Эта трудная дорога к любви

В настоящее время: Азирафель и Кроули посещают вечеринку по случаю закрытия «Гамлета», на которой не обходится без неприятных встреч. В прошлом: Кроули летит в Лондон, чтобы утешить Азирафеля, и обретает больше ясности, чем ожидал. *** В настоящее время — ноябрь 2024 года       — Черт возьми, — жалуется Кроули. — Мои родители здесь.       Азирафель неохотно отрывает взгляд от прекрасных постановочных фотографий, висящих на стене ресторана, где проходит вечеринка по случаю закрытия «Гамлета», и мысленно берет на заметку спросить фотографа, не продаются ли они. Он не знает, что заставило Кроули выпустить на волю бесспорно распутную силу рубашки поэта именно на театральной сцене, но безмерно благодарен за это.       (Было бы странно, если бы он, скажем, скупил их все? Кроули ведь никогда не узнает, а Азирафель уже давно и успешно скрывает от него подобные вещи, например, обширную коллекцию журналов, обложки которых Кроули украшал на протяжении многих лет, и DVD с его фильмами и сериалами. Все это аккуратно и надежно спрятано под кроватью, прямо за его личными принадлежностями для релаксации, потому что осторожность никогда не помешает — что-то подсказывает ему, что, если Кроули по какой-то причине заглянет к нему в комнату, он будет так сосредоточен на его секс-игрушках, что даже не подумает копнуть глубже, чтобы найти что-то действительно компрометирующее).       «Сосредоточься», — сурово велит себе Азирафель, проследив за взглядом Кроули.       И действительно, легенды театра Элейн и Сэмюэл Кроли входят в зал с апломбом, встреченные бурными аплодисментами собравшихся гостей, среди которых — коллеги Кроули по спектаклю и режиссер, закулисная команда, продюсеры, а также множество критиков и журналистов.       Азирафель, держащий в правой руке бокал вина, а в другой — волован, рад, что ему не приходится ломать голову над дилеммой «аплодировать или нет». За эти годы он встречался с четой Кроли пару раз, всегда мимолетно (один раз в Нью-Йорке, второй — во время исполнения роли Бриггса в спектакле Гарольда Пинтера «Ничейная земля» в театре «Алмейда»), и его главный вывод из этого опыта заключается в том, что тот, кто советовал не встречаться с кумирами лично, был очень мудрым человеком.       «Кроли повезло, что они зарабатывают на жизнь, изображая на сцене разных персонажей, — думает Азирафель, — ведь их собственные личности оставляют желать лучшего».       — Разве не ты сам их пригласил? — спрашивает он вместо этого, бросая взгляд на Кроули.       — Да, но я не думал, что они действительно придут. — Кроули делает большой глоток вина, затем выхватывает солнечные очки и надевает их, к большому огорчению Азирафеля.       Хотя ему бы очень хотелось заняться покупкой красивых фото так, чтобы Кроули этого не заметил, или долго и упорно размышлять о том, как черная водолазка, которую Кроули надел сегодня вечером, заставляет его пересмотреть свое отношение к рубашке поэта как к вершине соблазна, правда в том, что Кроули ведет себя совершенно для него не характерно.       Учитывая, что этот званый вечер был, по сути, устроен в его честь, он как будто не слишком рад такому вниманию, что на него не похоже. Азирафель с самого начала вечера наблюдал, как он с кривыми ухмылками и вялыми шутками отмахивается от комплиментов, и появление его родителей вряд ли улучшит ситуацию.       — Полагаю, им теперь не так стыдно ассоциироваться со мной, — добавляет Кроули сквозь стиснутые зубы, отчего Азирафель чувствует болезненный укол в груди.       Как это часто случалось в последние два месяца, Азирафель тут же испытывает сильнейшее желание утешить Кроули, коснувшись его руки или плеча. Может быть, щеки, если он будет достаточно смел, а значит, скорее всего, не сегодня вечером.       Оказывается, физическое прикосновение может быть довольно затягивающим и, более того, успокаивающим, особенно когда речь идет о Кроули. Бедняга всегда натянут до предела, словно пружина, готовая распрямиться в любую секунду, и дружеское прикосновение кажется тем самым средством, который мягко вернет его к реальности.       Итак, во имя их дружбы, Азирафель переводит взгляд между бокалом вина (прекрасным шатонёф-дю-пап) и волованом, и, не успев опомниться, без раздумий кидает закуску за плечо.       — Они идут сюда, — шипит Кроули, вставая перед ним и тем самым поворачиваясь спиной к родителям, не оставляя Азирафелю иного выбора (никакого, скажу я вам), кроме как положить недавно освободившуюся ладонь ему на грудь.       Этот жест вызывает необъяснимую дрожь по его руке.       — Не волнуйся, дорогой, — быстро успокаивает его Азирафель, стараясь не обращать внимания на то, как у него перехватывает дыхание и кружится голова от осознания того, что он только что открыл прикосновение к совершенно новой части тела — да еще и так неожиданно! — Может, они пришли в чувство. Уверен, они просто хотят поздравить тебя с успехом. — Учитывая, что «Гамлет» заработал восторженные отзывы для всех, кто участвовал в постановке, Кроли вряд ли могут жаловаться.       Кроули опускает голову, глядя на руку Азирафеля, небрежно покоящуюся у него на груди, выглядя таким же удивленным, как и сам Азирафель, и, похоже, забывает обо всех своих переживаниях. (Видите? Работает!)       К сожалению, у Азирафеля нет времени насладиться собственным успехом, потому что к ним уже подходят супруги Кроли, улыбаясь своими натянутыми, отстраненными улыбками.       — Добрый вечер, Энтони, — приветствует его миссис Кроли деловым тоном человека, который словно бы изволит поговорить с вами, несмотря на множество дел поважнее. Ее рыжие волосы идеально уложены мягкими волнами, обрамляющими ее худое лицо.       Кроули расправляет плечи и поворачивается к ним с улыбкой на лице.       — Здравствуй, матушка. — Он наклоняется, чтобы принять поцелуй в щеку (которого она, по мнению Азирафеля, не заслуживает), затем кивает отцу, который идет следом и бросает презрительные взгляды на все, что видит. — И отец. Чем обязан удовольствию?       — Что ты имеешь в виду? — спрашивает она со смешком, недоуменно нахмурив брови. — Мы получили твое приглашение и хотели выразить нашу поддержку.       — Она хотела, — ворчливо уточняет мистер Кроли, заставляя Азирафеля задуматься, как человек, способный на такие душераздирающие представления, может быть настолько отвратительным.       — Мы это уже обсуждали, Сэмюэл, — шипит миссис Кроли, прежде чем снова повернуться к Кроли с фальшивой улыбкой на красных губах. — Просто мы слышали кое-что…       — Помните Азирафеля? Отец встречался с ним в Нью-Йорке, — перебивает ее Кроули, указывая на Азирафеля, который коротко, но вежливо говорит:       — Добрый вечер. Как поживаете?       Оба Кроли растерянно моргают, словно впервые его заметили.       — Конечно, — берет себя в руки миссис Кроли. — Твой отец рассказал мне о твоем…       — Друге, — без запинки подхватывает Азирафель.       Мистер Кроли фыркает.       — Все еще? Ты правда ничего не можешь сделать как надо, а?       Кроули вскидывает голову, разом отбрасывая всякую показную непринужденность.       — Что это должно значить?       — Ничего. Просто у нас с твоим отцом сложилось впечатление, что вы не просто друзья, — несколько примиряюще объясняет миссис Кроли своим идеальным, четко поставленным выговором.       О, вот она это и сделала — произнесла волшебные слова, побуждая Азирафеля занять гипотетическую трибуну и начать читать проповеди до тех пор, пока у них уши не начнут кровоточить.       — Вы двое просто женаты? — спрашивает он как можно более непринужденно. Она поворачивается к нему, явно раздраженная тем, что ей приходится уделять внимание совершенно другому человека вместо сына.       — Какой нелепый вопрос, конечно же.       — О, не помешает спросить. Видите ли, у нас с Кроули сложилось впечатление, что вы не просто женаты.       Миссис Кроули морщит нос от отвращения.       — Разве такое возможно?       — Естественно. Вы могли бы быть друзьями. — Азирафель блаженно улыбается, к немалому замешательству четы Кроли. — Но, если подумать, для этого вам действительно нужно друг другу нравиться.       Кроули рядом с ним издает испуганный звук (он звучит как «нгк», что всегда хороший знак), и Азирафель, воспользовавшись этим, хватает его за локоть.       — А теперь, если позволите…       — Подождите. — Миссис Кроли выходит вперед, не сводя глаз с сына. — Мы считаем, что теперь, когда ты сделал что-то стоящее в своей карьере, тебе стоит вернуться к своему настоящему имени. Ты Кроли, Энтони. Мы позволяем тебе развлекаться с твоим сценическим псевдонимом, который ты выбрал, чтобы нас позлить, но ты теперь взрослый и часть нашего наследия. Еще не поздно закончить надлежащую учебу и…       Азирафель чувствует, как Кроули вздрагивает и напрягается рядом с ним. Сам же он настолько возмущен, что вообще перестает дышать. «Как они смеют?»       Вдохновленный своим возмущением, Азирафель притягивает Кроули ближе к себе, напоминая ему, что он не один, и это, кажется, помогает тому снова обрести голос.       — Вот зачем вы сегодня пришли?       — И чтобы выразить нашу поддержку, — повторяет миссис Кроли, словно выбирая свой ответ из списка заранее заготовленных пунктов. У Азирафеля создается впечатление, что она вообще не понимает, что такое поддержка. Мистер Кроли качает головой, и от вырвавшегося из его рта смеха у Азирафеля волосы на загривке встают дыбом.       — Я же говорил тебе, что это пустая трата времени.       — Ага, именно. — По губам Кроули медленно расплывается острая холодная улыбка, похожая на оскал. — Но спасибо, что пришли. В следующий раз не трудитесь, я знаю, как вы заняты полировкой своих бесчисленных наград дома. Похоже, вам придется обойтись без моей.       Его отец фыркает и хлопает миссис Кроли по плечу.       — Типично. Он делает что-то наполовину прилично и рассчитывает на признание.       — И он его получит! — едко вставляет Азирафель. Ему уже порядком надоела эта жалкая пародия на воссоединения семьи. — А раз уж мы об этом заговорили, его Гамлет куда лучше вашего Макбета! — Кроли ахают в унисон, и Кроули тоже, отчего по спине Азирафеля пробегает волна удовлетворения. — Пошли отсюда, Кроули.       — Да. Кажется, мы закончили.       Они направляются в противоположный конец зала, и, только когда Кроли скрываются из виду, Азирафель снова заговаривает, все еще сжимая локоть Кроули:       — Ты в порядке?       — Придурки.       — Совершенно согласен. Не могу поверить, что когда-то восхищался ими.       — Не ты один.       — Какая наглость, — продолжает твердить Азирафель, злее, чем если бы подобная язвительность была направлена ​​на кого-то иного, кроме Кроули, включая его самого. — На мгновение мне показалось, что я вот-вот отвешу пощечину твоему отцу. Представляешь? Наконец-то скандал, в котором я бы не прочь был участвовать.       Кроули замирает и снимает солнечные очки; теперь на его губах играет тень искренней улыбки.       — Ты что, только что отчитал моих родителей?       Огонь в глазах Кроули цвета виски заставляет Азирафеля покраснеть и отвести взгляд (но не опустить руку).       — Н-ну, кто-то же должен научить их хорошим манерам, пока не стало слишком поздно. — Он украдкой поглядывает на него — глаза Кроули все еще горят. «О боже». — Должен сказать, теперь твоя грубость мне гораздо понятнее, дорогой.       — Правда? — спрашивает Кроули с легким придыханием. — Что ж, я чувствую себя оправданным. Лучше поздно, чем никогда, пожалуй.       — Можно и так сказать.       Это применимо к любым ситуациям, напоминает себе Азирафель, скользя взглядом по лицу Кроули в поисках малейшего признака дискомфорта.       В этот момент что-то проскальзывает между ними, и тепло, разливающееся по груди Азирафеля в ответ, почти невыносимо.       — Кроули?       — Ага?       — Ты не получаешь удовольствия от вечеринки? Ты выглядишь… странно, если позволишь заметить.       Кроули пожимает плечами, и теперь его очередь отводить взгляд.       — Просто чувствую себя неловко.       — От чего?       — От всей этой… не знаю, пышности?       — Но ты же любишь пышность.       — Да, но это другое.       — В чем другое?       Кроули пожимает плечами.       — На этот раз я действительно это заслужил.       То же сильное чувство, которое годами терзало Азирафеля, сжимает его сердце.       — О, Кроули.       — Нет, не надо этого «О, Кроули», — выпаливает он, прежде чем Азирафель успевает что-то добавить. — Давай просто немного пообщаемся с людьми, пока не сможем уйти, хорошо?       — Хорошо. Как сочтешь нужным.       — Если только ты не хочешь уйти прямо сейчас.       — И оставить тебя здесь одного? Не думаю.       — Нгк.       — Вполне. *** В прошлом — январь 2014 года       Кроули буквально опирается на дверной звонок, пока окно третьего этажа не распахивается и оттуда не высовывается светловолосая голова, вероятно (и вполне обоснованно), готовая обругать его последними словами.       После тридцати четырех лет на этой планете, включая шесть лет в Городе Ангелов (ха, иронично), Кроули наконец понимает, что на самом деле означает «отрада для глаз», потому что в тот момент, когда он замечает Азирафеля, реальная опасность получить острый предмет, брошенный ему в голову, быстро затмевается совершенно иным чувством, которое, возможно, одной своей силой заставит его взлететь к этому окну.       Если, конечно, оно не убьет его на месте, что тоже вполне возможно, учитывая, с какой решимостью его сердце, кажется, готово сокрушить грудную клетку совершенно бешеным биением.       Вот почему, несмотря на все навязчивые рациональные попытки убедить себя по пути сюда, что совершенно нормально и совсем не странно сесть в самолет, чтобы утешить своего живущего на другом конце света друга, которого после четырех лет совместной жизни бросил бойфренд (фу), Кроули обнаруживает, что улыбается во весь рот и радостно кричит:       — Привет, ангел! — достаточно громко, чтобы Азирафель услышал.       Ангел, о котором идет речь, присматривается повнимательнее, и суровый выговор замирает на его губах, когда он смотрит на Кроули сверху вниз, не веря своим глазам.       — Это ты, Кроули?       — Конечно, я! — Он поднимает солнечные очки для большей убедительности, и, когда Азирафель улыбается в ответ, это как увидеть солнце, пробивающееся сквозь облака. — Открывай!       На лице Азирафеля мелькает раздражение.       — Перестань звонить в этот чертов звонок!       Кроули наконец убирает палец с проклятой штуковины.       — Упс. — Как только входная дверь щелкает, он бежит вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, пока не достигает площадки третьего этажа, где его на пороге ждет знакомая фигура.       Это похоже на приятную версию внезапной пощечины, и на долю секунды Кроули забывает, как дышать.       Ему требуется весь оставшийся самоконтроль, чтобы не броситься на мужчину и не сжать его в крепких объятиях, что было бы не только не характерно для него, но и катастрофически неловко для его репутации самого крутого сексуального демона, когда-либо ходившего по этой стороне земли.       И вот Кроули чудесным образом резко тормозит и вместо этого прислоняется к поручню лестницы. От резкого движения солнечные очки сползают ему на нос с головы с в самый удачный момент.       — Привет, ангел, — повторяет он — не столько счастливо, сколько в небрежной манере того, кто слишком крут, чтобы выказывать эмоции.       Глаза Азирафеля распахнуты, как блюдца, на губах играет та же недоверчивая улыбка, только теперь в непосредственной близости.       — Что ты здесь делаешь?       Он выглядит старше — потому что так и есть, они оба стали старше — и даже мягче, чем помнит Кроули. Его волосы стали короче, на лице появились новые морщинки, особенно вокруг глаз. Кроули немного больно от мысли, что он отсутствовал и не видел их медленного появления, но он быстро обещает себе, что запечатлеет их в памяти как можно скорее.       Так или иначе, в его груди бурлит и шипит что-то, весьма похожее на веселье. Если бы его попросили описать это ощущение, он бы охарактеризовал его как огромное «КАКОГО ХРЕНА», потому что да, он знал, что с нетерпением ждал новой встречи с Азирафелем, только до сих пор не осознавал насколько сильно.       Оказывается, он немного недооценил свои чувства. Совсем чуть-чуть, ничего серьезного. Все под контролем.       И все же, учитывая эти непредвиденные и беспрецедентные обстоятельства, тот факт, что ему удается пожать плечами и связать хотя бы два слова, — настоящее чудо (видимо, на сегодня их лимит неисчерпаем).       — Случайно оказался поблизости, – говорит он, старательно изображая непринужденность.       Азирафель не пытается скрывать свой скептицизм, несмотря на то, что улыбка уже занимает почти половину его лица.       — Плюс-минус несколько тысяч километров?       — Ага. У меня неожиданно появилось свободное время, и я подумал: а почему бы не навестить старого…—  «Знакомого? Коллегу? Друга?» — Приятеля?       Да, отличная работа. Весьма вероятно, что Азирафеля никогда не называли «приятелем» те, кто действительно его знает в реальной жизни, но это неважно.       От произнесения этого слова Кроули внутренне съеживается, а Азирафель словно бы выныривает из блаженного тумана, в который погрузился.       — О, где же мои манеры? Входи, — говорит он, отступая в сторону, чтобы дать ему войти.       Кроули окидывает взглядом тесный коридор, книги вдоль стен и на всех доступных поверхностях, и от привычности всего этого его желудок завязывается в узлы. После шести лет, проведенных среди людей, которым он не доверял ни на йоту, ему внезапно приходит в голову, что, если он переступит порог квартиры Азирафеля, то сделает что-то постыдное — например, разрыдается.       Уже и так сложно подавить желание протянуть руку и прикоснуться, просто чтобы убедиться, что они оба здесь во плоти, а не просто бестелесные голоса в телефоне.       — Вообще-то, — говорит он, быстро меняя тактику, — я подумал, что мы могли бы сходить куда-нибудь выпить. Отвлечься.       Блеск в глазах Азирафеля тускнеет.       — От чего?       Кроули морщит нос.       — От расставания?       О боже, они с Оскаром ведь расстались, да? Нет ни малейшего шанса, что Кроули каким-то образом неправильно понял ситуацию… верно? Потому что это было бы плохо. В стиле «я лучше брошусь с лестницы в надежде, что не переживу падения» плохо. И на то есть причины, знаете ли.       Азирафель моргает.       — А, от этого.       — Разве вы не расстались?       — О, определенно расстались. — Возможно, Кроули просто выдает желаемое за действительное, но Азирафель не выглядит слишком расстроенным по этому поводу.       — Отлично. — «Слава Христу, апостолам и всем их чертовым родственникам до седьмого колена». — Я приглашаю тебя выпить по-дружески.       — Но куда?       — Куда захочешь.       — Я не из тех, кто, знаешь ли, пьет в компании. Вне дома, я имею в виду.       — А как насчет выпивания без компании? — Он замечает слегка хмурое выражение лица Азирафеля (он даже по нему скучал, что довольно тревожно). — Кстати, я могу быть компанейским за нас обоих.       — Не сомневаюсь. — Азирафель прищуривается. — Это у тебя козлиная бородка?       Кроули рассеянно касается подбородка. В спешке бросить все и буквально бежать в аэропорт Лос-Анджелеса он напрочь о ней забыл и только сейчас вспомнил.       — Ага, для того фильма об ограблении, о котором я тебе рассказывал. — Его карьера процветает благодаря бездонному запасу фильмов категории «Б», нуждающихся в сексуально неопределившихся британских злодеях, которые неизбежно встречают свою безвременную кончину задолго до финальных титров.       — Разве ты не начнешь сниматься в нем на следующей неделе?       — Да, в Вегасе, но я же говорил, у меня есть время.       — Мы разговаривали меньше суток назад.       — Ну и что?       — Ты это планировал?       — Конечно, планировал, Азирафель. — Он этого не планировал. — Я ничего не сказал, потому что хотел сделать тебе сюрприз. — Ради Кого-нибудь, могут они уже двигаться дальше? — Ты хочешь остаться здесь на всю ночь или?..       — Нет? Эм… ты сказал, в любое место, куда я захочу пойти?       — Да. Только назови.       — Я подумаю, пока одеваюсь. Хочешь подождать внутри или?..       — Нет.       — Почему нет? Тебе нравится ждать внутри.       Да, но он также предпочитает сохранять достоинство, и его гложет подозрение, что он не сможет делать и то, и другое одновременно.       — Я спущусь вниз, все равно нужно позвонить.       — Хорошо, я скоро.       — Ладно.       Азирафель просит отвезти его в квир-клуб, любой квир-клуб, и, хотя он не дает никаких дополнительных объяснений своей просьбы, но выражает легкое беспокойство по поводу анонимности Кроули.       — Что, если тебя узнают?       — Беспорядочные половые связи — одно из преимуществ того, что тебя считают плохими парнем.       Ангел не выглядит убежденным.       — Ты уверен?       — Мда. Если меня кто-то узнает, то сделает то же, что и всегда: подойдет, сначала задаст какой-нибудь грубый вопрос, а потом сфотографируется. Иногда наоборот. — К тому же, у него никогда не было козлиной бородки, она наверняка собьет людей с толку.       — Очень надеюсь, что нет.       — Почему?       — Я не одобряю грубость, ты же знаешь, — возмущенно фыркает Азирафель, что кто-нибудь другой (точно не Кроули) наверняка назвал бы очаровательным.       Несмотря на странные ощущения в животе, Кроули с радостью подчиняется, с огромным удовольствием вызывая такси и объясняя водителю дорогу (не называя клуб, просто чтобы придать видимость правдоподобного отрицания и себе, и Азирафелю). Не каждый день ему удается быть компетентным в чем-то, а не просто делать вид.       Поэтому он устраивается на заднем сиденье, как на фотосессии, и делает вид, что не замечает, как Азирафель украдкой бросает на него взгляды каждые пять секунд. Половину полета он провел, переживая из-за козлиной бородки и того, что о ней подумает Азирафель, но, похоже, ему она вполне нравится… верно?       — Не могу поверить, что ты действительно здесь, — произносит ангел через некоторое время несколько тише, чем хотелось бы Кроули. Слышать его голос по телефону — одно, но вживую? Исходящий прямо от него, сидящего рядом? Нет, это совсем другое.       — Я тоже. — Это кажется нереальным и, возможно, немного неловким. «Но не дискомфортным», — подсказывает раздражающий голос в его голове. Прошло так много времени с тех пор, как они в последний раз были в одном помещении и дышали одним воздухом, что неудивительно, что сердце Кроули бьется так же, как всегда, когда дело касается Азирафеля, только гораздо быстрее обычного. — Забыл, какой здесь собачий холод.       — Ты слишком легко одет, — замечает Азирафель, медленно моргая, словно впервые заметив одежду Кроули.       — Не смог найти зимнее пальто. — Не то чтобы он стал тратить время на поиски этой благословенной штуковины. Как только он добрался домой из Хитроу, то ввалился в дверь своей старой квартиры, бросил дорогой чемодан на диван, заскочил в туалет, чтобы немного освежиться, и снова выбежал за дверь.       Если подумать, он даже не помнит, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз спал. Должно быть, побочный эффект смены часовых поясов.       Азирафель цокает языком, но не настаивает, и вскоре они уже сидят за маленьким столиком в «Радужном ковчеге», который Кроули специально выбрал, потому что помнил, что там довольно спокойно и можно как выпить вдвоем, так и расслабиться на танцполе. К счастью, ситуация не сильно изменилась. Народу в будний день немного, музыка не слишком громкая.       — Откуда ты знаешь про это место? — спрашивает Азирафель. Он рассеянно снимает шарф и пальто, взгляд его широко распахнутых глаз блуждает по помещению, и Кроули с новым приступом боли в груди осознает, что он одет как всегда: в свой любимый серо-коричневый костюм-тройку и нежно-голубую рубашку в сочетании с неизменным клетчатым галстуком-бабочкой.       Он настолько поражен тем, какие чувства вызывает у него это зрелище — согревающее, покалывающее и, честно говоря, отвратительное ощущение, — что забывает умолчать о том, что обычно держит при себе (звучит как ложь, но это не так).       — От Люка. — Взгляд Азирафеля резко переключается на него, и Кроули напрягается, почти машинально садясь.       «Отлично». Неужели они действительно собираются начать вечер с разговоров об этом?       — О. — Азирафель поджимает губы, устраиваясь поудобнее на стуле и благодаря официанта, который подходит и вручает им пару меню. — Вы с ним когда-нибудь?.. — спрашивает он, явно пытаясь говорить непринужденно, но совсем в этом не преуспевая.       «Вот черт».       Кроули мог бы сказать, что не хочет об этом говорить, и знает, что Азирафель тут же оставит эту тему, не задавая вопросов, как бы любопытно ему ни было. Проблема в том, что Кроули хочет казаться невозмутимым, производить впечатление человека, прожившего последние четыре года за границей и не задававшегося вопросом, почему мысль о том, что у его друга на расстоянии есть бойфренд поблизости (серьезно, фу), ощущается как купание в бассейне с кипящей серой.       Поэтому он довольствуется:       — Ага. Иногда, когда нам было скучно.       Азирафель не может скрыть удивления, комично распахивая глаза.       — Скучно?       — Никогда не трахался ни с кем от скуки? — спрашивает Кроули так, словно это не имеет значения, но тут же затыкает рот, чтобы у него не вырвалось «Вообще-то, не отвечай». Он не хочет знать — у него в голове создался определенный образ Азирафеля, и он не готов к тому, чтобы он сильно изменился. Или вообще изменился, если уж на то пошло.       — Не доводилось, — шепчет ангел, явно растерянный. — Хочешь сказать, что это характерно для геев? — И тут его словно бы осеняет другая мысль. — А ты гей?       Кроули моргает, застигнутый врасплох вопросом. Как они вообще никогда об этом не говорили?       Осознание не должно быть таким шокирующим, учитывая, как они оба систематически уклоняются от любых разговоров на темы, которые могли бы считаться важными (что бы это, черт возьми, ни значило).       Кроули пожимает плечами, изображая безразличие.       — Я — тот, кто трахается, когда предоставляется возможность. — Ничего себе, ему, пожалуй, стоит это записать на всякий случай, если кто-то спросит об этом в интервью (а обычно всегда спрашивают). Это гениально — одна из тех вещей, которые могут означать все и ничего одновременно.       Потому что, хотя он действительно трахается, когда представляется возможность, он также никогда по-настоящему не понимал человеческой одержимости сексом. Это, конечно, приятное занятие, если делать все быстро и избегать смущающих ситуаций, и оно определенно отвлекает, когда нужно отвлечься, но что это за предполагаемый голод, который при этом возникает? Да, он не уверен, что когда-либо испытывал его. Он даже подумывает, что это просто легенда, коллективная галлюцинация.       — Но нет, — продолжает Кроули. — Трахаться от скуки — не часть гей-культуры. — «Наверное». Он листает меню и делает вид, что увлечен выбором коктейлей, хотя на самом деле не может сосредоточиться на словах и унять дрожь коленей под столом. — Почему ты спрашиваешь?       Плечи Азирафеля опускаются.       — Не знаю. Оскар сказал, что я слишком далек от, ну, культуры.       — В смысле?       — Точно не знаю. — Ангел качает головой, внимательно изучая меню с видом человека, выбирающего между винами стоимостью в сотни фунтов, а не паршивыми коктейлями с дурацкими названиями по завышенным ценам. — Он считал, что мне следует занять более твердую позицию, сделать что-то для сообщества. Что-то в этом роде.       — Чушь собачья, — парирует Кроули, пораженный резкостью своего голоса. — Ты никому ничего не должен. — Индустрия и так достаточно жестока, чтобы бросать еще больше себя на растерзание этим чертовым волкам. Они бешеные и порвут тебя на части, если будешь недостаточно осторожен.       — Ты правда так думаешь?       — Конечно. А ты гей?       — Да.       — Тогда этого достаточно.       Азирафель, похоже, размышляет над этим, пока официант не возвращается принять заказ.       — Я возьму «Особенно похотливого серебристого единорога», — без тени иронии говорит ангел.       Кроули почти пересматривает целесообразность употребления алкоголя, когда заказ Азирафеля уже заставляет его усомниться в собственном здравомыслии. Он не смог бы объяснить, как ему удается заказать себе большую порцию виски, но каким-то образом он справляется (настоящий невоспетый герой нашего времени).       — Поэтому он с тобой расстался? — не удерживается от вопроса Кроули, когда они снова остаются наедине. Разговоры об Оскаре были и по-прежнему похожи на разгрызание ржавых гвоздей.       — По разным причинам, наверное. — Азирафель чопорно складывает руки на столе. — Он сказал, что я просто плыву по течению, не прилагаю усилий.       — Вот же козел.       — И что я недостаточно стимулирующий.       Кроули фыркает.       — Ты, пожалуй, самый стимулирующий человек из всех, кого я знаю, — выпаливает он.       Азирафель приподнимает брови.       — Правда?       «Да, отличная работа. Возвращаешься через шесть лет и сразу же выбалтываешь ему, какой он стимулирующий. Получи пару миллионов золотых звезд, Кроули».       — Конечно. — Не стоит зацикливать на этом внимание. — А ты как думаешь?       — Думаю… думаю, Оскар, пожалуй, прав, — признает он. — Ты всегда то же говорил о Гэбриэле и о ролях, которые он мне подкидывает.       — Ты имеешь в виду приказы, которые он тебе отдает.       — Видишь?       Ну разве это не ужасно? Он указывает на то же, на что и этот чертов Оскар? Убейте его нахер и избавьте от мучений.       — Да, ладно, но из-за этого с людьми не расстаются, — вслух возражает Кроули.       — А ты когда-нибудь расставался с кем-нибудь?       — Черт, нет. Для начала нужно завести отношения, а я их избегаю как чумы. —  Некоторые из его лучших работ были именно в этой области, если можно так сказать.       — Понятно.       Официант возвращается в третий раз, принося «Талискер» для Кроули и серебристое, сверкающее уродство для Азирафеля. Кроули сует ему кредитку, чтобы заплатить за оба напитка, а затем позволяет себе на мгновение насладиться реакцией Азирафеля на его невероятный коктейль. В ангеле, кажется, презрение борется с абсолютным восторгом, причем его слегка нахмуренное лицо делает все в десять раз очаровательнее.       Несмотря на все усилия Кроули сегодня вечером избежать переворачивающих жизнь откровений, одна мысль медленно, но верно закрепляется в его голове.       «Я, похоже, пропал».       Краем глаза он замечает, что официант тоже пялится на Азирафеля, поэтому, конечно же, окидывает его сердитым взглядом и скалит зубы, чтобы прогнать.       Изрядно напуганный (да, конечно), официант уже собирается уйти, когда вдруг замирает, прищурившись в узнавании.       — Подождите. Вы случайно не Эй Джей Кроули?       — Черт возьми, нет.       Вот теперь он точно может попрощаться с чаевыми. Когда он наконец уходит, Кроули устало снимает солнечные очки, проводит рукой по лицу, а затем снова надевает их, чтобы продолжить бесстыдное разглядывание Азирафеля. Хотя Кроули старается много на что не смотреть слишком пристально (список пополняется с объективно пугающей скоростью), он вынужден признать, что в присутствии Азирафеля есть что-то расслабляющее. Может быть, ему стоит задуматься о целесообразности наклеивания фотографий этого человека на внутреннюю сторону своих солнечных очков, чтобы успокаиваться, когда нужно (а нужно это ему довольно часто).       — Тебе стоит послать своего брата на хрен, ​​— бормочет он за неимением лучших (и от избытка худших) слов.       — Ты же знаешь, что я не могу.       — Можешь, просто не хочешь.       Азирафель, кажется, готовится к резкой отповеди (только Кому-то известно, почему он так щепетилен в этом вопросе), но Кроули останавливает его, поднимая руку.       — Ага, ладно, я понял. — В глубине души он и вправду понимает. — Но ты же сказал, что твой агент, Салли…       — Сара Келли, — поправляет его Азирафель. — Она моя кузина.       — Как бы ее там ни звали. Ты же говорил, что она классная, или, по крайней мере, круче твоих тупых братьев и сестер. — Он игнорирует осуждающий взгляд, который получает за это. — Я просто говорю, что ты мог бы, не знаю, обсудить с ней эту тему, сказать, что хотел бы немного расширить кругозор, попросить ее предложить тебе более интересные роли. Какой смысл быть «непо-ребенком», если ты этим не пользуешься?       Азирафель выглядит озадаченным.       — Боюсь, я не знаком с этой концепцией.       — Это значит, что у тебя была фора в индустрии благодаря семье. Было бы обидно никак этим не воспользоваться. Ты хорош в своем деле и в любом случае этого заслужил. — Ох, черт. Может, ему стоит немного сбавить обороты. — Если хочешь, конечно. Если не хочешь, то игнорируй меня и продолжай заниматься своим делом, и плевать на мнение остальных.       В конце концов, это единственное, что имеет значение.       — Думаю, да. Хочу, то есть, — тихо признается Азирафель, прежде чем делает глоток коктейля через нелепую трубочку, которая прилагалась к нему, и тут же оживляется. — Вовсе не плохо! — восклицает он, чмокнув губами и радостно поерзав. Затем он снова начинает бродить глазами по клубу и покачивать плечами в такт «Работай, сучка!» Бритни Спирс.       Кроули, чьи глаза становятся размером с блюдца, начинает серьезно сомневаться в собственном рассудке.       В этот момент что-то, кажется, привлекает внимание Азирафеля. Кроули следует за его взглядом и видит высокого мускулистого мужчину, танцующего на подиуме у танцпола. На нем только очень обтягивающие короткие шорты, кожаная сбруя, перекрещивающаяся на груди и плечах, и розовое боа из перьев на шее.       — Тебе это нравится? — слышит Кроули свой собственный вопрос, мысленно пытаясь понять, влезет ли в такие шорты. Велика вероятность, что он будет выглядеть глупо, выставив напоказ свои тощие ноги и плоскую задницу, но попробовал бы, если бы ангел…       Он останавливает себя, прежде чем мысль успевает зайти в опасную зону, и быстро пытается сделать вид, что ни о чем таком не думает, отпивая виски и снова переводя взгляд на Азирафеля.       Ангел еще мгновение смотрит на полуобнаженного мужчину, а затем поворачивается обратно к Кроули.       — Выглядит довольно неудобно, не так ли? Представляешь, как натирает?       Только Азирафель заострит внимание на том, как неудобно ходить с пристегнутой к голой груди упряжью, а не на привлекательности этого зрелища.       Кроули невольно смеется. Ангел и вправду ангел.       — Не знаю. Но выглядит развратно, в этом и суть.       Азирафель надувает губы, задумавшись.       — Могло бы быть и поразвратнее, — наконец произносит он с предельной серьезностью.       — Как?       — Самая развратная вещь, которую может носить мужчина, — это рубашка поэта.       — Что?       — Рубашка поэта. Свободная рубашка с струящимися рукавами и глубоким вырезом. Бонус за оборки.       — Оборки? — Кроули не верит своим ушам. Что в этом чертовом коктейле? Азирафель уже надрался? — Самая развратная вещь, которую может носить мужчина, — это оборки?       Азирафель приподнимает подбородок, тихонько шмыгая носом.       — У меня есть стандарты.       Кроули разражается смехом, и напряжение, накопившееся в нем с тех пор, как он увидел Азирафеля на пороге его дома, наконец-то спадает.       — Знаешь что, — говорит он, когда успокаивается, пытаясь доказать себе, что его чувство к Оскару было не столько ревностью, сколько вполне оправданным недоверием к этому куску дерьма, который недостоин его друга. — Давай посмотрим, найдем ли мы тебе поэта, к которому ты сможешь подкатить, и я дам тебе парочку советов.       Азирафель снисходительно смотрит на него.       — Мне не нужны советы.       — О, правда?       — Нет, я превосходно владею искусством соблазнения.       Что ж, это что-то новенькое.       — Вот как? — спрашивает он с кривой ухмылкой, которая не скрывает его скептицизма.       — Да, я читаю.       — Нет! — охает Кроули в притворном удивлении. — Никогда бы не догадался.       — Поразительное открытие, знаю.       — Только это не героини из романа Джейн Остин.       — Кто сказал?       — Здравый смысл?       — Вряд ли. — Азирафель выглядит раздраженным и надменным, но при этом его так и хочется… э-э, не важно.       — Ты вообще знаешь, как флиртуют в двадцать первом веке?       — Ну, у меня был бойфренд.       — Помню. — Несмотря на все попытки забыть. — Но он не в счет. Он был стар в душе, как и ты. — По крайней мере, он так решил на основании того, что Азирафель рассказал ему об Оскаре.       Ангел закатывает глаза.       — Я могу флиртовать с кем захочу. Возможно, ты этого обо мне не знаешь, но я на самом деле проницательный наблюдатель. Я могу понять, чего хотят люди, просто взглянув на них.       — Амбициозные обещания, да?       — И я могу их сдержать, — твердо заявляет Азирафель. — На самом деле, думаю, что смогу смутить тебя меньше чем за минуту.       — Это невозможно. — Он совершенно невозмутим, хладнокровие — его второе имя.       — Спорим?       — Почему бы и нет.       — Если выиграю, тебе придется выпить один из этих вычурных коктейлей и позволить себя сфотографировать.       — Гр-р, ладно. — Ангел не выиграет, так что он может просить все, что ему вздумается. — Если выиграю, ты купишь ноутбук и научишься делать видеозвонки, чтобы мы могли видеть друг друга, когда созваниваемся.       Азирафель фыркает (они каждый раз неизбежно препираются из-за этого).       — Как угодно. — Он протягивает руку и ждет, пока Кроули пожмет ее, что тот и делает — лишь слегка замирая внутри, когда мягкая, пухлая ладонь Азирафеля касается его ладони (проверьте, это всего лишь один из многих менее известных побочных эффектов смены часовых поясов).       Рукопожатие длится дольше, чем обычно считается нормальным, или, по крайней мере, так кажется Кроули (но, честно говоря, он сейчас не в состоянии дать точную оценку).       — Ну, давай, — протягивает он, надеясь, не так неловко, как ему кажется. — Удиви меня.       — Хорошо. — Азирафель поводит плечами и садится чуть прямее, затем для пущей убедительности поправляет галстук-бабочку. Наконец, он делает глубокий вдох, смотрит Кроули прямо в глаза и, не моргнув глазом, говорит: — У меня самый огромный член, который ты когда-либо видел.       Кроули, который как раз делал глоток виски в бесконечной попытке изобразить безразличие, выплевывает его и начинает задыхаться, его щеки в рекордно короткие сроки становятся красными как свекла.       Какого хрена?       Какого хрена? И самое главное — КАКОГО ХРЕНА?       — Ч-чего? — спрашивает он, хватая ближайшую салфетку, чтобы попытаться исправить учиненный им беспорядок.       Азирафель выглядит довольным как слон.       — Кажется, ты меня услышал.       Достаточно сказать, что Кроули представлял себе этот разговор совсем не так, о чем свидетельствует сердце, застрявшее где-то в горле, и, в самом деле, что ему нужно сделать, чтобы перестать краснеть, как невеста-девственница? Скорее всего, не то, что он в итоге делает.       — Насколько о-огромный? — выдает он между откашливаниями.       — Ты еще даже не видел, а уже давишься, дорогой.       Это отправляет Кроули в совершенно иное измерение, которое только что было сотворено специально для него. Маленький уголок безумия, искусно созданный словами Азирафеля, где перед глазами мелькают невозможные заголовки.       «Некогда многообещающий, а теперь вышедший в тираж актер Энтони Дж. Кроули насмерть подавился в логове разврата для квиров… Энтони Дж. Кроули, сексуальный демон или размазня? Эксперты высказывают свое мнение по этому поводу на дне его похорон... Призрачные члены, молчаливые убийцы современного Голливуда и актеров, в особенности некоего Энтони Дж. Кроули».       Когда он возвращается с небес на землю, Азирафель уже пытается привлечь внимание официанта.       «Сволочь».       — Мы возьмем еще один, — церемонно говорит ему Азирафель. — Розовый.       — С ним все в порядке? — спрашивает официант, с сомнением поглядывая на Кроули.       — О, да. Он только что откусил больше, чем способен прожевать. Правда, дорогой?       Кроули стонет.       — Т-ты прекратишь?! — протестует он, задыхаясь, потный и невероятно красный. И нет, этот шум в голове точно ничего хорошего не сулит.       — Не понимаю, о чем ты. — Азирафель хлопает ресницами, и у Кроули внезапно возникает ощущение, что он совершил огромную ошибку. Он точно не невинная овечка. Он может выглядеть таковой, да, но, возможно, ею не является.       Если только…       «Нет».       Азирафель поворачивается боком на сиденье, чтобы порыться в карманах пальто, возможно, чтобы достать телефон (он не тратит время на то, чтобы отпраздновать свою победу, да?), и в свете его недавнего заявления Кроули невольно опускает взгляд на переднюю часть его брюк.       В смысле, не похоже, чтобы у него там был монстр…       Азирафель ловит его взгляд и усмехается, легко читая его мысли.       — Дорогой мой, есть причина, по которой я хожу к портному. И очень хорошему.       — Чтобы спрятать свой огромный член?       Азирафель морщит нос от отвращения, словно не сам только что заговорил об огромных членах.       — Не будь таким обидчивым проигравшим, Кроули.       — Я не проиграл. Ты просто сыграл грязно.       — Как ты смеешь! — возмущенно восклицает он. — Я играл честно. Я сказал, что смогу тебя смутить и сделал это.       — Говоря о своем огромном члене!       — Потому что я знал, что заставит покраснеть тебя.       — Я не краснею, — возмущенно бормочет Кроули.       Несмотря на раздражение, он принимает фотогеничную позу и позволяет Азирафелю сфотографировать себя (со вспышкой, конечно. Зная Азирафеля, уже чудо, что там не было магниевого порошка).       — Так что, — начинает он снова при первой же возможности, — у тебя не огромный член?       Ладно, если он хочет выбраться из этого разговора живым, ему, пожалуй, стоит вычеркнуть из своего лексикона слова «огромный член». Но уж простите его за желание раскрыть правду.       — Тебе вправду хочется знать? — спрашивает Азирафель с кокетливой улыбкой, устанавливая картинку на заставку телефона («сволочь»…).       Кроули краснеет.       Опять.       Черт возьми.       — Но нет, — продолжает Азирафель, теперь уже возясь с трубочкой коктейля. — Если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что ты — самый большой хрен из всех, что ты когда-либо видел.       Ладно, судя по разливающемуся по телу теплу, есть небольшой шанс, что Кроули немного больше, чем просто «возможно, пропал».       Но он не может об этом думать. Не сейчас. В идеале — никогда.       — Господи Иисусе,— выпаливает он, потому что как они вообще докатились от раздачи советов к этому? — Я больше никогда не протяну тебе руку помощи.       Ангел окидывает его оценивающим взглядом.       — Ну, теперь ты знаешь, что тебе, вероятно, понадобятся обе.       — Азирафель! — взвизгивает он. — Заканчивай уже нахрен! — Слова застревают у него в горле, прямо рядом с сердцем, и он снова начинает кашлять и давиться воздухом, хотя восторженный смех Азирафеля делает все это досадно терпимым.       Остаток вечера проходит менее насыщенно (очередная ложь), или, по крайней мере, без дальнейших разговоров о больших причиндалах ангелов, бродящих по ночам в поисках бедных, ничего не подозревающих демонов, которых они хотят смутить и которые, по идее, должны чувствовать себя в разговорах о сексе, как утки в воде.       Азирафель настаивает, что хочет попробовать все вычурные коктейли в меню, и после четвертого («Феерического флиртини») он настолько пьян, что уговаривает прискорбно полутрезвого Кроули последовать за ним на танцпол.       Именно там Кроули узнает, что Азирафель не так уж и плох в танцах. Скорее, он родился как минимум на столетие позже, чем нужно для того танца, в котором был бы хорош. Кроули, который провел последние шесть лет, общаясь с людьми с тщательно подобранными образами, которые никогда не выйдут из дома без множества дизайнерских вещей и без профессионально уложенных волос, просто стоит и таращится на него, мягко говоря, ошеломленный, пытаясь понять, смущают ли его или восхищают старания ангела (то, чего Азирафелю не достает в технике, он с лихвой компенсирует энтузиазмом, это уж точно).       Одно Кроули знает точно: никому, кроме него самого, не дозволено смеяться над Азирафелем. Он никогда не был ревнивцем, и, несмотря на свою любовь к поддразниванию (в конце концов, мир полон придурков, которые заслуживают того, чтобы их придурковатость высмеивалась), любой ценой избегает физических столкновений. Иными словами, яростный защитный инстинкт, который заставляет его грудь раздуваться каждый раз, когда он замечает, как кто-то указывает на Азирафеля и смеется над ним, становится для него полной неожиданностью. Если ему придется избивать людей в клубе, как какому-нибудь бандиту, он, черт возьми, так и сделает.       Поэтому он сердито смотрит на мудаков, потешающихся над Азирафелем, одновременно скаля зубы и угрожающе шипя на тех, кто, похоже, заинтригован действиями ангела и осмеливается подойти слишком близко на вкус Кроули (что, вероятно, относится скорее к собственническим, чем к защитным инстинктам, но кого это волнует? Уж точно не Кроули).       После коктейля номер пять («Дики-Дики-Дик») Азирафель теряет способность сидеть прямо и, что еще страшнее, начинает неуклюже теребить галстук-бабочку. Кроули, все еще не сводящий с него глаз (шокирует, правда?), задумывается, не стоит ли пересмотреть определение «порнографического», но тут же спохватывается и отбрасывает эту мысль, словно готовую взорваться ручную гранату.       — Здесь так жарко, — жалуется Азирафель, вовсе снимая галстук-бабочку, и пытается положить его в передний карман брюк, но координация его рук нарушена.       Кроули фыркает.       — Господи, ты в стельку. Дай сюда. — Он устремляется вперед, чтобы забрать галстук, кладет его в карман и совсем не задумывается о том, что это похоже на то, что делают сексуальные (вымышленные) мужчины, когда кладут в карман нижнее белье соблазненных ими жертв, притворяясь, что они — обходительные сукины дети, которыми на самом деле не являются (никакого проецирования).       — Может, нам пора закругляться? — хрипло спрашивает он, потому что не уверен, что его измученный недосыпом мозг выдержит еще больше. И есть ли хоть малейший шанс, что этот дурацкий галстук-бабочка горит? Такое ощущение, будто он прожигает карман.       — Нет, я хочу в туалет.       — Опять? — Они были там уже раза три, переговариваясь через дверь, пока Азирафель пытался выяснить, есть ли блестки в его моче.       — Хочу полного опыта.       У Кроули нет времени спрашивать, что этот предполагаемый «полный опыт» может собой представлять, ведь Азирафель вскакивает на ноги и хватает его за руку, чтобы потащить к туалету. Его походка на удивление резва для того, кто мертвецки пьян.       Как только они входят внутрь, Азирафель затаскивает его в одну из кабинок и закрывает за ними дверь, прежде чем прижать к ней Кроули.       Учитывая, что его в жизни толкали на множество дверей (преимущество изображения злодеев в кино), Кроули даже не вздрагивает (так он себе говорит, а на самом деле вскрикивает).       Азирафель кладет обе руки ему на грудь, их обжигающий жар проникает сквозь слои ткани, и смотрит на него своими блестящими голубыми глазами. Его щеки восхитительно румяные, губы блестят, а V-образный вырез обнаженной кожи, выглядывающий из-под воротника рубашки, словно насмехается над Кроули, как будто это его Богом дарованное право.       — Что ты делаешь? — пищит он как настоящий мужик, которым (не) является.       Азирафель оглядывает его с ног до головы, словно размышляя. И как ему удается выглядеть таким собранным в настолько пьяном состоянии? Это несправедливо.       — Ты часто спишь с кем попало, да? — спрашивает он непривычно низким голосом.       — А какое это имеет отношение ко всему этому? — выпаливает Кроули.       — Отвечай на вопрос, Кроули.       — Наверное. — Он ничего такого не делает, но лучше позволять людям в это верить. Ему самому нравится в это верить.       Взгляд Азирафеля становится задумчивым.       — Ты когда-нибудь чувствуешь себя одиноким?       — Э-э…       — Меня не пугает одиночество, — продолжает ангел, не дожидаясь ответа. — Не когда я один. Убивает одиночество, которое чувствуешь с другими людьми, не так ли?       Правда в словах Азирафеля заставляет Кроули поежиться.       — Почему? Ты… ты чувствуешь себя одиноким?       — Не с тобой. Не сейчас. — И затем, на одном дыхании: — Ты когда-нибудь занимался сексом в туалете?       Кроули вжимается в дверь, чувствуя, как кружится голова и подгибаются ноги. «Гребаный Кто-нибудь». Почему Азирафель поднял эту тему, почему он говорит об одиночестве и сексе, и почему это, ну, так действует на него?       «Ты просто ошеломлен, — объясняет, по-видимому, рациональный голос в его голове. — Ты слишком долго был лишен настоящей дружбы и разогнался от нуля до тысячи в мгновение ока. Тебе просто нужно приспособиться. Это не имеет никакого отношения к самому Азирафелю».       К тому же, ангел только что расстался со своим бойфрендом. Он не только пьян в стельку, но и печален, одинок и чувствует себя так, как все люди, когда их бросают. Ему нужен друг — кто-то, кто не воспользуется им, кто-то, кто будет готов сделать то же, что Азирафель сделал для него, когда Кроули заявился в «Доминион» в поисках еще одного повода ненавидеть себя.       Нежеланный стыд пронзает его при этом воспоминании.       Поэтому он делает глубокий вдох, быстро снимает солнечные очки и заставляет себя посмотреть Азирафелю в глаза, когда говорит:       — М-мы не будем заниматься сексом в этом туалете, 'Зирафель.       Азирафель надувается, расстроенно хмурясь.       — Почему?       — Ты пьян.       — Но это же гей-культура.       — Трахаться в туалете?       — Да!       — Трахаться в туалете — это не гей-культура. Это, не знаю, культура людей с очень низкими стандартами гигиены. — «Дело не в этом», — напоминает он себе. — На хер Оскара, ангел. Он просто идиот, тебе не нужно никому ничего доказывать.       К большому ужасу Кроули, глаза Азирафеля наполняются слезами.       — О нет, пожалуйста, не плачь. — Если он ужасен в обращении с кокетливыми ангелами, подождите, пока не увидите его с плачущими. Но уже слишком поздно.       — Я просто… мне так… Видишь ли… я… — запинается Азирафель, прежде чем у него сбивается дыхание и глаза широко распахиваются. — О боже.       Плохая новость заключается в том, что коктейли дают о себе знать с новой силой. Хорошая новость заключается в том, что Азирафелю стоит только обернуться, чтобы его вырвало на что-то помимо Кроули, который тут же оказывается рядом, чтобы успокоить его и сказать, что все будет хорошо.       Кроули не знает, как, но ему удается забрать их вещи и затащить Азирафеля в такси. Ангел склоняет голову ему на плечо и бормочет какую-то чушь всю дорогу до квартиры. На этот раз Кроули не успевает подумать, как тяжело будет переступить порог его дома, а просто делает это.       Азирафель, возможно, едва стоит на ногах, но у него все же хватает сил, чтобы капризно приказать ему снять обувь у входной двери, как только они переступают порог. Кроули скидывает ботинки, затем помогает Азирафелю снять броги и ведет его в заваленную книгами спальню.       Почему-то вид собственной кровати заставляет Азирафеля снова расплакаться.       — Мне ужасно жаль, Кроули. Я вел себя отвратительно.       — Не могу поверить, что ты все еще можешь выговорить «отвратительно», будучи в стельку пьяным, — бормочет он, отгоняя все мысли о том, что он пропал, пока укладывает Азирафеля спать. Ангел шмыгает носом, уже закрывая глаза.       — У меня есть стандарты, знаешь ли.       — Ты упоминал, — шепчет в ответ Кроули, но один взгляд на Азирафеля подтверждает, что он уже задремал. — Черт.       Ему требуется некоторое время, чтобы убедить себя выйти из комнаты и перестать пялиться на этого мужчину, как какой-нибудь гребаный маньяк. Ему нужно уйти, вернуться в свою пустую квартиру с ее спертым воздухом и скудной мебелью, к наполовину разобранному чемодану, забытому на диване.       Он не собирается идти в гостиную, но оказывается там прежде, чем успевает одуматься, просто чтобы взглянуть, проверить, все ли на своих местах.       Он включает свет, и да — вот они, книги, коллекция наперстков, гаситель свечей и семейство керамических котят. Журнальный столик, заваленный книгами, и старый телевизор на нелепой подставке на колесах.       Его охватывает умиротворяющее чувство спокойствия. «Вот что собой представляет Азирафель», — снова думает он. Неизменная, неподвижная точка посреди бури, которой является жизнь Кроули. Неважно, насколько хаотичным и пустым порой кажется его существование, неважно, сколько изменений он претерпел, когда он говорит с Азирафелем, словно стихают порывы ветра, и он наконец может вздохнуть и ясно мыслить.       «Словно тихое убежище».       Эта мысль оглушает его и напоминает, как важно немедленно покинуть это место.       В этот момент он замечает подушку и одеяло, лежащие на диване, который чудесным образом оказался свободен от книг. И тут ему в голову приходят прошлогодние слова Азирафеля.       «Диван вполне пригоден для использования, к твоему сведению. Ты можешь войти прямо сейчас и лечь там спать, так что мне и пальцем пошевелить не придется».       Азирафель положил туда подушку и одеяло, когда вернулся в дом, чтобы одеться? Он просто предполагал, что Кроули останется? Или надеялся? Он даже не спросил, даже не…       Тихий надоедливый голосок в его голове (не тот, который, по всей видимости, разумен, он — обманщик) шепчет то, что Кроули отчаянно пытался игнорировать весь вечер.       Он и вправду пропал. *** В настоящее время — ноябрь 2024 года       — Что ты собираешься делать после всего этого? — спрашивает его Кроули.       Они сидят рядом на одном из диванов в зале ресторана, наблюдая за тем, как другие гости болтают и переходят от стола к столу. Настроение значительно улучшилось с тех пор, как его родители ушли.       Азирафель поворачивается к нему, слегка нахмурившись.       — Спать? — Уже довольно поздно, и, возможно, он выпил слишком много вина. Он приятно навеселе, тепло в животе в сочетании с присутствием мужчины рядом с ним словно сговорились сделать мир еще более размытым и приятным.       Кроули фыркает.       — Нет, я имею в виду… в ближайшие несколько месяцев.       — О. — Они заговорили о делах. — Мне нужно записать несколько аудиокниг. — Какое же это гениальное изобретение — аудиокниги! Они позволяют ему объединить две самые большие страсти и получать за это деньги. — Я все еще надеюсь основать тот фонд, о котором тебе рассказывал. — Последние два года он подумывал о том, чтобы использовать свое немалое состояние, чтобы помочь детям из неблагополучных семей получить доступ к театральным классам и другим возможностям актерского мастерства, и теперь наконец-то что-то для этого сделает.       — А, да. ПАХ.       Азирафель неодобрительно цокает языком. «Опять он за свое».       — Я не собираюсь называть это «Проект Ангел-Хранитель».       — Идеальное название, сам знаешь. Вся суть в том, чтобы преодолеть разрыв, и ты ангел, так что...       Он демонстративно игнорирует его.       — А потом, конечно же, у меня ежегодный благотворительный спектакль на Рождество.       — Конечно.       — А у тебя?       — У меня пресс-тур фильма, в котором я снимался в Праге.       — А, точно. Это один из тех длинных и нудных? Я имею в виду тур. — Нет ничего, чего бы Азирафель хотел меньше, чем совершать перелеты каждые два дня, чтобы отвечать на одни и те же три вопроса в разных городах.       — Боюсь, что да.       — Жаль. — Единственный проблеск надежды, который приходит ему в голову, — это то, что Кроули обожает наряжаться для своих выступлений и имеет привычку отправлять Азирафелю фотографии своих образов на одобрение, прежде чем люди Трэйси успеют выложить их в его соцсети (Азирафель научился создавать альбомы на телефоне специально для таких приятных случаев). — Когда ты вернешься?       — Кажется, ближе к Рождеству. Надеюсь, успею на спектакль.       Кто-то выкрикивает имя Кроули, и они оба оборачиваются, чтобы увидеть, как его актеры и остальные, работавшие над «Гамлетом», собрались для общего фото.       — Твои товарищи-актеры ждут, — поддразнивает его Азирафель с теплой улыбкой.       — Обожаю, когда ты так поворачиваешь нож в ране, — ворчит Кроули, но уже поднимается на ноги. — Не могу дождаться, когда это закончится.       Конечно, он лжет. Возможно, сейчас он испытывает облегчение, но Азирафель уверен, что в дальнейшем будет по этому скучать. Внезапно чувства, которые он годами лелеял, вспыхивают в его груди, и он не может удержаться от того, чтобы позвать его.       — Кроули?       — М-м?       — Я очень горжусь тобой, знаешь ли.       Щеки Кроули становятся пунцово-красными.       — Заткнись, — бормочет он, оставляя Азирафеля одного на диване, чтобы присоединиться к остальным.       Азирафель вздыхает, словно безнадежно влюбленный глупец, которым и является. Конечно, он мог бы что-то с этим поделать, но с тех пор, как подписал контракт на спин-офф «На острие бритвы», чувствует себя… ну, в каком-то смысле спокойнее. Потому что все его нереализованные желания, вся его тоска наконец-то обрели срок годности.       Теперь, когда он знает, что все изменится независимо от его действий, он может просто расслабиться и наслаждаться путешествием, не торопясь, чтобы избежать ужасных ошибок. Чтобы сделать это правильно, не рискуя их дружбой, которая по-прежнему остается самым ценным, что…       Кто-то садится рядом с ним, занимая свободное место Кроули на диване. На секунду Азирафель думает, что это Трэйси, но потом, присмотревшись, понимает, что женщина в бордовом — вовсе не менеджер Кроули.       Пронзительный взгляд незнакомки вызывает дрожь у него по спине, и он инстинктивно прижимает бокал к груди. Она сразу замечает его беспокойство и, судя по ее улыбке, ей это очень нравится, что в итоге приводит Азирафеля в чувство.       — Кто вы?       — Вы Эзра Фелл, да? — спрашивает она вместо ответа, и улыбка играет в уголках ее рубиново-красных губ.       Азирафель расправляет плечи, пытаясь оправиться от шока.       — У вас есть преимущество передо мной.       — Да, есть. — Ее улыбка становится шире и холоднее, когда она протягивает ему руку для пожатия, и он принимает ее, несмотря на ощущение свободного падения в животе. — Меня зовут Шакс. Я пишу для «Хроники девятого круга».       — Никогда о таком издании не слышал.       — Это блог.       — А, ну теперь все понятно, — с легким высокомерием замечает он.       — Я тоже была актрисой. Знала Эй Джея с тех времен, — добавляет она, кивая на Кроули, который слишком занят смехом вместе с коллегами, чтобы замечать происходящее. — Тогда, когда он еще был в фаворе у Люциана Морнингстара.       Ощущение падение превращается в холодный твердый узел. Возможно, сходство с Трэйси — не единственная причина, по которой эта женщина кажется такой знакомой.       — А.       — Я немного удивлена тем, что Кроули рискует уничтожением ради вас. Вы совсем не в его вкусе.       Азирафель тут же теряет контроль над выражением лица, потому что как она смеет?       — Я не понимаю, о чем вы говорите. — «И вы тоже», — он чудом сдерживает себя от добавления.       — Согласиться на эту постановку? — Она машет рукой вокруг. — Для такого, как он, это равносильно уничтожению. Да он же никогда не ходил на курсы драмы.       Азирафель пронзает ее взглядом, решив не удостаивать ее нелепые намеки ответом. Кроули настолько далек от уничтожения, насколько это вообще возможно. На самом деле, он преуспевает.       — И скажите на милость, какое отношение к этому имею я?       Она усмехается.       — Пожалуйста, только не говорите, что не заметили. — Зловещая пауза. — Он явно сделал это ради вас.       Это заявление застает Азирафеля врасплох, заставляя его покраснеть.       — Нет, это не так.       — Да ладно вам, Эзра. Кроули специализируется на том, чтобы опираться на предметы и вращать своими тощими бедрами, пока герой наконец его не убьет. Вот и все. Это все, что он привносит в ремесло.       — Вы глубоко ошибаетесь. — Что она вообще может знать об этом ремесле?       — Но он еще и очень хочет угодить, всегда хотел, — невозмутимо продолжает Шакс. — Я видела, как он вытворяет всякие странные штуки для Люка. Теперь он просто выступает перед другим хозяином.       Азирафель окидывает ее потрясенным взглядом. Она просто пытается вывести его из себя, может быть, вытянуть из него какую-нибудь информацию.       — Должен сказать, мне совершенно не нравится этот разговор.       Шакс, в свою очередь, выглядит совершенно равнодушной.       — Я наблюдала за вами всю ночь. Вы как будто довольно близки. — Она наклоняется к нему и почти заговорщически продолжает: — Знаете что? Где-то лет десять-пятнадцать назад я слышала, что вы с Кроули были парой. Тогда я не поверила. Такой дерзкий ублюдок, как он, с таким незапоминающимся непо-ребенком, как вы? Едва ли.       — Моя дорогая леди, позвольте вам сказать, вы настоящий образец грубости.       — А вы?       — Тот факт, что вы все еще здесь и разговариваете со мной, сам по себе доказательство моей вежливости.       — Нет, не это. — Она закатывает глаза, несомненно, раздраженная тем, что Азирафель только что испортил ее идеально отрепетированную злодейскую речь. — Я имела в виду, вы пара?       — Нет.       — Он очень на это надеется. Вы же это понимаете, правда?       Она насмехается над ним, это очевидно любому, но Азирафель мало что может сделать, чтобы подавить надежду, которая зарождается в нем в ответ. Но это не значит, что он доставит ей удовольствие, дав понять, что она задела его за живое.       — Извините, во всем этом есть смысл или?..       — Думаю, моим читателям будет интересно услышать о слезливой истории любви двух посредственных актеров среднего возраста…       — Простите? Кроули совсем не посредственный! — И в их истории любви нет ничего слезливого, спасибо большое.       Она улыбается, глядя на него так, словно только что поймала его на каком-то промахе.       — Интересно.       — Я бы попросил вас уйти. — С него хватит.       — В любом случае, я получила все, что нужно.       — Что, вы поняли, что вели себя неподобающе?       — Лучше, — она встает на ноги с ядовитой улыбкой. — Посмотрим, переживет ли ваша дружба сплетни, а?       — Что это значит?       — Загляните в «Хроники девятого круга» и узнаете.       — Поздравляю, леди, — кричит ей вслед расстроенный Азирафель. — Я не знал, что в реальной жизни можно завлекать людей кликбейтом!       Наверное, это слово употребляется не в таком контексте, думает Азирафель, но это неважно. Она уже ушла.