Эта трудная дорога к любви

В прошлом: Азирафель летит в Штаты, чтобы встретиться со своим любимым демоном. Дважды. В настоящее время: Кроули пытается отвлечься от объявления номинантов. К счастью, пресса предоставляет достаточно отвлечений (как и сам Азирафель). *** В прошлом — июль 2015 года       — Говорю же тебе, — не унимается Кроули, отчаянно жестикулируя. — Я был на одной вечеринке, конечно же, пьяный, и разговаривал с одним парнем об обсерватории Гриффита и о том, что это лучшее место в Лос-Анджелесе. И я ему прямо сказал, что если бы я писал сценарий для фильма, то все лучшие сцены снял бы здесь, просто чтобы получить разрешение и насладиться этим местом без всех этих тупых туристов. Он спрашивает, почему, и я отвечаю — ты должен мне поверить, ангел — буквально отвечаю: «Все просто: потому что я хочу прогуляться среди звезд».       — Очень поэтично, Кроули, — признается Азирафель, когда они наконец направляются к выходу из этой самой обсерватории.       Если быть честным с самим собой, ему с трудом удается скрыть, насколько очаровательна эта саркастичная жизнерадостность Кроули. Видите ли, до сегодняшнего дня он понятия не имел, что Кроули так интересуется звездами; с момента их прибытия он не переставал болтать, подробно объясняя все, что они видели, и продолжал делать это и во время лекции в планетарии, заслужив несколько гневных шиканий от других посетителей, пытавшихся слушать экскурсовода, которого Кроули считал «чертовски скучным».       Азирафель, чей интерес к звездам ограничивается красивыми отрывками из любимых книг, слушал увлеченно, не усваивая практически никакой информации, потому что думал только о том, что очень скучал по Кроули и мог бы слушать его речи сутки напролет, не уставая и не улавливая ни единого слова.       Он так наслаждался рассказами Кроули, что даже не особо возмущался из-за его темно-каштановых волос, которые он покрасил для сериала. Надо признать, что вживую они выглядят лучше, чем на экране ноутбука (да, он все-таки сдался и купил себе такой, чтобы они могли общаться по видеосвязи. Гаджет, конечно, отвратительный, но куда деваться?).       Они проходят мимо толпы туристов, загородивших вход, и выходят на улицу, где их мгновенно окутывает горячий влажный воздух, возвращая в настоящее.       Оглядывая парк, золотящийся в лучах вечернего солнца, Азирафель размышляет, сколько времени пройдет, прежде чем он наконец сдастся и снимет пиджак. Он готовился к теплой погоде, прежде чем приехать в Лос-Анджелес навестить Кроули, но не ожидал такой жары. Он так не привык ходить без пиджака и жилета.       «С тем же успехом можно быть голым», — раздраженно думает он, и не в первый раз.       — Заткнись, я был очень пьян, — продолжает Кроули, отмахиваясь от него, пока они идут по мощеной дорожке к парку. — Дело в том, что этот парень снимает фильм, который наверняка будет номинироваться на «Оскар», а я читаю сценарий, и знаешь что? — Он зацепляет куртку указательным пальцем и перекидывает через плечо.       Возможно, странно такое думать о друге, но Кроули сегодня выглядит просто восхитительно, словно кинозвезда 60-х — на нем винтажная полосатая трикотажная рубашка-поло, темно-зеленые брюки с высокой талией, более широкие, чем он обычно носит, и коричневые кожаные сапоги на каблуках, — так что мозг Азирафеля сейчас явно не в форме.       Сквозь туман, окутывающий его разум, он задумывается, не одет ли Кроули так в честь «Бунтаря без причины», которого специально показал Азирафелю перед посещением обсерватории. Он даже настоял на том, чтобы сфотографировать Азирафеля на фоне знака «Голливуд», а затем громко и долго жаловался, когда Азирафель согласился, только если они оба будут на снимке. (В конце концов Кроули дал себя уломать).       — Могу я получить хотя бы подсказку? — спрашивает Азирафель, потому что ответ может быть любым, и он не в состоянии его придумать. Кроули фыркает и достает солнечные очки.       — Нет, это был риторический вопрос. Я говорю: «Знаешь что?», а ты отвечаешь: «Что?», и я тебе говорю. Все просто.       Азирафель, чье выражение лица стало суровее после бессмысленного объяснения Кроули, укоризненно поджимает губы.       — Поучительно, — невозмутимо говорит он. — Продолжай.       — Знаешь что?       О, так они возвращаются к началу.       — Что? — подыгрывает он, выражением бровей показывая, насколько глупо, по его мнению, все это выглядит.       — Главные герои отправляются в планетарий, где они — представляешь? — начинают парить и танцевать в звездном небе! Этот мудак украл мою идею!       — Какая грубость. — Так определенно не принято поступать. — Ты ему об этом говорил?       Кроули пожимает плечами.       — Больше никогда его не видел.       — А как ты тогда прочитал сценарий? Прослушивался для фильма?       — Черт, нет. Трэйси заставила меня его прочитать, говорила, что есть потенциал. Это романтически-мюзикловая штука. Я бы лучше себе обе ноги прострелил.       Само собой, Лос-Анджелес не сделал Кроули менее драматичным, чем он был в Лондоне. Однако он более стильный, чем помнит Азирафель, или, по крайней мере, гораздо больше озабочен своей внешностью, чем обычно. Сегодняшний наряд смотрелся бы уместно на красной дорожке, а вчера днем, когда он приехал в аэропорт за Азирафелем, на нем был костюм-тройка. Сегодня утром он потратил не меньше тридцати минут на укладку волос, проклиная кастинг-директора, которая убедила его покраситься (Азирафель едва сдержался, чтобы не добавить немного проклятий от себя). Единственный плюс в том, что это делает Кроули менее узнаваемым: пока им удавалось гулять, не привлекая нежелательного внимания.       Все говорят, что Лос-Анджелес сильно меняет людей, и, проведя в нем чуть больше суток, Азирафель может с уверенностью сказать, что в этом есть доля правды. Одна только теплая погода делает его совершенно невыносимым (да и смена часовых поясов тоже не помогает).       — Я думал, нам нужно расширять свои горизонты, — замечает он, надеясь, что не слишком затянул с ответом после драматичного заявления Кроули.       — Ну да. Что насчет тебя? — Азирафель расправляет плечи и принимает невозмутимый вид.       — Я навожу справки через своего агента, — важно говорит он.       — Навожу справки, — беззвучно шепчет Кроули. К чести Азирафеля, он пытался объяснить Саре, что хотел бы пройти прослушивание на разные роли, проверить, правда ли то, что Кроули говорит о его съемках не в тех фильмах, но он всегда так нервничает и теряет дар речи, думая, не прячется ли Гэбриэл за стеной и не подслушивает ли его, что не уверен, что правильно донес свою мысль.       Но не волнуйтесь, он попытается снова, когда вернется в Лондон. Если только Гэбриэл не узнает, что Азирафель здесь, гуляет с человеком, которого он презирает, и не обвинит его в том, что он марает наследие Истгейтов.       Азирафель содрогается от этой мысли, следуя за Кроули к парковке, где они оставили спорткар, на котором он забрал его вчера.       — А что плохого в романтических фильмах? — спрашивает он, надеясь выбросить из головы все мысли о брате. — Я думал, тебе нравится играть щегольского героя. — Вроде бы именно так они и встретились.       — Это совсем не одно и то же. Одно дело боевик с романтическим подтекстом, а другое — фильм, где романтический сюжет и есть сам сюжет? Неа.       Азирафель искоса смотрит на него и тут же отвлекается на то, как зелень деревьев вокруг отражается в его темных очках.       — Почему?       Кроули пожимает плечами и поправляет очки на носу.       — У меня это не получается.       — Романтические фильмы?       — Ага. — Он собирается и дальше развивать эту тему, но что-то в напряженной позе Кроули заставляет его промолчать. Он вдруг отчетливо вспоминает их первую встречу, панику Кроули перед съемкой сцены поцелуя. Неужели это было нечто большее, чем просто минутная паника? И, судя по напряженной линии плеч, мысли Кроули приняли то же направление.       Но он молчит, а значит, и Азирафелю тоже не стоит ничего говорить.       Поэтому он снова прочищает горло и снимает пиджак, перекинув его через согнутую руку, чтобы не помять ткань.       — Не могу сказать, что у меня большой опыт в таких сценах. — Никто бы, глядя на него, не подумал, что он может стать частью любовной истории, если только эта история не разыгрывается ради смеха.       — Ты ничего не упускаешь, — быстро говорит Кроули. — Это просто странно, особенно когда попадаешь к паршивым режиссерам, которые думают, что у них нет времени на раскачку и что ты всего лишь марионетка в их руках.       При этих словах Азирафеля пробирает холодная дрожь, а лицо горит от стыда. Он почти уверен, что десять лет назад сказал Кроули, что ему вообще не следовало задавать режиссеру вопросы и что нужно согласиться с любой его просьбой. Тогда это звучало как правильный совет, но сейчас? В лучшем случае неуместно, в худшем — опасно.       — Звучит ужасно, — шепчет он чуть погодя, пытаясь справиться с комом в горле.       — Так и есть, — подтверждает Кроули, пиная камешек на тропинке. — И это я еще не видел самого ужасного, ведь я мужик и все такое. Снаружи этот город блестит, но стоит лишь немного поскрести позолоту, как гниль вылезает наружу.       «Возвращайся домой», — вертится на языке Азирафеля, но ему чудом удается промолчать. Это было бы эгоистично с его стороны.       — Но разве не становится лучше? — предлагает он вместо этого. — Я читал про координаторов интимных сцен.       — Наверное. Просто пока не нашел подходящий проект, чтобы самому проверить, правда это или нет. Трэйси пытается убедить меня попробоваться в том романтическом фэнтези-шоу с ангелами и демонами… посмотрим. — Кроули снова пожимает плечами и наконец поворачивается к Азирафелю, который не видит его глаз, но знает, что он смотрит на его голые предплечья, потому что у него развилось на этот счет шестое чувство. Кроули сделал то же самое, когда он снял пиджак сегодня утром. — Нгк.       Азирафель краснеет.       — Знаю. Рубашки с короткими рукавами не для меня, но…       — Ты хорошо выглядишь, — быстро обрывает его Кроули. — Необычно, но хорошо. — Похоже, жара наконец-то добралась и до него, потому что его щеки порозовели.       — О. — Азирафель не понимает, почему комплимент так его удивляет, но это так. — О, спасибо.       Кроули расплывается в ехидной улыбке.       — Приятно знать, что у тебя есть предплечья, как у всех нас.       — И ты только сейчас это понял? — Лучше поздно, чем никогда, как говорится.       — Кажется, я видел их в том пиратском фильме, в котором ты снимался несколько лет назад. Но, возможно, впервые вижу их вживую. — Он протягивает руку и щиплет Азирафеля за левое предплечье.       Азирафель вздрагивает от прикосновения, которое отзывается в его теле словно электрический разряд.       «Боже милостивый».       Как глупо.       — Ага, — продолжает Кроули с нарочитой небрежностью. — Они настоящие.       Азирафель качает головой, и улыбка медленно появляется на его губах, несмотря на то, что сердце трепещет в грудной клетке, как встревоженная птичка.       — Что мы будем делать дальше?       — А что написано в твоем путеводителе?       Азирафель фыркает, и удовольствие сменяется раздражением. «Только не снова!»       — Ты думаешь, что недостаточно уже дразнил меня моим путеводителем? — Он оставил его дома после того, как Кроули весь вчерашний день безостановочно шутил о том, что Азирафель якобы единственный человек в мире, который купил путеводитель перед поездкой в ​​Лос-Анджелес.       Кроули склоняет голову набок и дуется.       — О, я что, расстроил ангела?       — Ты меня никогда не расстраиваешь, — строго отвечает Азирафель, и как только слова слетают с его губ, он задумывается, бывает ли такая вещь, как чрезмерная искренность. — Просто очень раздражаешь.       — Ага, похоже на меня.       — И где ты собираешься вызвать у меня раздражение в следующий раз?       — Забронировал столик в «Нобу». Трэйси ужинает с нами, она хочет с тобой познакомиться.       Азирафель замирает.       — О.       — Какие-то проблемы?       — Нет-нет. Я с превеликим удовольствием предвкушаю наше знакомство. — Если бы не маленькая досадная деталь: они уже знакомы. На самом деле, они познакомились задолго до того, как Кроули узнал о ее существовании.       — Тебе не из-за чего нервничать.       — Я не нервничаю.       — Чем больше ты говоришь, как герой Джейн Остин, тем сильнее нервничаешь.       — Я не…       — Ты с превеликим удовольствием предвкушаешь ваше знакомство? — повторяет Кроули с максимально нелепым напыщенным выговором. Азирафель невольно замедляет шаг, чтобы взглянуть на него, и мысли в его голове внезапно замирают, позволяя лишь одной из них выйти на первый план и насладиться вниманием. Она выступает в абсолютной тишине его мозга, предлагая себя на рассмотрение Азирафелю.       Кроули, пожалуй, единственный человек в целом мире, способный заметить в нем эту особенность. И хотя тот факт, что кто-то столь хорошо его знает, не должен вызывать столь приятного ощущения, скорее пугать, ведь ведет к уязвимости и потенциальной опасности, тепло, разливающееся в животе Азирафеля, явно не согласно с подобными опасениями.       Это не просто приятно, это… ну. Как бы глупо это ни звучало, это заставляет его чувствовать себя более реальным.       — О боже, — еле выговаривает он, несмотря на смятение. — Ты просто невыносим.       Кроули разражается смехом, и это лучший звук, который Азирафель слышал за долгое время. Они возвращаются к машине — чудовищному черному спорткару, который кто-то вроде бы одолжил ему специально для этого случая — и направляются в Западный Голливуд. Дорога до ресторана занимает больше времени, чем можно было ожидать, но Кроули объясняет, что все это для того, чтобы избежать папарацци. Затем он включает радио, слушает пару куплетов первой попавшейся песни («Потому что ты словно ощущение дома, ты словно сбывшаяся мечта»), и снова выключает, бормоча пылкие жалобы, которые Азирафель не может разобрать.       Трэйси ждет их у черного входа в «Нобу». Бывшая учительница танцев Азирафеля в КАДИ одета в синее платье и лаймово-зеленую шаль, которая совершенно не сочетается с ее яркими рыжими волосами. Она сразу же оживляется, едва заметив их, и распахивает объятия, ее лицо сияет от неподдельного восторга.       — Привет, дорогие! — воркует она и тут же расцеловывает Кроули в обе щеки. Ее многочисленные ожерелья звенят, когда она отпускает его и подходит к Азирафелю.       — Моя дорогая леди, — говорит Азирафель, в то время как Трэйси начинает: — Азирафель, дорогой, давно…       Они замолкают и смотрят друг на друга широко раскрытыми глазами; руки Трэйси уже подняты для объятия.       «Вот черт». Им не положено знать друг друга.       К счастью, Трэйси проявляет недюжинную находчивость и быстро приходит в себя, обняв его и поцеловав в вихре шелков и цветочного аромата духов.       — Давно это было, когда я впервые подумала: «Было бы здорово с ним познакомиться!» — Она отстраняется и тут же начинает стирать с его лица следы помады. — Энтони вечно о тебе говорит!       Одного намека — обвинения — достаточно, чтобы отвлечь Кроули от того, что только что произошло.       — Ничего подобного! — выпаливает он, явно смущенный.       — Ну-ну, голубчик, тут нечего стыдиться. Азирафель такой… — Она быстро спохватывается. — Кажется. Азирафель кажется таким славным мальчиком.       Кроули взвизгивает, без сомнения, готовый опротестовать это определение, но Трэйси оказывается быстрее его и загоняет их внутрь, приветствуя персонал ресторана так, будто работает там десятилетиями.       Они едят и пьют, а между делом разговаривают, к большому расстройству Азирафеля. Он всегда считал себя хорошим актером, но притворяться у него получается ужасно. И чем больше он переживает, что Кроули узнает, что это он дал Трэйси его номер много лет назад, тем сильнее нервничает. Трэйси всегда готова вмешаться и сказать что-нибудь возмутительное, чтобы отвлечь внимание Кроули — и, возможно, в этом даже нет необходимости, потому что каждый раз, когда Азирафель поднимает взгляд на Кроули, тот смотрит на него с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег, вероятно, пораженный мастерством Азирафеля в обращении с палочками для еды (без лишней скромности, он действительно очень ловко с ними обращается — однажды ему сделал комплимент один суши-повар).       — Знаешь, так приятно видеть его с другом, — говорит Трэйси, доедая сашими из белой рыбы. — Он такой одинокий волк, наш Энтони.       Кроули фыркает и чуть не давится глотком вина.       — Вовсе нет!       — О, еще как, голубчик. — Она похлопывает его по руке, и он возмущенно отшатывается. — Я всегда стараюсь затащить его на вечеринки и все такое…       — Я хожу на все твои вечеринки, — ворчит он.       — Но ты не заводишь на них друзей.       — У меня полно друзей.       — У тебя есть только один друг, и он сидит прямо здесь, за этим столом.       Азирафель краснеет, словно это самое скандальное из предположений.       — Уверен, у него есть и другие друзья. — Он знает по опыту, что вполне можно довольствоваться и одним другом, но, возможно, Кроули другой. Когда они разговаривают по телефону, он постоянно хвастается той или иной вечеринкой, на которой был, и интересными людьми, которых там встретил, в основном «придурками» (его слова, не Азирафеля), но все равно интересными.       Итак, нет, у Азирафеля нет оснований полагать, что он лжет.       Правда, после своей неожиданной поездки в Лондон в прошлом году Кроули все чаще намекал, что, возможно, хочет, чтобы Азирафель его навестил. Когда это случилось в третий раз, Азирафель начал задаваться вопросом (и, если быть честным с самим собой, скорее беспокоиться), не из-за того ли, что он нечаянно выболтал что-то компрометирующее, будучи пьяным от коктейлей с блестками. Он мало что помнит из той ночи, но знает, что может стать довольно сентиментальным, когда слишком много выпьет. Оставалось надеяться, что Кроули не настоял на этом визите из-за того, что Азирафель сделал что-то неловкое, например, прямо сказал, что очень по нему скучает.       Даже если так и было, Кроули ничего не сказал. К тому же, именно это вы и делаете для друзей, верно? Находите время увидеться. Это совершенно нормально и вовсе не значит, что кто-то из них чувствует себя особенно одиноким. И если квартира Кроули — это минималистичный ад почти без мебели и вообще без личных вещей, это тоже ничего не значит.       «Верно?»       — Нет, — настаивает Трэйси, не обращая внимания на неловкость Кроули. — Но один хороший друг лучше сотни плохих, это уж точно.       — Конечно, спасибо за совет.       — Кто-нибудь пробовал лосося? — вмешивается Азирафель.       Когда они заканчивают, Трэйси отправляется расплачиваться (деньгами Кроули, как он тут же замечает), после чего целует их обоих и уходит с мужчиной с другого столика, с которым только что познакомилась по пути в туалет.       — Она очень, э-э, колоритная, — говорит Азирафель, направляясь к черному выходу.       — Она — просто ураган. Преподавала в КАДИ. Ее уволили, потому что узнали о ее прошлых занятиях. Она знает всех в городе и все их секреты.       — Слава богу, она на твоей стороне.       — Мда. — Кроули на секунду замолкает и переводит на него взгляд, нахмурившись. — А ты разве не учился в КАДИ?       Азирафель, который ждал этого вопроса с самого их прихода, быстро отвечает:       — Да, но мы не пересекались.       — Жаль, если так.       Они молча возвращаются к машине. С заходом солнца воздух наконец-то стал более прохладным. Их плечи пару раз соприкасаются, но никто не произносит ни слова.       Азирафель изо всех сил старается не зацикливаться на словах Трэйси за ужином, но в прохладном вечернем воздухе кусочки, которые он собирал с момента приезда в Лос-Анджелес, слились воедино помимо его воли. Пустая квартира, другая одежда, броский спорткар, окольные пути, которыми Кроули пытался пригласить его к себе, тусклое выражение его глаз, когда Азирафель ловит его на том, как он смотрит в никуда.       Кусочки медленно складываются в единое целое, и Азирафель не может сказать, что ему особенно нравится образ, который они рисуют. Желудок сжимается в тугой узел, и, не успев передумать, он спрашивает:       — Все в порядке, Кроули?       Тот усмехается и пожимает плечами.       — Конечно. А почему бы и нет?       — Не знаю. — Азирафель знает, как знает и то, что Кроули не очень хорошо воспримет все, что он скажет по этому поводу. Хоть они и общаются уже много лет, но почти никогда не затрагивают важные темы, а это… ну, это важно.       Поэтому он довольствуется следующим лучшему вариантом.       — Ты когда-нибудь вернешься домой?       Кроули неопределенно хмыкает.       — В Лос-Анджелесе творится основной движ.       «Но это не дом», — хочет сказать Азирафель. Он борется с собой какое-то время, но в конце концов решает, что не хочет портить настроение и рисковать всей поездкой. Они видят друг друга впервые за полтора года, и он хочет насладиться их встречей.       «В следующий раз», — обещает он себе. *** В настоящее время — март 2025 года       — Если верить «The Mirror», ты отчаянно тоскуешь по мне уже десять лет, — говорит Кроули, явно пытаясь шокировать Азирафеля и привлечь его внимание.       Он и представить себе не мог, что доживет до того дня, когда они пойдут на прогулку, во время которой ангел будет рассеянно натыкаться на вещи, людей, кусты и деревья, потому что не отрывает глаз от экрана смартфона. У него даже наушник вставлен ухо, тогда как второй аккуратно спрятан в складках клетчатого шарфа, и он уже как минимум пятнадцать минут не охал и не ахал ни над одним жалким цветком, что определенно вызывает беспокойство.       Именно он предложил съездить в Кью-Гарденс, чтобы скрыться от любопытных глаз (Кроули с удовольствием бы просто валялся в гостиной ангела), а теперь он даже не обращает внимания на окружающую обстановку.       Если подумать, это напоминает Кроули парня, с которым он встречался, когда ему было… сколько? Девятнадцать? Того, кто беззастенчиво слушал матчи «Арсенала» по радио каждый раз, когда они виделись в выходные. Учитывая, что речь идет об Азирафеле, сравнение просто невыносимо.       Но это же Азирафель, и его внимание привлек не футбол, а нечто гораздо более близкое ему по духу. Все дело в объявлении номинаций на премию «Лоуренса Оливье». Жаль, что Кроули отчаянно пытается не думать об этом. Он так старается, что почти уверен, что волшебным образом сотрет саму эту идею.       Дискомфорт, вспыхнувший внутри при одном лишь напоминании, заставляет его замереть где-то посреди Зимнего сада.       — Ты вообще слушаешь? — ворчит он, размахивая телефоном и указывая на нелепую статью, которую с упоением читал.       Азирафель тоже останавливается и наконец поднимает на него взгляд. Это стало бы победой, если бы он не был так явно раздражен.       — Зачем мне слушать эту чушь? Тосковать целое десятилетие! — фыркает он, словно одно лишь предположение его сильно раздражает (и нет, шипение, которое вы слышите, — это не желудок Кроули, падающий прямиком в ад). — Если бы они действительно проверили все факты, то знали бы, что прошло уже два десятилетия.       Желудок Кроули с рекордной скоростью возвращается на место.       — Чего? — Помимо щебетания птиц и шелеста ветра в деревьях он слышит странное жужжание в ушах, так что весьма вероятно, что у него сейчас серьезные проблемы со слухом. Азирафель, который снова утыкается в YouTube, фыркает.       — Если бы я действительно тосковал по тебе, то тосковал бы два десятилетия, а не одно, — весьма нетерпеливо поясняет он. — Вот вам и журналистская этика.       — А, да. Так логичнее. — На секунду ему показалось, что Азирафель говорит… но нет, он бы не выпалил это вот так во время случайной вторничной прогулки по Кью-Гарденс. Если у него вообще была причина это выпаливать. А у него ее нет. Очевидно. («Или есть?»). («Заткнись».)       — Могу я предложить тебе перестать читать эту чушь? — ехидно продолжает Азирафель. — Она даже не из забавных.       — Боюсь представить, что ты считаешь забавной статьей.       Кроули не придирчив, а потому делает скриншоты каждой из них (и хорошей, и плохой, и даже постыдной) и сохраняет в запароленной папке на телефоне, чтобы пролистывать, лежа в постели, и представить, что в этих статьях есть хотя бы крупица правды. На самом деле, это неплохо успокаивает (он явно едет крышей).       Ангел, не отрывая глаз от телефона, говорит:       — Та, где в прошлом месяце они использовали фотографию, где мы проходим мимо секс-шопа, и попытались намекнуть, что мы дарим друг другу подарки на День святого Валентина? У этого был потенциал. — Он презрительно поднимает обе брови. — Если уж выдумываете, то хотя бы постарайтесь и сделайте это по-настоящему вопиющей ложью.       — Потому что секс-игрушки не для тебя, держу пари. — «Вот это действительно безопасная тема для разговора, Кроули. Молодец. Что может пойти не так?» Скорее всего, ничего, ведь ангел — олицетворение невинности (пока не перестает быть таковым, но Кроули старается об этом не думать. К этому моменту все это не-думание окончательно завладело его разумом).       — Я этого не говорил.       — Что ты тогда имел в виду? — Иногда с Азирафелем очень сложно понять наверняка.       — Только то, что это упущенная возможность сказать, что… не знаю, что анонимный источник из нашего окружения сообщил им, что мы подумываем подарить друг другу секс-игрушку, вылепленную в форме наших собственных интимных частей.       Кроули чуть не давится, записав это в «Возмутительные заявления о сексе, которые Азирафель за все эти годы совершенно неожиданно ляпнул», и снова возвращается к статье, все еще пялящейся на него с телефона.       После первой статьи, написанной не кем иным, как этой чертовой Шакс в ее жалком маленьком блоге, публикующем ее бред («Неужели Эй Джей Кроули и Эзра Фелл застряли в самом странном ухаживании за всю историю?»), СМИ подхватили историю об их предполагаемом романе и о том, почему Кроули якобы решил сыграть Гамлета, и просто развили ее. Если быть точным, они все еще продолжают ее развивать.       Кроули спрашивали об этом во время пресс-тура в рамках рекламной компании боевика, выходящего в следующем месяце (того, что в Праге, и фильм заканчивается тем, что он не взрывается буквально — в кои-то веки), и Трэйси, а также Азирафель с Сарой, получали множество просьб прокомментировать ситуацию, но все они отказывались отвечать.       Не может же он признать, что они правы, правда? И если уж даже Шакс, из всех людей, это заметила, ну… пожалуй, лучше ему не опровергать слухи прямо.       Кроме того, Кроули подозревает, что кто-то из маркетингового отдела «На острие бритвы» каким-то образом их раздувает. Тизер-трейлер первого сезона должен выйти где-то в апреле, а спин-офф про Логана и Деклана будет анонсирован в июне, прямо перед началом съемок, так что это было бы логично. Немного шума не помешает.       Пока что им с Азирафелем пришлось отказаться от походов в Сент-Джеймсский парк, потому что вокруг квартиры Кроули в Мейфэре постоянно толпятся папарацци, готовые следовать за ним, куда бы он ни пошел. Азирафель говорит, что ему все равно, что он беспокоился об этом до выхода статьи Шакс, но больше нет, и что им не стоит менять свои привычки из-за них («Будь я проклят, если позволю себя запугать тому, кто пишет ихний, — саркастически заключил ангел, прежде чем разразиться тирадой о катастрофическом крахе журналистики).       Кроули не столь равнодушен.       Он ненавидит себя за это, но какая-то часть его ждала — и все еще ждет — когда же все изменится. Азирафель никак не показал, что его хоть как-то раздражают или беспокоят слухи об их связи (с чего бы ему это делать, ведь они теперь работают вместе?), но Кроули все равно беспокоится; противная сущность, что дремлет в его груди, готова вырваться на свободу при первой же возможности.       — Фанфикшн, — внезапно говорит Азирафель, вырывая Кроули из неприятных размышлений. — Вот от этого я вполне могу получить удовольствие.       «Могу я предложить тебе еще кое-что для получения удовольствия? Или, вернее, кое-кого по имени Энтони Джей Кроули. Я научу тебя тому, как этого добиться», — размышляет он, что совершенно нелепо, как и уже знакомая искра желания, вспыхивающая в нем в результате.       Он перестал притворяться, что это не оно, но, возможно, ошибается. Знание себя, в конце концов, не его сильная сторона. Может, дело не в желании, а, может, э-э, в запоре? Остается только надеяться.       В любом случае, он уже привык (вовсе нет). Не то чтобы это стало сложнее игнорировать или типа того (еще как стало).       Вместо этого он переспрашивает:       — Фанфикшн?       Азирафель, кажется, не замечает, как голос Кроули повышается в конце слова.       — Да, выдуманные истории о, ну, ты понимаешь… — Ангел слегка пожимает плечами и продолжает свой путь по тропинке, петляющей по Зимнему саду.       Несмотря на всю ерунду, затуманивающую его мозг, Кроули чувствует, что здесь есть что-то пикантное (слабость, которая относится не к нему), поэтому он ускоряет шаг, чтобы опередить Азирафеля, затем разворачивается и продолжает пятиться назад, засунув руки в карманы и не сводя глаз с ангела.       — Я знаю, что такое фанфикшн. — Он был в моде, когда он снимался в фильмах про «Вампирскую школу», давших старт его карьере. Он даже читал некоторые фанфики. Они тешат его самолюбие, хотя временами и немного пугают. — О чем?       Азирафель все еще утыкается в свой смартфон, но бледное мартовское солнце достаточно яркое, чтобы Кроули заметил, как румянец медленно заливает его щеки.       — О разных вещах, — уклончиво бормочет он.       — О разных вещах, — повторяет Кроули, довольный скрываемым за этими словами подтекстом. О, вот это здорово. Неужели Азирафель читал фанфики о них?       — Которые мы якобы делаем?       — Можно и так сказать.       — Например?       — Ну, знаешь… всякие вещи.       — Неприличные?       Азирафель бросает на него укоризненный взгляд.       — Если ты знаешь, что такое фанфикшн, как ты утверждаешь, то без труда догадаешься, о чем я говорю. — О, Кроули не нужен фанфикшн, чтобы представить себе подобное (очевидно, его воображение и так отлично справляется).       — Ты их читал?       — Нет, — без колебаний отвечает Азирафель. Затем, кажется, передумывает и добавляет: — Возможно, просматривал. Очень быстро, само собой. Просто чтобы держать руку на пульсе.       Кроули улыбается своей самой демонической улыбкой.       — Ты что, читал о том, как мы вытворяем всякие непотребства?       Как мило, по крайней мере, хоть каким-то их версиям перепадает. Сексуальная жизнь Кроули, безусловно, зашла в тупик с тех пор, как он вернулся в Великобританию (не то чтобы до этого она процветала), а Азирафель никогда даже не проявляет интереса к подобным вещам (если не считать его редких возмутительных замечаний, которые, по сути, ничего не доказывают). («Ведь так?»)       Азирафель теперь выглядит по-настоящему раздраженным, румянец на его щеках становится еще более ярким.       — Да. Ты там снимался в романтической комедии, если можешь в это поверить.       Кроули не в силах скрыть выражение ужаса на лице.       — В романтической комедии? — БДСМ и марафонский секс он еще готов принять, но романтическая комедия? Ни за что. — Я что, похож на того, кто снялся бы в романтической комедии?       — Это было довольно мило, — парирует Азирафель, хватаясь за возможность передать эстафету смущения обратно Кроули. — Не очень правдоподобно, но все равно мило.       — Я бы точно не согласился сниматься в романтической комедии. — А ему предлагали десятки таких ролей за эти годы.       — И ты был очень обаятелен, — добавляет Азирафель, словно сволочь, которой и является.       — Я и так обаятелен. — Ну, он может быть обаятельным. В основном, когда притворяется кем-то другим (на съемочной площадке и в реальной жизни), но иногда, если того действительно требует ситуация, он может и сам излучать обаяние.       Ангел на секунду отрывается от смартфона, чтобы окинуть Кроули медленным взглядом, от которого у того по коже пробегают мурашки с головы до ног. В последнее время он часто так делает.       — Да, дорогой, — говорит он, закончив свою оценку. — Так и есть.       — Не мог бы ты сказать это еще более снисходительным тоном? — Кроули разворачивается, вновь идя прямо и приноравливаясь к его шагам, чтобы Азирафель не смотрел ему в лицо. (Жару, который он чувствует на щеках, лучше бы быть вызванным этим жалким подобием солнца там, на небе). (Мечтать не вредно).       Азирафель и глазом не моргает, смотря на него с самодовольной улыбкой на губах.       — Мы оба знаем, что я, наверное, смог бы.       Кроули ворчит, засунув руки в карманы, словно пытается втиснуть в них все свое тело и, возможно, исчезнуть.       — А был такой фанфик, в котором меня номинировали на премию «Оливье»?       Выражение лица Азирафеля смягчается, и вот он уже смотрит на него с легкой теплой улыбкой.       — Насколько я знаю, нет. Я читал — то есть очень быстро просмотрел — один, в котором мы оба получаем «Оскары» в один и тот же вечер, а потом празднуем.       — Хочу ли я знать, как? (Конечно, хочет).       — С шампанским, устрицами и наручниками. Пушистыми.       У Кроули немного пересыхает во рту — другими словами, он даже не помнит, как ощущается слюна.       — Да?       — О да.       — На мне или на тебе? — От этого вопроса у него слегка кружится голова.       — На мне.       — По крайней мере, тут они правы, — слышит Кроули свой голос откуда-то очень издалека. Какого черта он несет? Он что, флиртует? Черт, прозвучало ужасно, значит, наверное, так и есть. Ничего хорошего из его уст не выходит, если он искренне пытается с кем-то флиртовать. Людей, которых он на самом деле не хочет соблазнять, он может очаровывать сколько угодно, но как только ему кто-то действительно дорог… ну…       (Погодите-ка. Он действительно пытается соблазнить Азирафеля? Черт, лучше бы ему этого не делать, это чертовски удручающе).       Ангел бросает на него еще один оценивающий взгляд.       — М-м.       — Что это значит?       — Ничего.       — Твои ничего никогда таковыми не являются. — Когда Азирафель ничего не говорит, он на самом деле мысленно пишет пятидесятистраничный трактат по теме их разговора.       — Мне просто любопытно.       — Не хочешь поделиться?       — Нам стоит дождаться выхода «На острие бритвы», прежде чем делать дальнейшие предположения, — говорит он с видом университетского профессора, читающего полную лекцию.       Кроули усмехается и так сильно пожимает плечами, что рискует вывихнуть плечо.       — Понятия не имею, о чем ты, — говорит он, а его мозг удобно превращается в официальный музей «Некоторые вещи могут быть разрушены только мной».       Там есть Азирафель, произносящий эту фразу во время читки, а также каждый дубль, снятый после этого во время съемок. Есть стеклянная витрина с костюмом, который был на ангеле в тот момент, и видеоэссе о том, как важно, чтобы его волосы выглядели как нимб, когда он произносит самую непристойную фразу, когда-либо произнесенную на телевидении (сильное преувеличение, но, эй, это его разум, он волен делать в нем все, что ему вздумается). В книжном магазине можно даже купить небольшие сувениры и открытки с изображением ЭКГ Кроули, которая взлетает до небес каждый раз, когда Азирафель произносит эту фразу.       — Дорогой мой, ты будешь так часто ходить в наручниках, что люди забудут, как ты выглядишь без них.       Кроули резко оборачивается, широко раскрыв глаза за солнечными очками.       — Кто ты вообще такой?       Азирафель улыбается, довольно поводя плечами, и снова смотрит на экран.       — Амнезия, — серьезно говорит он. — Вот еще один крупный троп фанфикшна.       — Сколько из них ты пролистал? «Пролистал он, конечно».       — Несколько.       — Несколько, — скептически повторяет он. Небось, распечатал их все, лично переплел в кожу и спрятал среди своих книг. Но почему Азирафель так поступил? Что ж, Кроули не хочет слишком углубляться в причины (ему, наверное, стоит вообще ни над чем не раздумывать).       Он уже готов произнести это вслух, просто чтобы подразнить его еще больше и уравновесить чашу весов, как вдруг раздается резкий ох, и Азирафель останавливается, свободной рукой хватая Кроули за руку.       — Ты это сделал, — говорит ангел с придыханием. А затем, чуть громче: — Ты действительно это сделал!       — Что сделал? Потерял память? — Ладно, он уже давно не ребенок, и его мозги никогда не были выдающимися, но кое-что он все еще помнит. К тому же, Азирафель не имеет права так радоваться перспективе потери памяти Кроули, сколько бы извращенных сценариев ни пришло ему на ум после прочтения фанфикшна.       Ангел сжимает его руку и хмуро смотрит на него в ошеломленном молчании, прежде чем снова обретает голос.       — Нет, глупый! Номинация на лучшую мужскую роль! Ты ее получил! — нетерпеливо объясняет он.       У Кроули отвисает челюсть.       — Я… я ее получил? — Его номинировали на премию «Оливье»? Он может отменить заказ на эту дешевую пластиковую копию, которую заказал только чтобы подразнить родителей?       — Смотри сам. — Улыбка Азирафеля в десять раз ярче солнца, сияющего сквозь бело-серые облака над ними, когда он подходит ближе, чтобы показать Кроули видео, остановленное на паузе в оглашении списка номинантов на «Лучшую мужскую роль». И, конечно же, второй снимок — это его фотография на сцене с надписью рядом: «Энтони Дж. Кроули — Гамлет — Театр «Олд Вик».       Его глупое сердце подскакивает и начинает колотиться о грудную клетку, внезапный жар обдает шею и лицо, отчего кружится голова. Он слегка покачивается в сторону плотного силуэта ангела перед собой.       — Ч-черт побери, — только и успевает он выдавить из себя, прежде чем заглядывает в радостно блестящие глаза Азирафеля.       Тело Кроули переживает что-то вроде сбоя.       Он не знает, как еще объяснить волну восторга, изнеможения и благодарности, которая захлестывает его, с удивительной эффективностью сметая все глупые мысли и заставляя закрыть глаза и склонить голову на плечо ангела, словно она вдруг стала весить тонну. Как будто он чувствует слишком много всего одновременно, и его организму остается только отключиться и перезагрузиться, чтобы не сломаться окончательно.       — Черт побери, — едва слышно повторяет он в плечо Азирафеля.       Дело в том, что он никогда не думал, что его рассмотрят как номинанта на серьезную награду, не говоря уже о постановке в Вест-Энде. У него, конечно, были амбиции. Некоторые могут сказать, что он отчаянно гнался за ними большую часть своей карьеры, не приближаясь к цели, пока наконец не начал осознавать, что, возможно, это просто никогда с ним не случится. Что он навсегда останется, в лучшем случае, одним из тех известных лиц, которых вы видите в коммерческих фильмах. Актером фастфуда, а не ресторана высокой кухни. И он с этим смирился.       В конце концов, что плохого в проходных блокбастерах? Что плохого в том, чтобы работать в шоу-бизнесе? Что, если его лучшая работа — это озвучка? Что плохого в том, чтобы играть ради игры, как всегда делал Азирафель, получая удовольствие от самого ремесла, а не от реакции и похвалы, которые он может получить?       Ничего. В этом нет ничего плохого.       Но Кроули не может отделаться от мысли, что в ту минуту, когда он перестал делать что-то для родителей (чтобы позлить их и показать, что он совсем не такой, как они, но все еще хорош в своем деле), для Люка (чтобы доказать ему, что он никогда не нуждался ни в нем, ни в его так называемой дружбе, чтобы проложить свой путь в этой индустрии), для всех, кто списал его со счетов после того, как его карьера в буквальном смысле сгорела в 2007 году (чтобы показать им, что его невозможно сломить, что ему совершенно все равно, что о нем думают), — в ту минуту, когда он перестал все это делать, все изменилось.       Нет, погодите. Это ведь тоже не вся правда, верно? Он не до конца честен с собой (а когда он вообще бывает честен?).       Следы этой старой логики прослеживаются в причинах, по которым он решил сыграть Гамлета, в том, почему он так активно добивался этой роли. Черт возьми, он отправил кастинг-директору чертово письмо, фактически умоляя его, и если эта крупица информации не преследует его во сне, то лишь потому, что Трэйси неоднократно обещала унести эту тайну с собой в могилу.       Так что нет, он не может этого отрицать. Как и не может сказать, что сделал это ради себя — по крайней мере, не полностью.       Правда в том, что Шакс права: Кроули действительно сделал это ради Азирафеля. Чтобы показать ему, что он был прав, увидев в нем то, чего никто другой не видел, даже он сам. Он хотел сделать что-то, что действительно понравится ангелу, что-то, что по-настоящему понравится ему, и не только потому, что в этом участвовал Кроули.       Он сделал это ради Азирафеля, потому что ангел всегда верил в него, видел в нем хорошее, даже когда у него не было причин для этого, даже когда они едва знали друг друга.       Он сделал это ради Азирафеля, потому что любит его так сильно, что может взорваться, если будет думать об этом слишком долго и упорно. И он ненавидит это чувство, потому что оно делает его мягким, сентиментальным и безрассудным, но также и любит, потому что оно заставляет его быть самим собой, с чем Кроули до сих пор нелегко смириться. Слишком уж он привык притворяться, будучи актером.       И вот он прижимается лбом к плечу Азирафеля, осторожно обнимает ангела за талию, хватается за его пальто сзади и держится изо всех сил, стараясь не слишком зацикливаться на покалывании в глазах и тяжелом дыхании. Азирафель не спрашивает, что на него нашло, не отстраняется, даже не пытается задавать вопросы. Он просто кладет смартфон в карман, снимает наушник и обнимает Кроули, беря на себя большую часть работы по поддержанию его в вертикальном положении, когда его дрожащие ноги уже не слушаются.       — И вправду черт побери, — шепчет ангел ему на ухо, и ругательство звучит в его устах невероятно чопорно и нежно. Он крепко обнимает Кроули, медленно и успокаивающе выписывая круги по его спине.       Телефон Кроули начинает звонить — наверное, Трэйси хочет поздравить его с номинацией, — но он не желает ослаблять объятий. Никогда. Сотрудникам сада придется прийти и оторвать его от Азирафеля, если они хотят закрыться вовремя.       — П-прости, — бормочет он через некоторое время после того, как телефон звонит в третий раз.       — Все в порядке, — успокаивает его Азирафель. — Я не против.       Кроули фыркает, пытаясь изобразить недовольство, но в итоге корчит скорее плаксивое выражение.       — Еще бы.       — В каком смысле?       — Ангел, в конце концов. — Должно быть, он сделал что-то правильно в одной из своих прошлых жизней, чтобы заслужить его как лучшего друга в этой.       — Что ж, ты отлично справился. Давно пора кому-нибудь это признать.       — Помимо тебя, ты имеешь в виду. — И Трэйс тоже, не стоит ее забывать.       Азирафель хмыкает.       — Помимо меня, — признает он, снова сжимая его руку. — Но не могут же они все быть такими же, как я, правда?       А вот и он — сволочь, которую он знает и любит.       Так что в итоге Кроули смеется, уткнувшись лицом в плечо Азирафеля, едва различая шаги и шепот людей вокруг. Справедливости ради, ему все равно. Азирафель гладит его по голове, его номинировали на премию «Оливье», и в этом мире наконец-то все хорошо. Остальным остается только смириться.       — Боюсь, до конца выходных выйдет еще больше фанфиков, — задумчиво замечает Азирафель через некоторое время.       — Они нас фотографируют?       — Да, и думают, что делают это очень скрытно. Они будут в тренде в этом приложении Read-It.       — Оно называется Reddit.       — Без разницы.       — Тебя это беспокоит?       — Связь с самым обаятельным актером, номинированным на премию «Оливье», за всю историю? — язвительно спрашивает Азирафель. — С чего бы?       — Ненавижу тебя.       — Я тоже тебя люблю, Кроули.       Кроули издает удивленный, возмущенный писк в ответ, чувствуя, как его внутренности неустанно скользят, скручиваются и переплетаются. Судя по его ощущениям, они могли бы выстроиться в форме сердца. Или, может быть, двух сердец, сцепленных друг с другом.       Только Азирафель может лишь усугубить ситуацию, небрежно признавшись ему в любви (уже второй раз. В первый раз Кроули, возможно, немного прослезился, хотя он предпочел бы разбить голову вон о ту березу, чем признаться в этом).       Они стоят неподвижно, держась друг за друга у всех на виду, пока Кроули наконец не решает, что хочет покинуть сад, сохранив хотя бы крупицу достоинства. Он медленно высвобождается из объятий, затем распрямляет плечи, прежде чем снова сутулиться, как обычно, одной рукой поправляя волосы, а другую уже запуская в передний карман черных джинсов.       — В общем, — протягивает он, словно в случившемся не было ничего особенного. — Ты что-нибудь делаешь в воскресенье…       — Шестого апреля, — заканчивает за него Азирафель. — Думаю, мне придется сесть перед своим старым верным телевизором и…       Кроули тут же его перебивает.       — Черта с два. Ты идешь со мной.       — С тобой?       — Да, на церемонию же можно привести спутника, верно? Так что ты идешь со мной. — Как он, к сожалению, усвоил на горьком опыте, такие события нужно переживать вместе.       Азирафель моргает, не скрывая ни удивления, ни румянца, растекающегося по его округлым щекам и затмевающего все окружающие их растения.       — Мы будем смотреться как пара.       — Нет. Мы будем смотреться как… — Он пытается придумать примеры тех, что ходит парами. Учитывая, что первый вариант — полная хрень, ему, пожалуй, стоит сменить тактику. — Команда. Группа. Группа из нас двоих. — Нет ничего более несущественного, чем пара, которая представляет собой совершенно иное понятие.       Азирафель терзает нижнюю губу между большим и указательным пальцами.       — Ты уверен? Пойдут слухи.       — И, наверное, люди напишут больше фанфиков, которые ты сможешь прочитать. — Азирафель открывает рот, чтобы возразить. — Извини, пролистать, — быстро поправляется Кроули. — Слухи уже ходят. Давай дадим им тему для разговоров.       — Ну, если ты уверен, то, конечно.       Кроули позволяет взгляду блуждать по лицу Азирафеля, выискивая малейшие следы сомнения или страха, этот пустой взгляд, который до сих пор иногда преследует его во сне, но не может найти ничего подобного. Только тепло, нежность и лучезарное счастье.       — А ты? Уверен, я имею в виду? — Не помешает спросить.       — Да.       — Уверен, что уверен?       Азирафель закатывает глаза.       — Вполне. Будет забавно посмотреть, что напишет пресса.       — Тогда заметано. — Звучит так заманчиво, что на какое-то время (ну, чуть дольше, чем на какое-то время) номинация даже перестает быть главным событием утра. Кроули быстро отгоняет эту мысль и наконец продолжает свой путь по тропинке.       — Позволь мне искусить тебя обедом.       Азирафель удивленно хмыкает, а значит, он совсем забыл о времени.       — Не смогу устоять, мой дорогой. *** В прошлом — октябрь 2016 года       Кроули бросает взгляд на Азирафеля и тут же запрокидывает голову с театральным фырканьем.       — Прекрати.       — Но…       — Нет.       — Это несправедливо. — Азирафель изо всех сил старается сделать глаза как можно больше и круглее, но так чтобы они не совсем уж вылезли из орбит, но на этот раз не срабатывает. Чтобы надавить на жалость он даже пытается заставить дрожать подбородок — ничего слишком очевидного, скорее, тонкий намек.       Но все это напрасно. Кроули просто не двигается с места.       — Несправедливо то, что ты приглашаешь меня посмотреть, как мой отец красуется на Бродвее.       — Но мы уже здесь, — настаивает Азирафель, указывая на афишу «Короля Лира» рядом со входом в театр «Бэрримор».       Кроули приехал в Нью-Йорк, чтобы встретиться с отцом во время одной из редких поездок Сэмюэля Кроли за границу, чтобы старик мог передать то, что покойная тетя оставила Кроули в завещании. Некоторые, возможно, даже сказали бы, что сама вселенная велит им пойти на постановку (под «некоторыми» подразумевается, конечно же, Азирафель).       — Билеты еще есть, и спектакль начнется через час. Мы могли бы перекусить, а потом вернуться и…       — Нет.       — Но…       — Никаких «но», — ворчит Кроули. — Ненавижу гребаного Шекспира, особенно мрачные его пьесы. И своего отца.       Азирафель возмущенно ощетинивается.       — Не говори так!       — Почему? Потому что он мой отец? — резко отвечает он с нажимом на слово «отец».       — Нет, потому что это Шекспир, — возмущенно поясняет Азирафель. — Неужели ты никогда не мечтал сыграть в одной из его пьес? — Сам Азирафель мечтал сыграть в каждой из них — у него уже шесть (четыре комедии, одна историческая постановка и трагедия).       — Ты когда-нибудь мечтал о том, чтобы висеть вниз головой с прибитыми к стене большими пальцами ног, пока тебя забивают до смерти шипастой булавой?       Азирафель в ужасе таращится на него.       — Как ты можешь так говорить?       — Потому что для меня это то же самое, — удрученно отвечает он. — Ноги моей никогда не будет в театре.       Он перехватывает суровый взгляд Азирафеля.       — Сегодняшний день не в счет. Я пойду туда, заберу то, что отец должен мне передать, и уйду. Надеюсь, это не новые комплексы из-за папочки и мамочкой. У меня их и так столько, что я не знаю, что с ними делать.       Это успокаивает негодование Азирафеля. Возможно, с его стороны было неразумно настаивать на том, чтобы они пошли посмотреть «Короля Лира» с мистером Кроли, учитывая неприязнь между Кроули и его родителями. Тем не менее, обидно быть в Нью-Йорке и не попасть на бродвейскую пьесу. Если бы только Кроули не избегал театра как чумы…       Азирафель вздыхает и решает сдаться, хотя у него есть неопровержимые доказательства как минимум одного случая, когда Кроули действительно ступал в театр.       Вместо того, чтобы признать полное поражение, он расправляет плечи и теребит край жилета.       — Я же, с другой стороны, думаю, тебе стоит попробовать развиваться в этом направлении. — Во-первых, это даст Кроули повод вернуться в Лондон и остаться там на некоторое время. — Можешь ли ты называть себя британским актером, если никогда не играл Шекспира?       — Я британец и актер, не понимаю, к чему ты клонишь.       — О, а я думаю, что понимаешь. — И, что удивительнее всего, Азирафель с трудом сопротивляется желанию дернуть Кроули за длинные рыжие локоны просто из злости. Даже восьмилетний Азирафель не был таким мелочным.       — Может, меня удастся уговорить сняться в фильме о Макбете, — бормочет Кроули. — Было бы здорово вернуться в Шотландию ненадолго, а мои родители ужасно раздражаются от экранизаций Шекспира. А «Макбет»? Они бы восприняли это как личное оскорбление.       — И они правы, — шепчет себе под нос Азирафель. Он видел «Макбета» в постановке Кроли в Вест-Энде в 1995 году не меньше трех раз. Определение «шедевр» даже близко не описывает увиденное.       — Или я сыграю самого Шекспира, когда снимут фильм о его секс-похождениях, — продолжает Кроули. — Вот это было бы интересно.       Азирафель морщит нос.       — Разве не об этом «Влюбленный Шекспир»?       — Нет, — твердо отвечает Кроули, глядя на вход в театр так, словно он нанес ему личное оскорбление. На долю секунды его силуэт вырисовывается на фоне подсвеченного постера позади него, а их с отцом профили оказываются рядом. Наверное, сейчас неподходящий момент, чтобы говорить Кроули, как они похожи, хотя Азирафель почти уверен, что у Сэмюэла Кроли никогда не было таких роскошных волос. — Но если кто-нибудь решит снять «Похотливого Шекспира», я, конечно же, вернусь в Лондон и сыграю этого чертового барда.       Чего Азирафелю не стоит делать: дергать Кроули за волосы.       Чего Азирафелю определенно не стоит делать: представлять, как Кроули соблазняет всех направо и налево в Лондоне XVI века, одновременно сочиняя любимые пьесы Азирафеля — от этого он, возможно, никогда не оправится. На самом деле, одной лишь этой полусформировавшейся мысли достаточно, чтобы пробудить в его нижней части тела нечто опасное. Реакцию, которую, когда дело касается Кроули, Азирафель умудрялся сдерживать до сих пор и планирует сдерживать в обозримом будущем.       Герметичные отсеки его разума — вот секрет любых успешных отношений для Азирафеля. И тот отсек, где хранятся все неуместные мысли о Кроули, тщательно запечатан и открывается только тогда, когда Азирафель чувствует себя одиноким и особенно подавленным. Или счастливым. Или скучающим. Или пьяным. Или… ну, ладно, вы поняли.       — Какая возмутительная идея. Тебе даже не нравится сниматься в постельных сценах!       — Ха, но я бы снялся в тысяче, если бы это шокировало моих родителей, барда и тебя.       — Как по-взрослому.       — Только лучшее для пыльного старины Билла.       — Так нельзя говорить о величайшем драматурге всех времен, — ворчит Азирафель, обращаясь скорее к себе, чем к Кроули, который снова начинает пыхтеть и хрипеть, как сломанный чайник.       — Черт возьми, даже не начинай.       — Авторе лучшей в своем роде пьесы.       — Дай угадаю…       — «Гамлета».       — Единственное, на что годен «Гамлет», — это на оценку мегаломании актера. Нужно быть сумасшедшим, чтобы подписаться на что-то с таким количеством реплик.       — Некоторые сказали бы амбициозным.       Кроули пронзает его острым взглядом.       — Мои амбиции в другом.       — В чем ты сейчас снимаешься?       — Давай, насмехайся над плачевным состоянием моей карьеры.       — О нет, мне даже нравятся длинные волосы.       На самом деле, он старается не пялиться на них с того самого момента, как они встретились утром у отеля Азирафеля на Манхэттене, но это нелегко, когда твой друг щеголяет длинными волнистыми рыжими волосами (нарощенными, как поспешил уточнить Кроули).       — Я играю демона, — замечает Кроули. Опять. — Гребаные пересъемки.       — Должно быть, я что-то упустил, потому что ты и в реальной жизни демон, и у тебя никогда не было таких длинных волос.       — Должен выглядеть андрогинно, не так ли? — Что ж, он действительно похож на принцессу, но Азирафель слишком дорожит их дружбой, чтобы произнести это вслух. — Демоны когда-то были ангелами, а ангелы бесполы, значит, и демоны бесполы.       Азирафель охает с притворным сочувствием.       — Ох, боже мой. Как ты вообще справишься?       Кроули стонет.       — Это только мне так кажется, или этот часовой пояс делает тебя еще более стервозным, чем обычно?       — Это только тебе так кажется.       — Да, неправильно начал предложение.       — И прошу прощения, но я просто прелесть.       — Ладно. Это спорное утверждение.       — Как угодно, если желаешь тратить свое время на споры…       Несмотря на раздражение, Кроули невольно усмехается.       — Сволочь.       Уголки губ Азирафеля невольно ползут вверх.       — Ты выглядишь довольно симпатично.       — Достаточно симпатично, чтобы ангел влюбился в меня? — спрашивает Кроули с достойным восхищения самообладанием… которое тут же исчезает, как только он замечает недоумение на лице Азирафеля и, как следствие, то, на что только что невольно намекнул. — Это сюжет шоу, — спешит пояснить он, что никак не помогает остановить ударный концерт, в данный момент раздающийся в груди Азирафеля. — И не основной, а всего лишь побочный. Я больше не подхожу на главные роли, так что…       — К-конечно. — О чем еще он мог говорить? Абсолютно ни о чем, вот что. — Естественно.       Кроули прочищает горло и машет рукой, отгоняя остатки разговора, словно неприятный запах.       — Во сколько завтра прослушивание?       — В восемь.       — Фу, так рано.       — Тебе не обязательно идти со мной.       — Заткнись. — Что примерно означает: «Конечно, я пойду, болтливый ты идиот. Разве не в этом весь смысл встречи в Нью-Йорке?» — Ты практиковался в фокусах?       Азирафель знает, что Кроули спрашивает, просто чтобы отвлечься от обсуждения любви между ангелами и демонами, но все равно благодарен. К тому же, это дает ему повод блеснуть магическими трюками, которым он научился для завтрашнего прослушивания, когда попытается получить роль в предстоящей исторической драме о двух фокусниках, сражающихся друг с другом в Нью-Йорке перед Первой мировой войной.       Шансы невысоки, да и его американский акцент оставляет желать лучшего, но как только Сара прислала ему сценарий, он сразу же увлекся магией и решил, что не помешает попробовать. Более того, он получал огромное удовольствие от процесса исследования, даже посетил лучший в Лондоне магазин для профессиональных фокусников, где ему помог очень услужливый продавец, который явно заметил серьезность увлечения Азирафеля ремеслом.       Так что да, он практиковался, хотя в глубине души тайно надеется, что не получит роль. Что скажет Гэбриэл, если ему придется переехать в Штаты на несколько месяцев? Брат даже не знает, что он здесь, и, уклонившись от двух последних работ, которые тот ему выделил (двух священников подряд!), Азирафель понимает, что Гэбриэл начинает беспокоиться.       Если он узнает о его побеге в Нью-Йорк, это лишь откроет ящик Пандоры, чего Азирафель отчаянно желает избежать.       Эта мысль зажигает в его груди искру тревоги, которая быстро гаснет, когда он выхватывает свой верный фартинг и начинает размахивать им перед лицом Кроули, которое, кстати, искажено в выражении, которое Азирафель назвал бы испуганным восхищением.       — Что ты делаешь?       — Я собираюсь удивить и сбить тебя с толку своими фокусами и ловкостью рук, само собой.       — Само собой, — сухо повторяет Кроули, но в его голосе слышится нотка беспокойства.       Азирафель продолжает чертить в воздухе между ними невидимые узоры, демонстративно держа монету. Затем он сжимает кулак, дует на него и раскрывает ладонь в доказательство того, что монета исчезла. И, надо отдать ему должное, она исчезла… пока не звякнула о тротуар.       Кроули не может скрыть своего презрения, но Азирафель просто в восторге.       — О, на этот раз почти получилось! — радостно взвизгивает он, но тут же подхватывает фартинг и с нелепым «о-о» снова материализует его за ухом Кроули. — И что тут у нас?       Кроули выглядит так, будто подвергает сомнению все свое существование, и даже больше.       — Поверь, я сам задаюсь этим вопросом.       Его ворчливость только подстегивает Азирафеля.       — Похоже, среди нас скептик, ребята.       — Ребята?       — Я пытаюсь использовать гендерно-нейтральные термины, Кроули, пожалуйста, постарайся не отставать.       — Мне это явно не по зубам.       — Ты скучный.       — Скучный?       Кто-то прочищает горло позади них. Они оба оборачиваются и видят Сэмюэля Кроли, морщащего лицо в презрительной гримасе. Седые волосы до плеч и длинная борода в тон не смягчают его резких угловатых черт, то же самое можно сказать и о длинном темно-сером пальто. Глаза у него точь-в-точь как у Кроули, только тусклее и холоднее.       Проще говоря, он выглядит каким угодно, но не дружелюбным. И все же, столкнувшись с одним из своих кумиров, которого он видел на сцене бесчисленное количество раз, Азирафель чувствует слабость в коленях.       — Энтони, — единственное, что произносит мистер Кроли хриплым голосом, не скрывая ни своего презрения, ни того факта, что он очень спешит.       Спина Кроули резко выпрямляется, и все следы веселья исчезают без следа, чего не мог бы достичь даже самый опытный фокусник.       — Отец.       Мистер Кроли хмыкает в ответ.       — Давай потор…       — Это Азирафель, — перебивает его Кроули, указывая на Азирафеля рядом с собой. — Он твой большой поклонник. Не так ли, ангел?       Азирафель кивает прежде, чем его мозг уловливает суть разговора, безнадежно ошеломленный.       — Для меня большая честь познакомиться с вами. — Он улыбается и протягивает руку мистеру Кроли для пожатия, что тот и делает, хотя и неохотно.       Когда он отстраняется, Азирафель смотрит на свою руку, гадая, все ли с ней в порядке.       Мистер Кроли, со своей стороны, уже переключился на сына. Каждый его взгляд — словно безмолвный упрек.       — Ты привел сюда одного из своих любовников?       И если раньше Азирафель думал, что у него подгибаются колени, то теперь уверен, что вот-вот упадет. Если и нет, то лишь из-за презрения, которое он легко уловил в этом слове.       — Азирафель — мой друг, — уточняет Кроули, и на миг Азирафель видит в нем того Кроули, которого встретил у «Доминиона» много лет назад — холодного, резкого и безжалостного. — Он тоже актер.       — О? — Мистер Кроли бросает на него еще один взгляд, вероятно, пытаясь оценить его профессиональную состоятельность. — Какой?       Азирафель, не понявший вопроса, просто отвечает:       — Хороший?       Кроули фыркает, в то время как мистер Кроли выглядит совсем не впечатленным ответом.       — Какая у вас фамилия?       Внезапно мысли о Гэбриэле заполняют голову Азирафеля. Что, если брат знает мистера Кроли? Что, если у них есть общие знакомые или они вращаются в одних и тех же кругах? Что, если весть о присутствии Азирафеля в Нью-Йорке каким-то образом дойдет до брата?       Нет, он не может рисковать, не сейчас, когда начинает постепенно освобождаться из его крепкой хватки. Поэтому он снова натягивает на лицо вежливую улыбку и говорит:       — Просто Азирафель.       — Просто Азирафель, — скептически повторяет мистер Кроли, и раздражение быстро сменяется скукой. Какое бы внимание он ни решил ему уделить, оно уже перенаправляется в другое русло.       — Он — настоящая дива с одним лишь именем. Как Мадонна, — предлагает Кроули с совершенно серьезным видом. — Или Принс.       Похоже, это выбивает его отца из колеи.       — Ладно. — Судя по сжатым челюстям, с него хватит.       Мистер Кроли роется во внутреннем кармане пальто, прежде чем протянуть Кроули небольшой коричневый конверт.       — Тетя Лили оставила тебе свою развалюху.       Лицо Кроули неожиданно расплывается в улыбке, когда он берет посылку из рук отца.       — Она оставила мне «Бентли»?       Мистер Кроли явно не в восторге.       — Похоже на то. — Он смотрит на часы. — Мне пора идти. Ты останешься посмотреть спектакль?       Формально, это обычный вопрос отца к сыну. Некоторые даже могут сказать, что отец таким образом выражает желание поделиться чем-то с этим самым сыном. Только не нужно уметь читать мысли, чтобы понять, что за этим вопросом нет никакой нежности. Это лишь резкие, холодные слова, пропитанные презрением и обидой.       Кто знает, как они дошли до этого, гадает Азирафель, что подтолкнуло Кроули добавить эту единственную гласную к своей фамилии, чтобы дистанцироваться от родителей. Такое незначительное, несущественное изменение — уже само по себе насмешливый жест.       Семья — щекотливая тема для них обоих, поэтому они никогда толком не обсуждают ее. По крайней мере, не говорят об этом как следует. И это правда, что Азирафель и члены его семьи тоже не испытывают друг к другу никакой любви, но какие бы чувства сейчас ни исходили от Сэмюэла Кроли, ему никогда не приходилось иметь с ними дело.       «Или, может быть… — предполагает голос в его голове, — все просто по-другому, когда видишь, как это происходит с кем-то другим».       Эта мысль заставляет его задуматься, но у него нет времени, чтобы как следует ее обдумать.       — Нет, у нас уже есть планы, — шипит в ответ Кроули.       Мистер Кроли рассеянно кивает и исчезает за позолоченными дверями театра «Бэрримор».       Вокруг них воцаряется тишина (если не считать городского шума, болтовни прохожих и раскатов грома в небе).       — Ну, — неловко начинает Азирафель чуть погодя. — Он кажется… — «Очень грубым? Угрюмым? Похожим на сварливого старика?» — Воплощением Короля Лира, — вот что он выбирает, поскольку он выглядел поистине царственным, и это единственный комплимент, который приходит ему в голову.       — Мда, — говорит Кроули, кладя коричневый конверт в карман, ни словом о нем не обмолвившись.       Азирафель вздыхает, толком не понимая, что только что увидел. Он знает только, что не прочь провести рукой по волосам Кроули и сказать ему, что все будет хорошо.       Это, конечно, исключено, и было бы совершенно неуместно.       — Итак, — Азирафель прочищает горло и пытается восстановить хоть какое-то подобие внутреннего равновесия, — чего ты сейчас хочешь?       — Алкоголь, — без колебаний отвечает Кроули. — Огромное количество алкоголя.