       — Азирафель, — начинает он, толком не продумав, что собирается сказать, — я знаю, ты стараешься по возможности выполнять указания режиссера и сценариста, но в этом случае я не хочу, чтобы ты заставлял себя делать то, что тебе не нравится.       Азирафель смотрит на него, нахмурившись.       — В каком смысле?       — В том, чтобы просить все, что хочешь, — твердо говорит Кроули, потому что здесь не может быть места двусмысленности. — Даже если человек, которого ты вынужден просить или которому должен отказать, — это я.       Азирафель быстро подходит к нему и утешающе кладет руку на плечо. Кроули чувствует, как тепло пальцев Азирафеля просачивается сквозь одежду. И да, ангел определенно пытается убить его этими легкими прикосновениями. И вообще, существует ли смерть от тысячи легких прикосновений? С такой скоростью он, вероятно, скоро узнает.       — Кроули…       — Нет, я серьезно, — перебивает он, заставляя себя сосредоточиться. — В этих сценах ты получишь все, что хочешь. Все, что тебе нужно. Понятно?       Голубые глаза Азирафеля расширяются от удивления, и он крепче сжимает плечо Кроули.       — Я не…       — Ясно, ангел? — настаивает он.       Да, Кроули чего только ни просил с тех пор, как начал работать в этой индустрии, и без многого вполне мог бы легко обойтись, но были и другие случаи, когда он был прав, не отступая — интимные сцены возглавляли этот список, — и Азирафель сам признавал это в прошлом.       Кроули годами ждал возможности поработать с ним, и будь он проклят, если позволит глупой, плохо снятой сексуальной сцене все испортить.       Азирафель поджимает губы, прежде чем кивнуть и отпустить его.       — Предельно.       — Отлично.       — Тогда вернемся к чтению?       — Да, если только ты перестанешь жаловаться на мою скорость.       — Тебе повезло, что у тебя есть еще одна неделя Гамлета, иначе я бы преподал тебе урок прямо сейчас, — говорит он, нарочито суровый и раздраженный, возвращаясь на место рядом.       Кроули выгибает бровь, восторженно улыбаясь. Деклан уже берет инициативу в свои руки?       — О? И какой же это будет урок? — Азирафель задирает нос, до сих пор не до конца избавившись от румянца на щеках. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но, кажется, передумывает и наконец решает:       — Мне нужно подумать об этом.       Кроули невольно ухмыляется.       — Посмотри на себя, весь такой взволнованный от мысли сниматься в постельной сцене в зрелые сорок четыре года.       Азирафель цокает языком.       — Думаю, я справлюсь.       — Правда?       Он фыркает.       — У меня большой опыт, чтобы ты знал. В настоящем сексе.       Кроули не может решить, хочется ли ему кричать, смеяться или плакать. Наверное, все одновременно (во всяком случае, мысленно он вечно так делает). Это первый и единственный раз, когда Азирафель открыто упоминает о настоящем сексе.       — Рад это слышать (пока Кроули не думает о тех, с кем он предположительно им занимался…)       — Вполне. Я готов дать тебе несколько советов, если потребуется, — добавляет Азирафель, повторяя старый разговор, который он, вероятно, даже не помнит, будучи пьяным от выпитых коктейлей.       — Думаю, я справлюсь.       Азирафель поворачивается и медленно оглядывает его с ног до головы, а затем в обратном порядке.       — Посмотрим.       И угораздило же его запасть на настоящую сволочь. Ранее — август 2013 года       Звонок телефона резко будит Азирафеля. Он шарит по прикроватному столику, чуть не сбивая стопку книг и очки.       — О б-боже, — заикается он, едва удерживая экземпляр «Двадцати тысяч лье под водой» от падения.       Наконец ему удается схватить смартфон, который Кроули уговорил его купить (он практически заставил Азирафеля пойти в магазин, пока разговаривал с ним по телефону, чтобы иметь возможность напрямую поговорить с продавцом и сообщить ему, что нужно, не заставляя Азирафеля прибегать к объяснениям, мучительным для всех участников), и свет экрана тут же ослепляет его.       — Чтоб тебя! — вырывается у него, когда он щурится на имя, мигающее на экране, прежде чем наконец отвечает на звонок (неужели кнопки были так уж ужасны?).       — Да?       — Ты спишь?       Хриплый напряженный голос Кроули не сразу доходит до него.       — А ты как думаешь? Три часа ночи.       На другой линии возникает пауза, а затем:       — Да, ладно, неважно.       — Подожди! — говорит рот Азирафеля, прежде чем его мозг успевает что-то понять. — В чем дело?       — Ты уже прочитал?       — Что прочитал?       — Люк написал какую-то разоблачительную книгу, ее только что анонсировали. Наверняка полная хрень.       — О боже, он тебя упоминает?       — Да, если верить теме номера журнала Men's Health, да.       — Men's Health? — Какая ирония.       — Да, он весь из себя такой с рельефным прессом, острыми скулами и мордашками, по которым хочется отвесить пощечин. Всеми двумя, потому что он двуличный кусок дерьма.       Азирафель протирает заспанные глаза.       — Я думал, он вернулся в реабилитационный центр?       Хотя карьера Кроули сильно пострадала из-за происшествия в 2007 году, его психическое здоровье не так уж сильно пошатнулось. Он на удивление стойкий для человека, который постоянно на все жалуется.       Люциан Морнингстар, с другой стороны, в перерывах между лечением в реабилитационных центрах и публичными срывами, снимался в фильмах благодаря связям своей семьи (и, несомненно, очень щедрым пожертвованиям).       — Да, и теперь это его, ну, пятое возвращение?       — Что он пишет в статье?       — Что я фальшивый друг и бросил его, как только он перестал быть полезным. Изображает себя чертовым мучеником.       Азирафель внезапно полностью просыпается.       — Как он смеет?!              — Знаю, спасибо! — рявкает Кроули, видимо, яростно расхаживая по комнате. — Он буквально уговорил меня протащить его на съемочную площадку с кучкой незваных ублюдков, а потом принялся крушить все вокруг, прекрасно зная, что расплачиваться придется мне! — Он ударяет что-то, наверное, подушку. — Гребаный боже!       — Кроули, дорогой, успокойся.       — Я спокоен!       — Да, но есть ли более спокойная твоя версия?       — Не начинай эту импровизационную херню.       — Так есть или нет?       — Есть, — раздраженно бросает он. — Как всегда!       — Замечательно. А теперь сделай глубокий вдох.       — Дыхание не успокаивало меня раньше и сейчас не успокоит, ‘Зирафель.       — Уважь меня, ладно?       — Черт возьми, ты ужасно раздражающий.       Вместо ответа Азирафель делает глубокий, громкий, нарочитый вдох. Затем еще один, и еще, пока не слышит, как Кроули делает то же самое на другом конце линии. Он останавливается, только когда убеждается, что дыхание Кроули выровнялось.       — Вот так. Разве так не лучше?       — Ну да, наверное. — Он глубоко вздыхает. — Я просто так зол.       «На себя больше, чем на него», — думает Азирафель, но слишком благоразумен, чтобы произнести это вслух. Иначе он не удивился бы, если бы Кроули вылез из телефона и просто задушил его.       — Ты так и не рассказал мне, что случилось той ночью, — вот что он в итоге говорит.       — Ты сказал, что читал статьи.       — Да, но ты мне ничего не рассказывал.       Кроули фыркает и потом продолжает уже более тихим усталым голосом.       — Это моя вина, — с места в карьер говорит он, чем застает Азирафеля врасплох. Буквально потрясает его до глубины души. Он не верил, что Кроули действительно расскажет о том случае.       Они никогда о нем не говорили.       — Я знал, что не должен был его впускать, — продолжает Кроули. — Но он сказал, что было бы круто устроить вечеринку в бутафорском космическом корабле, и он мог быть чертовски убедительным, когда хотел. А я… я не умел ему отказывать.       Азирафель медленно прижимает ладонь к губам, чтобы не перебить его.       — И знаешь что? Он был прав. Это было чертовски круто, пока не перестало таковым быть. — В голосе Кроули звучат горькие нотки досады. — Он был таким уже какое-то время — переменчивым и угрюмым. То есть, когда у него было хорошее настроение, все было действительно хорошо. Он мог быть харизматичным, обаятельным и даже щедрым, понимаешь? Всегда готовым поддержать, замолвить за тебя словечко перед продюсерами, режиссерами и сценаристами. Казалось, он знал всех важных людей и заставлял тебя чувствовать себя одним из них.       Азирафель замирает, боясь как-то напомнить Кроули о себе и дать ему понять, что он на самом деле разговаривает с ним.       — Но когда дела шли плохо… черт, он мог быть настоящим мудаком. Он становился пассивно-агрессивным, начинал вспоминать все одолжения, которые он тебе когда-либо сделал, манипулировал тобой, чтобы ты захотел его умилостивить. Вернуть его расположение. Иногда, когда он был в особо плохом настроении, он угрожал отнять у тебя все. Я просто… — Он цокает языком, погрузившись в свои мысли. — Когда я впервые встретил его на вечеринке, прошло три года с момента выхода последнего фильма «Вампирской школы», моя карьера была на грани краха, и он предложил мне помощь. Он ее и оказал, и я…       Кроули фыркает, ругаясь себе под нос.       — В любом случае, это неважно. Важно то, что он был невыносим, ​​настаивая, чтобы я провел его после съемок на площадку. Я не хотел, но он все равно пришел, да еще где-то с двадцать полупьяных людей притащил, и я… Черт, я сдался. Я думал, мы пропустим по паре кружек пива, может, раскурим косяк. — Азирафель слышит хрип в его горле, когда он пытается сглотнуть. — Но атмосфера была совершенно не та. Он злился на меня, я это видел. Хотел как-то меня наказать.       — Думаешь, он сделал это нарочно? — шепчет Азирафель. На мгновение наступает тишина, прежде чем Кроули отвечает:             — Неа. Он был придурком, и, очевидно, до сих пор им остается. Не сомневаюсь, что он хотел навлечь на меня неприятности с продюсерами, но пожар? Почти уверен, что это был просто несчастный случай. Я даже не видел, как это случилось, и кто уронил зажигалку. И понятия не имел, что съемочная площадка будет настолько огнеопасной. — Пауза. — Наверное, стоит быть благодарным владельцам студии за то, что они экономили на правилах пожарной безопасности и не хотели привлекать к пожару внимание, иначе я бы попал в тюрьму…       — Наверное, страшно было.       — Неа, меня ничто не пугает, ты же знаешь. — «Действительно», — скептически думает Азирафель. — Я пытался потушить огонь, но к тому времени, как я понял, что происходит, было уже слишком поздно, и я был слишком пьян, чтобы что-то сделать, кроме как свалить.       — Но ты вернулся за этим Фергюсом.       — Да, и если бы ты когда-нибудь встречал его, то понял бы, насколько это большая ошибка, — говорит он, но его голос звучит далеко не так спокойно, как ему хотелось бы.       — Уверен, ты, вероятно, прав.       — Говоришь, что я прав, ангел? Ты в порядке? — его голос становится мягче. — Только не говори, что у тебя лунатизм или типа того.       — Нет, я полностью проснулся, дорогой. Ты об этом позаботился.       — Черт, прости. Я что, Оскара тоже разбудил?       Азирафель смотрит на пустое место рядом с собой.       — Нет, его нет.       — А. Почему?       — Ему пришлось работать сегодня ночью, и он говорит, что не может здесь сосредоточиться. Слишком много беспорядка, понимаешь ли.       — Ну, хорошая новость в том, что ты можешь положить лишние книги обратно на свободную сторону кровати.       Азирафель фыркает.       — Это было один раз. — Полка обрушилась, это была чрезвычайная ситуация.       — Точно. Уверен, диван снова стал небольшой библиотекой.       — Диван вполне пригоден для использования, к твоему сведению. Ты можешь войти прямо сейчас и лечь там спать, так что мне и пальцем пошевелить не придется.       — Боже, как бы мне этого хотелось.       Его голос настолько исполнен тоской, что Азирафель едва не испускает сдавленный вздох, но сдерживает себя, хотя стеснение в груди — безнадежный случай.       Внезапно спальня кажется темнее, холоднее и более пустой, чем она есть на самом деле.       — Дело в том, — снова начинает Кроули уже серьезнее, — что ничего бы не случилось, если бы я просто отказал ему.       — Я знаю.       — Я такой дурак.       — Это в прошлом, — бормочет Азирафель чуть погодя. — Теперь он не может тебе навредить. Ты вне его власти.       — Я знаю, я не настолько идиот, просто…       — В какой-то момент тебе придется себя простить. — Он позволяет словам повиснуть в пространстве между ними; Кроули хранит многозначительное молчание. — Ты был беспечен и глуп, да, но он был твоим другом, и ты ему доверял. Друзья должны доверять друг другу, не так ли? Он злоупотребил твоим доверием, это его вина, и никого другого.       — Черт.       — Может, тебе стоит сосредоточиться на том, что у тебя есть, а не на том, что, как ты думаешь, ты потерял.       Какой смысл плакать о карьере, которой не было? Да, возможно, он стал бы звездой, возможно, завоевал бы награды и признание, но есть немалая вероятность, что этого бы не случилось. Учитывая капризность индустрии развлечений, возможно, он оказался бы именно там, где сейчас и находится. Ни больше, ни меньше.       «И знаешь, — думает Азирафель с внезапной ясностью, — раз уж ты об этом заговорил, может, тебе стоит последовать собственному совету». Может, ему стоит сосредоточиться на друге, который у него есть, а не на бойфренде (как глупо звучит), которого у него нет?       После затянувшейся паузы Кроули выдает очень красноречивое:       — Гр-р.       — Вполне, — соглашается Азирафель. — Спасибо.       — За что?       — За то, что рассказал.       — Гр-р, заткнись. — И тут же: — Можешь еще немного повисеть на телефоне?       — Конечно. — Книги на тумбочке привлекают его внимание, и у него появляется идея. — Что скажешь, если я тебе почитаю?       — Ага, конечно, — ворчит Кроули, но голос его уже звучит расслабленней. — Сделай одолжение.       — Жюля Верна?       — Никогда о нем не слышал.       — Услышишь.       — Звучит как угроза.       — Может быть?       — Ладно, ангел. Делай свое черное дело!