Эта трудная дорога к любви

В настоящее время: Азирафель с Кроули вместе присутствуют на церемонии вручения премии «Лоуренса Оливье» 2025 года, но не волнуйтесь, они совсем не похожи на пару. В прошлом: Кроули вернулся в Великобританию, чтобы присутствовать на церемонии вручения премии БАФТА 2017 года. Он волнуется и хочет увидеть только одно дружеское лицо… *** В настоящее время — апрель 2025 г.       Азирафель аккуратно завязывает галстук-бабочку, когда на прикроватной тумбочке вибрирует телефон. Он бросает взгляд на уведомление, закатывает глаза, а затем снова отворачивается, чтобы рассмотреть себя в большом зеркале.       В этот прекрасный вечер он выглядит весьма щегольски, если можно так выразиться. Костюм-тройка ледяного серого цвета облегает его фигуру во всех нужных местах (а это, конечно, все места, спасибо большое), создавая легкий контраст с лилейно-белой рубашкой и галстуком-бабочкой в ​​тон. Возможно, это его любимый костюм за почти сорок пять лет жизни, и все благодаря украшениям, спускающимся по плечам и спине.       На первый взгляд, это похоже на хаотичный узор из страз, на скопление блестящих завитков, но при ближайшем рассмотрении легко различить очертания двух ангельских крыльев. И хотя Азирафель не сможет оценить это по достоинству, потому что украшения почти полностью у него на спине, все остальные смогут, и когда он говорит «все остальные», то имеет в виду…       Телефон снова вибрирует.       — В самом деле! — фыркает он, поднимая дурацкий гаджет с тумбочки, и нажимает на последнее уведомление, после чего появляется целая вереница сообщений.       Кроули       Сегодня, 15:14       Кроули: готов?       Кроули: ангел у нас мало времени       Кроули: пожалуйста водитель чертовски скучный       Кроули: он говорит о футболе       Кроули: ангел       Кроули: ангел       Кроули: ангел ангелангелангел       Своеобразная смесь раздражения и нежности, которая всегда у него ассоциируется с Кроули, и только с ним, сжимает грудь Азирафеля. Этот человек может быть очень настойчивым и раздражающим, когда захочет. И он действительно этого хочет. Часто.       Кроули       Сегодня, 15:15       Азирафель: Терпение — добродетель сильных.       Кроули: кто сказал что я сильный       Кроули: я слаб       Кроули: веточки вместо рук       Азирафель: Я думаю, эта фраза относится к метафорической силе.       Кроули: моя метафорическая сила еще хуже чем буквальная       Азирафель: Почему я не удивлен?       Кроули: потому что ты у нас непредсказуемый       Кроули: а я просто красавчик       Азирафель усмехается про себя: вечер будет очень долгим, и если так пойдет и дальше, он не уверен, что Кроули доживет до его конца. Он так привык изображать невозмутимость, что в те редкие моменты, когда ему это не удается, потому что его слишком сильно волнует то, что поставлено на карту, и слишком мало — попытки скрыть это от Азирафеля, он превращается в комок нервов. И если Азирафель и старается не забывать о чем-то, так это о том, что видеть его таким — это не что иное, как дар, привилегия, которую он не променял бы на всех крутых, обаятельных, сексуальных Кроули этого мира.       Но это не значит, что он позволит себя сегодня торопить.       Поэтому он не спешит и, в последний раз внимательно взглянув в зеркало, наконец решает сжалиться над Кроули, который, несомненно, замышляет устроить мятеж против водителя, нанятого Трэйси.       Азирафель проверяет, взял ли телефон и ключи, затем выключает свет по пути в прихожую, где надевает свои черные оксфорды, недавно купленные в результате ежегодного визита к доверенному сапожнику, выходит за дверь, запирает ее за собой и вприпрыжку спускается вниз.       В общем, он чувствует, что никогда не выглядел лучше, и с нетерпением ждет, что же им уготовил этот вечер.       Как только Азирафель формулирует эту мысль, то тут же замедляет шаги, и тихий голосок в голове (тот самый, который он научился довольно хорошо игнорировать, очень похожий на голос Гэбриэла) подсказывает, что его уверенность — всего лишь проявление нервной энергии, учитывая его приподнятое настроение и нетерпение узнать, выиграет ли Кроули премию.       Но затем, открыв дверь и видя, как Кроули выходит из машины, чтобы встретить его на залитом солнцем тротуаре, Азирафель понимает, что тихому голоску в его голове лучше бы захлопнуть пасть.       Что, так уж вышло, является последней полностью сформировавшейся мыслью, которая приходит ему в голову, прежде чем более внимательный взгляд на Кроули довольно эффективно стирает из его мозга всякое подобие рациональности и заменяет его низким теплым гулом, который быстро разносится по конечностям, заставляя его еще острее ощущать собственное тело.       Дело в том, что он знал, что наденет Кроули. Тот хотел сделать сюрприз, но Азирафель попросил Трэйси рассказать, чтобы он мог убедиться, что их одежда будет подходить по тону или, по крайней мере, не будет контрастных цветов. Но одно дело — видеть одежду на манекене и давать волю своему воображению, и совсем другое — любоваться ею на самом мужчине.       Азирафель совершенно не привык, чтобы реальность превосходила его фантазии. А Кроули, ну… он выглядит, без преувеличения, потрясающе.       Из чувства самосохранения Азирафель тут же опускает взгляд к ногам Кроули и медленно поднимает его, чтобы дать себе время как следует привыкнуть, смакуя каждый предмет за раз, словно бокал изысканного вина.       Черные броги и черные носки длиной чуть ниже колен. Килт черного и темно-серого оттенков в сочетании с современным спорраном с серебряной цепочкой, обхватывающей его узкие бедра. На нем черный короткий жакет с такими же украшениями, как у Азирафеля, на плечах и спине.       Черная рубашка и галстук-бабочка (что ж, возможно, на совести этого вечера, когда он с ними закончит, окажутся два актера среднего возраста) завершают эффектный образ. Но самое удивительное происходит, когда взгляд Азирафеля наконец достигает лица Кроули, и он понимает, что на нем нет солнечных очков, и его широко распахнутые глаза цвета виски смотрят на него с каким-то ошарашенным выражением.       Азирафель едва успевает оценить идеальную укладку коротких волос Кроули и то, как солнце словно бы воспламеняет их, как пылкое «Боже правый!» срывается с его губ, заставляя их обоих выйти из ступора. Кроули вздрагивает и выпаливает весьма информативное «Нгк», укрепляя Азирафеля в мысли, что его красноречие точно не принесет ему никаких наград — ни сегодня, и, скорее всего, никогда.       — И тебе нгк, — чопорно говорит Азирафель, подходя к нему. Выглядеть настолько хорошо должно быть преступлением.       Желание протянуть руку и прикоснуться столь сильно, что ему приходится сжать кулаки в попытке не дать волю рукам, хотя бы чтобы не помять костюм и не повредить замысловатую отделку (что красноречиво говорит о рисках, с которыми столкнется Азирафель, если поддастся своим желаниям).       — Где ты взял этот пиджак? — спрашивает Кроули, когда к нему хотя бы частично возвращается дар речи.       Азирафель цокает языком, апеллируя к своей суетливости, чтобы держать себя в руках.       — А ты как думаешь?       — Н-но как?       — Я спросил Трэйси, и она была очень услужлива.       — Эта женщина меня с ума сведет.       — Как драматично, — язвит в ответ Азирафель. — Значит, ты остаешься собой.       Это ехидное замечание заставляет Кроули окончательно прийти в себя.       — Конечно, я остаюсь собой, кем же мне еще быть? Муравьедом?       — А шотландские муравьеды существуют?       Кроули фыркает, открывая ему дверцу машины.       — Я что, похож на человека, который хоть что-то понимает в муравьедах?       — Нет, — отвечает Азирафель, и, поскольку он, как часто напоминает ему Кроули, не кто иной, как милая сволочь, добавляет: — Ты выглядишь как человек, который вот-вот получит свою первую премию «Оливье» за ​​пьесу, которую презирает. — Он блаженно улыбается и садится в машину с очень сдержанным: — Большое спасибо.       Кроули закрывает дверь и выдыхает раздраженное «Нгк!» (да, с восклицательным знаком), которое Азирафель слышит, несмотря на разделяющие их слои металла и стекла.       — Дайте угадаю, вы тоже ненавидите футбол.       Азирафель морщит нос от отвращения.       — Напротив, мы с Кроули прекрасно разбираемся в том, как потные мужчины ругаются друг другу в лицо и ужасно озабочены шарами из всех возможных вещей, не так ли, Кроули?       Честно говоря, Азирафель ненавидит стереотипы, и да, возможно, этот конкретный ему как нельзя лучше соответствует, но это не значит, что нужно делать необоснованные выводы о совершенно незнакомых людях.       К его чести, водитель и глазом не моргает.       — Здесь, в Англии, это называют яйцами.       — Рад, что мы на одной волне. Нам пора ехать, — вежливо улыбается Азирафель.       Кроули, в свою очередь, издает давящийся звук и бормочет себе под нос ругательства, пока машина вливается в дорожный поток.       — Могу я хотя бы узнать, выиграл ли я эту чертову штуковину, прежде чем ты попытаешься меня убить?       Азирафель похлопывает его по колену. Какие бы снисходительные слова он ни собирался произнести, они умирают внезапной и довольно жуткой смертью, когда его пальцы касаются голой кожи и волос (повтор — голой кожи и волос), и внезапный электрический разряд пронзает его тело, напоминая, что Кроули в килте.       Он не знает, что заставляет его не убирать руку, не позволяя отдернуть ее, словно он только что коснулся раскаленных углей, а не самого скромного колена (хотя, справедливости ради, в Кроули нет ничего скромного).       Азирафель позволяет себе на секунду поднять взгляд на лицо Кроули и встретиться с его глазами — широко распахнутыми и удивленными, но не встревоженными. Цвет его щек может составить конкуренцию его волосам.       — Т-ты победишь, — бормочет Азирафель, а затем медленно убирает руку и смотрит на нее с тем же изумлением, с каким, вероятно, встречали Нила Армстронга, когда он вернулся с Луны, побывав там, где еще не ступала нога человека.       Его предательский мозг решает, что сейчас отличный момент, чтобы оценить истинный потенциал килта — не только с точки зрения стиля, но и с точки зрения доступности. И теперь, когда он всерьез задумался об этом…       — На мне есть нижнее белье, — добавляет Кроули, прежде чем Азирафель успевает сформулировать вопрос. — Само собой.       — Я точно не собирался…       — Еще как собирался. Это первое, о чем все думают, когда видят кого-то в килте. Казалось бы, вялый член, болтающийся из стороны в сторону, — это не первая мысль, которая приходит на ум…       — Говорите за себя, — вмешивается водитель.       «Видишь? — самодовольно думает Азирафель. — Никогда не суди книгу по обложке».       И словно сама мысль о том, как он просовывает руку под килт Кроули, недостаточно вопиющая (исключительно потому, что он годами держал эти мысли под замком), Кроули слышит звон ключей Азирафеля в кармане и предлагает положить их в свой спорран.       Возможно, это самая близкая к гетеросексуальности ситуация в его повседневной жизни, понимает Азирафель, и по какой-то непонятной причине эта мысль настолько возбуждающая, что он хихикает.       — Спасибо, дорогой. — Это приносит ему третье «нгк» чуть меньше чем за пять минут (сегодня он действительно в ударе), и, довольный собой, Азирафель смотрит в окно с лучезарной улыбкой.       Да, у него очень хорошее предчувствие насчет сегодняшнего вечера.       — Ты все-таки подготовил благодарственную речь? — спрашивает он чуть погодя, поворачиваясь к Кроули как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот пожимает плечами.       — Неа, она мне не понадобится. Ты все равно единственный, кто думает, что я выиграю.       — Потому что ты выиграешь.       — Слушай, ангел, — деловито начинает Кроули. — Эта уверенность начинает меня пугать. Пожалуйста, скажи мне, что вы с Трэйс никого не шантажировали.       Азирафель смотрит на него в ужасе.       — Как ты смеешь, я бы никогда в жизни не опустился так низко. Особенно ради награды, которая принадлежит тебе по праву. — При этом он не может гарантировать того же в отношении Трэйси, лишь то, что она разделяет его мнение о шансах Кроули.       — Я загуглил, как проходит голосование, и они ни за что не выберут меня вместо кого-то более…       — Более что? — Глаза Азирафеля предупреждающе сверкают, словно побуждая Кроули озвучить какую-нибудь уничижительную ерунду, которую он про себя думает. — Пожалуйста, расскажи.       — Кроме того, — Кроули игнорирует его, — я бы не удивился, если бы мои родители настроили всех против меня. Хотя бы из-за одной моей репутации.       — Нонсенс. Если ты забыл, тебя уже выдвинули на эту премию.       Похоже, это не возымело желаемого эффекта: Кроули снова пренебрежительно фыркает и пожимает плечами.       — Ты еще до окончания вечера съешь свою шляпу.       — Ну, к счастью, на мне нет шляпы. Но даже если бы и была, я бы ее не съел. — Он качает головой в молчаливом недоверии. — Да и мои шляпы слишком дороги, чтобы вот так их потреблять.       Водитель фыркает.       — Это самое извращенное дерьмо, которое я когда-либо видел, — радостно говорит он. — А я увлекаюсь БДСМ, так что это о многом говорит.       Кроули подается вперед.       — Эй! Просто заткнись и езжай, — ворчит он, прежде чем вновь откинуться на сиденье. — Черт бы побрал Трэйс и ее бесконечный запас жутких кузенов.       — А, — протягивает Азирафель. Это, конечно, многое объясняет.       Водитель, ничуть не обидевшись, включает радио, и машину наполняет джазовая мелодия. Приятно удивленный выбором, Азирафель начинает покачивать плечами в такт музыке.       Как обои крепятся к стене,       Как берега цепляются за моря,       Как тебе никогда не избавиться от своей тени,       Тебе никогда не избавиться и от меня.       Улыбка кривит его губы, когда он наблюдает за непривычно солнечным Лондоном, проплывающим за окном.       И пусть вокруг лишь холод и вьюга.       Что б ни случилось, мы есть друг у друга.       — Мне нравится эта песня, — говорит он через некоторое время, и, возможно, именно песня, играющая на заднем плане, смягчает удар от вида Альберт-холла, возвышающегося вдали.       Никто не в силах нас разлучить.       Мы держимся вместе, как клей.       Когда-то это было одно из его любимых мест, но Азирафель годами избегал данного концертного зала как огня, — пять долгих лет, если быть точным, — и хотя он посетил несколько мероприятий, проводившихся там в последние два года, но все еще испытывает укол неловкости каждый раз, когда видит здание, ставшее фоном худшей ночи в его жизни.       Нас разделить только ломом возможно.       Пусть мы одни, вместе нам веселей.       И кто знает, может быть, он невольно испускает тихий удрученный вздох при виде этого здания, потому что, пока песня набирает обороты, он чувствует, как длинные гибкие пальцы Кроули осторожно накрывают его руку там, где она лежит в пустом пространстве между ними. Даже не задумываясь, Азирафель переворачивает ее, так что их ладони соприкасаются, посылая по руке еще один приятный импульс. И словно этого недостаточно (а этого более чем достаточно, это значит для него все), Кроули переплетает их пальцы с легкостью, которая наводит на мысль, что они делают это уже целую вечность, а не впервые в жизни — никогда их пальцы не касались для чего-то большего, чем простое рукопожатие.       По спине Азирафеля пробегает дрожь, потому что как бы он ни старался делать вид, будто все это не так уж важно, убедить свой мозг не реагировать слишком остро на прикосновение, он все равно прекрасно осознает, что это выходит за рамки нормы для них. Нет, это нечто новое, идеальное, и, как и в случае с любой другой новизной последних месяцев, Азирафель уже знает, что отныне больше не сможет без этого обходиться.       Забавно, правда? Как можно годами — десятилетиями — упорно отказывать себе, придерживаясь условной черты, которую сам же и провел на песке, чтобы защитить все то, что так горячо любишь. И как достаточно сделать всего полшага через эту черту, чтобы оказаться обеими ногами в глубинах по ту сторону, ошеломленным и приятно сбитым с толку, задаваясь вопросом о том, как ты вообще оказался там так быстро.       Годами они не прикасались друг к другу. Азирафель до сих пор помнит, как Кроули коснулся его обнаженного предплечья, когда ущипнул у обсерватории Гриффита, — вот насколько важным показался ему тогда этот маленький, ничем не спровоцированный, незначительный жест.       А теперь… теперь они делятся этими непринужденными прикосновениями, близостью, и Кроули охотно держит его за руку и даже обнимает. Правда, это случилось только тот единственный раз в Кью-Гарденс, но все же он его инициировал.       От одного только воспоминания в животе Азирафеля порхают бабочки.       Он сжимает руку Кроули буквально за мгновение до того, как водитель объявляет о прибытии. Азирафель неохотно отпускает его, но тут же получает награду, видя, как Кроули открывает свой спорран и достает новенькую пару солнечных очков. Честно говоря, его сердцу пора бы уже перестать вытворять глупости в груди; ему уж точно не пристало так переживать из-за чего-то столь незначительного.       — Наш выход, ангел, — говорит Кроули, надевая очки на нос.       Они прощаются с водителем, который передает самый теплый привет своей кузине Трэйси (стоит отметить, что он использует не эти слова, а набор выражений, которые заставили бы покраснеть даже отъявленного матерщинника), прежде чем выйти из машины и пройти небольшое расстояние от тротуара до начала красной дорожки церемонии вручения премии «Лоуренса Оливье» 2025 года. Как оказалось, это не настоящая красная дорожка, а длинная полоса искусственной зеленой травы, ведущая ко входу в Альберт-холл.       День ясный и солнечный, и в воздухе витает ощущение весны, прорываясь сквозь окружающую суету.       — Мне оставить тебя с фотографами и журналистами, а самому поискать Трэйси внутри? — спрашивает Азирафель, когда на них направляются первые вспышки камер.       Кроули оглядывает толпу гостей и номинантов, вероятно, высматривая остальную часть актерского состава «Гамлета», ведь помимо «Лучшей мужской роли» у постановки есть еще пара наград.       — Нет, ты пойдешь со мной, — протягивает Кроули, закончив с обзором толпы. — Если только не хочешь пропустить эту часть. — Он украдкой бросает на него взгляд, и Азирафель без труда угадывает намек на тревогу в его нахмуренных бровях.       Он едва заметен, но этого вполне достаточно, чтобы у Азирафеля сжалось сердце.       — Нонсенс, — говорит он, решительно поправляя жилет. — Этот костюм заслуживает того, чтобы быть увековеченным.       Они знакомы вот уже двадцать лет, но впервые идут вместе по красной дорожке. Азирафель изо всех сил старается, чтобы Кроули блистал, настаивая, чтобы он фотографировался один или с другими актерами, которых встречает в толпе, и уговаривая его общаться с журналистами без него, чтобы не отвечать на вопросы об «На острие бритвы» или Азирафеле. Иногда он добивается своего, а иногда Кроули настойчиво тянет его к камерам вместе с собой.       Они фотографируются, обнявшись за талию, и постоянно препираются, ведь каким же упрямцем нужно быть, чтобы не принять тот факт, что лучший друг не хочет вмешиваться в ваш важный момент?       — Заткнись, ладно? — жалуется Кроули. — Ты здесь со мной, перестань сопротивляться и просто наслаждайся моментом.       Азирафель фыркает, но что тут поделаешь? Не то чтобы он не хотел здесь быть. На самом деле, мало что ему нравится больше, чем стоять рядом с Кроули, когда тот совершает заслуженный круг почета (да, ладно, он ничего не выиграл… пока).       Они останавливаются рядом с журналистами, собравшимися за ограждением, чтобы ответить на пару вопросов, и снова препираются — отнюдь не сговариваясь, это происходит само собой.       — Мы знаем, что вы уже много лет дружите, и вот теперь вы здесь, чтобы отпраздновать знаменательный для Энтони день. Можно ли предположить, что ваша дружба стала крепче, чем когда-либо, на съемках «На острие бритвы», вашей новой исторической драмы?       — Неа, я просто подкупил его, чтобы он пошел со мной, — без колебаний отвечает Кроули. — Нужно же, чтобы кто-нибудь подержал мой спорран, когда я поднимусь туда получать награду, не так ли?       — Можете рассказать нам что-нибудь о вашем новом сериале?       — Его действие происходит в Шотландии, а именно в Глазго, в 1920-х годах, и рассказывает историю группы молодых ребят, которые пытаются найти свой путь в жизни, несмотря на то, что их город кишит преступностью, в частности, бандами с бритвами — и это объясняет название, понимаете? — две из которых…       Кроули рядом с ним стонет.       — Черт побери, ангел, она задала тебе простой вопрос и никак не рассчитывает на проклятую лекцию по истории.       Азирафель фыркает и бросает на него максимально оскорбленный взгляд.       — Кто это у нас сегодня такой брюзгливый?       — Сегодня?       — Видите, что мне приходится терпеть? — спрашивает Азирафель журналистку с раздраженным фырканьем, и она радостно смеется в ответ.       — Вы носите одинаковые пиджаки? Не могли бы вы показать их получше?       — Изначально мы хотели, чтобы на спине были изображены лица друг друга, но времени не хватило, — лжет Кроули, пока они оба поворачиваются, чтобы камера запечатлела обе пары стилизованных крыльев.       Азирафель без труда подыгрывает.       — В итоге нам пришлось остановиться на чем-то попроще.       — Я предложил поменять лица на задницы, но он отказался.       — Дорогой, твои лицо и задница пугающе похожи.       — Оу, ты заставляешь меня краснеть.       Они препираются всю дорогу ко входу, где их ждет Трэйси в элегантном атласном красном платье, которое она дополняет фиолетовой шалью и такими же перчатками, на голове у нее парик платиновой блондинки.       — Привет, дорогуши, — приветствует она их с теплой улыбкой. — Вы только посмотрите на это. Ангел и демон.       — А ты кем нарядилась? — спрашивает Кроули, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в щеку.       — Ну, конечно же, я — запретное яблоко.       Они задерживаются в фойе, обсуждая сквернословящего кузена Трэйси, пока не появляется стюард, чтобы собрать гостей, все еще толпящихся снаружи и убедиться, что шоу начнется вовремя. Азирафель продевает руку в изгиб локтя Кроули, и они следуют за Трэйси к своим зарезервированным местам во втором ряду.       — Нет, ягненок, ты сядь с краю, — говорит Трэйси, когда Кроули садится на третье место от центрального прохода. — Так тебе будет легче пройти на сцену.       Кроули фыркает так громко, что его, наверное, слышно по всему Кенсингтону.       — Et tu, Трэйс. — Несмотря на жалобы, он ждет, пока Трэйси с Азирафелем сядут, прежде чем плюхается в крайнее кресло. — Я не выиграю, и вы оба пожалеете, что вселили в меня надежду.       Азирафель похлопывает его по руке, одновременно утешая и поддразнивая.       — Боюсь, ты переживешь и это, дорогой.       Кроули ворчит максимально громко, но затем представление начинается с музыкального номера из «Отверженных». Это останавливает Кроули от слишком бурных жалоб, но, увы, не от того, чтобы делиться своими весьма резкими взглядами на все и вся.       — Знаешь, что хуже романтического мюзикла? Депрессивный мюзикл, — бормочет он, опираясь на их общий подлокотник с порывистостью человека, который вот-вот перелезет через него и плюхнется на колени Азирафелю (что, конечно, совершенно нормальная мысль, спасибо, что спросили).       Первые десять минут Азирафель шикает на Кроули, а следующий час перешептывается с ним, потому что если не можешь что-то победить, то лучше присоединись к этому, особенно если изначально хотел присоединиться и просто искал повод сдаться, не чувствуя себя при этом слишком виноватым. К тому же, вызывание у Азирафеля раздражения — или, по крайней мере, попытки вызвать его — похоже, отвлекает Кроули от того, ради чего они вообще пришли в Королевский Альберт-холл.       «Гамлет» проигрывает по всем номинациям, что дает Кроули массу поводов поглумиться над уверенностью Азирафеля и Трэйси в его победе. Как и ожидалось, чем меньше у Кроули шансов, тем спокойнее он выглядит.       Вскоре все уже хлопают, когда Лесли Мэнвилл покидает сцену с наградой за лучшую женскую роль в «Эдипе», и вот наступает время награды за лучшую мужскую роль.       Азирафель, каким-то образом убедивший себя, что все, что он делал до сих пор, было для отвлечения и успокоения Кроули, чувствует, как его самообладание наконец дает трещину. Видите ли, ему больше всего хотелось бы сказать, что он абсолютно уравновешен и собран, понимая, что для Кроули это важный момент и что его роль лучшего друга — сохранять спокойствие и помогать, когда и если это необходимо, и уж точно не сходить с ума из-за переживаний за него.       Жаль, что все указывает на то, что он на грани нервного срыва.       — Не заводись, ангел, — говорит Кроули с лукавой улыбкой, отвернув голову, чтобы смотреть на Азирафеля, а не на сцену. — Я не выиграю. Я, по сути, новичок.       — Боже милостивый, Кроули, — дрожащим голосом выдыхает Азирафель, пока ведущие перечисляют номинантов одного за другим. — Надеюсь, у кого-нибудь завалялась шляпа, и ты не испортил себе аппетит за обедом, потому что ты ее съешь.       Кроули фыркает.       — Черта с два.       — Спорим?       — Нет, я усвоил урок, — говорит он, и выражение его лица меняется на обиженное. Что ж, Азирафель должен признать, что у него есть раздражающая привычка извлекать фотографию Кроули, прожигающего взглядом сверкающий розовый коктейль, с единственной целью — вызвать у него сильнейшее раздражение. Он даже повесил ее в рамке в гостиной. — Тебе нельзя доверять ставки.       — Потому что я их выигрываю?       — Потому что ты играешь грязно.       — И «Лоуренс Оливье» достается…       — Я играю честно и справедливо, и никто, кроме тебя, не виноват, что ты всегда так самонадеян.       — Самонадеян, чтоб ме…       — Энтони Джею Кроули, «Гамлет»!       Азирафель скорее чувствует, чем видит, тот момент, когда на них обращаются прожекторы, и реальность происходящего обрушивается на него. Брови Кроули все выше поднимаются над оправой очков, когда они оба слышат слова, гремящие со сцены, и аплодисменты, эхом отражающиеся от высокого потолка зала. Азирафель не видит, как широко распахиваются глаза Кроули, но знает разные их выражения достаточно хорошо, чтобы представить, как они выглядят сейчас.       С другой стороны, он видит собственное счастье, отражающееся в темных линзах. Блеск в своих глазах, идеальная буква «о», в которую сложился его рот, приоткрытый от удивления. Несмотря на головокружение, он искренне верит, что, прищурившись, возможно, сможет различить форму своего сердца, отчаянно колотящегося о грудь. Он не знает, где находит силы сказать:       — Я же говорил. — И это все, на что способен его разум, потому что в следующее мгновение он берет лицо Кроули в ладони и целует его в губы. *** В прошлом — февраль 2017 года       Кроули в душе уверен, что если бы он прошел один из этих модных сейчас ДНК-тестов на происхождение, то обнаружил бы, что он на двадцать процентов человек, на пятьдесят — змей, на тридцать — демон и на сто процентов павлин (и на тысячу процентов — в ужасе, но кого это волнует, правда?).       Лос-Анджелес, возможно, и адская дыра, замаскированная под город ангелов (насколько обманчиво, учитывая, что единственного ангела, который дорог Кроули, там даже нет?), но именно в такие моменты, когда он выходит на красную дорожку и испытывает неконтролируемое желание прихорашиваться, как чертова дива, он задумывается, вписывается ли он в нее.       И это не просто какое-то случайное событие, как бы он ни пытался забыть.       Потому что, хотя за свою карьеру он посетил немало церемоний награждения, ему, безусловно, уже давно не доводилось красоваться перед теми самыми людьми, которые десять лет назад пытались вытеснить его из индустрии.       Итак, Лондон. Блудный сын возвращается на родину.       Возможно, именно из-за этой мелочи Кроули гордо идет по красной дорожке БАФТА, словно пытаясь соблазнить все вокруг — живое и неживое, он не привередлив, — в радиусе мили. Возможно, именно поэтому он впитывает вспышки фотоаппаратов, словно высокие стаканы свежей, холодной воды посреди пустыни. Именно поэтому на его лице постоянно играет лукавая ухмылка, словно он за всю свою жизнь не имел ни единого доброго намерения.       В глубине души у него нарастает какое-то непонятное электризующее ощущение, которое ему совершенно не нравится. Это стремление произвести впечатление и одновременно показать всем, как хорошо у него все складывается, как его не смущают неодобрительные взгляды тех, кто, как он уверен, считает, что ему не стоило давать шанса вернуться.       Так что он позирует фотографам, едко усмехается тем, кто все еще называет его Эй Джеем (черт возьми, неужели они не слышали о такой штуке, как ребрендинг?), украдкой высматривает белоснежные локоны и останавливается, чтобы ответить на вопросы журналистов, выстроившихся вдоль ограждений.       — Каково это — вернуться домой? (Больше не назвал бы это домом.)       — Что вы можете рассказать нам о своем новом сериале «Боже упаси»? (То, что премьера состоится на следующей неделе в США, надеюсь, скоро и в Великобритании. Не хотелось бы, чтобы мои соотечественники забыли, каким я могу быть демоном.)       — Птичка напела нам, что вы с вашей партнершей по «Боже упаси», Евой Гарднер, возможно, больше, чем просто хорошие друзья. Не хотите ли прокомментировать и прояснить ситуацию? (Никогда в жизни ничего не прояснял.)       — Кто на вас сегодня надет? (Последний бедняга, в которого я вселился. Противная штука, вселение в кого-нибудь. Ноль из десяти, не рекомендую.)       На самом деле он одет в очень обтягивающую черную визитку с серебристыми вставками, подчеркивающую талию, и рубашку с воротником-стойкой, тоже черного цвета, которая сидит на нем как влитая. Новые темные очки и начищенные до блеска ботинки на высоком каблуке дополняют образ, а волнистые рыжие волосы — теперь, когда нарощенные пряди срезаны, снова длиной до плеч — служат единственным ярким акцентом.       Он похож на вампира и ощущает себя воплощением высокомерия, словно наконец-то вернет себе контроль, утраченный, когда все пошло наперекосяк.       Или, по крайней мере, так он себе говорит.       — Ну, разве ты не сама опасность? — приветствует его Трэйси, едва он ступает в Альберт-холл, все еще выискивая взглядом некоего ангела, который должен присутствовать здесь (среди мыслей, неустанно мелькающих в его голове, эта единственная приносит ему хоть какое-то утешение, спокойствие и умиротворение, а не вызывает еще больше беспокойства).       Кроули элегантно кланяется, целуя ее руку, не касаясь кожи, и подмигивает поверх очков.       — Спасибо, что заметила. — Одетая с иголочки в черное бархатное платье в стиле 1920-х годов с серебристой шалью с бахромой, Трэйси легко могла бы затмить любого из сегодняшних гостей и номинантов. — Ты выглядишь как настоящая сирена с большого экрана.       Она усмехается, демонстрируя ту вычурную элегантность, которую могла сделать очаровательной только она.       — Расскажи что-нибудь, чего я не знаю.       — Не думаю, что тебе это понравится.       — О, дорогой, ты можешь ходить как пантера и рычать как пантера, но только один из нас выжил в джунглях, и это не ты. Пока, по крайней мере. — Ее блестящие красные губы растягиваются в озорной улыбке. — Никогда об этом не забывай.       — И думать не смел. — Она ему этого и не позволит.       — Ну что ж, — продолжает Трэйси, принимая руку, которую Кроули предлагает ему перед тем, как они входят в зал. — Ты отрепетировал свою речь?       — Да. До сих пор не представляю, как ты раздобыла мне приглашение вручить награду за лучшую работу художника-постановщика. Хочу ли это вообще знать? — Никто не проглядит иронию, учитывая, что его карьера чуть не сгорела синим пламенем (в буквальном смысле!) после того, как он случайно уничтожил целую студию.       Трэйси цокает языком.       — Надеюсь, это риторический вопрос.       Пока сопровождающий ведет их к местам справа от партера, Кроули невольно окидывает взглядом зал, медленно заполняющийся гостями.       — Он с другой стороны, — раздается рядом голос Трэйси. — Седьмой ряд от сцены.       Со старательно игнорируемым нетерпением Кроули обводит взглядом сиденья, пока не находит то, что ищет, испытывая в животе неловкое, почти бабочкообразное ощущение (к черту бабочек, больше похоже на обезьян-ревунов).       На Азирафеле светло-голубой клетчатый костюм-тройка, белая рубашка и светло-серый галстук-бабочка. Его волосы выглядят невероятно пушистыми в мягком свете Альберт-холла. Кроули без труда связывает натянутую улыбку, растягивающую губы ангела, с тремя людьми вокруг него: двумя мужчинами в строгих белых костюмах и женщиной в длинном мерцающем золотистом платье.       Один из них — этот придурок Гэбриэл, который держит руку на плече Азирафеля с каким-то собственническим видом, размахивая другой рукой и развлекая пару своим фальшивым смехом и, несомненно, захватывающей историей о том, какой он замечательный и деловой.       Азирафель выглядит неловко, даже костюм на нем слишком тесный, что заставляет Кроули задаться вопросом, а не очередное ли это вежливое предложение от брата. Желание пойти и спасти его словно электрический разряд пронзает кожу, усиливая дискомфорт, мучивший его с момента прибытия.       Черт возьми, он бы все отдал, чтобы кто-нибудь — кто угодно — отвесил бы Гэбриэлу пощечину, убрав эту пластиковую ухмылку с его лица. Если бы он хоть немного верил, что его карьера переживет еще один скандал, то сделал бы это сам. Прямо, мать его, сейчас.       А так ему остается только издалека посматривать на Азирафеля, умоляя его обернуться.       Каким-то образом это срабатывает.       Их взгляды встречаются по разные стороны партера, и на долю секунды морщинка между бровями Азирафеля исчезает, а его улыбка теряет прежнюю натянутость.       Кроули просто кивает ему в молчаливом предложении помощи, но Азирафель быстро качает головой и поворачивается к брату, который только что сказал ему что-то, чего Кроули, к счастью, не слышит.       — Ты веришь в карму, Трэйси? — спрашивает он, глядя на нее и обнаруживая, что она уже заняла свое место.       Она фыркает.       — Нет. Но я верю в то, что нужно быть настоящей стервой с теми, кто этого заслуживает.       Кроули смеется и устраивается рядом с ней, пытаясь снять напряжение в плечах и привести голову в порядок, готовясь к предстоящему вечеру. Усвоив кое-что о нем за эти годы, в том числе заметив его склонность нервничать, Трэйси отвлекает его нескончаемым потоком разговоров о своих планах относительно присутствия Кроули в социальных сетях, а также сплетнями о людях, медленно прибывающих в зал. Кроули слушает лишь вполуха, отвечая на автопилоте, но знает, что она не против.       Он занят тем, что мысленно прокручивает в голове речь, которую написал для вручения награды, добросовестно проверенную и одобренную руководителями как БАФТА, так и «Боже упаси», хотя это одна из тех номинаций, которые не транслируются по телевидению (в любом случае, всем плевать на технические награды). Может быть, позже выпустят клип и создадут какую-нибудь не-новость о том, как он вернулся в Великобританию, поджав хвост.       Трэйси говорит, это проверка, чтобы понять, готовы ли они принять его обратно, при условии, что он будет вести себя безупречно и оправдает их ожидания. Кроули усвоил одну вещь: все любят плохих парней, пока могут держать их на коротком поводке, с подточенными клыками и подрезанными когтями. Все любят плохих парней, пока их плохое поведение — лишь показуха, чистое развлечение.       Сам того не осознавая, Кроули продолжает украдкой поглядывать на Азирафеля, его взгляд возвращается к нему, хочет он того или нет. Ангел явно подвергается длительному и нежелательному сеансу общения. Любой, кто хоть немного понимает, как работают выражения лица, заметит, что Азирафель с нетерпением ждет, когда все это закончится, но не его брат, который упорно продолжает болтать, не обращая внимания ни на кого, кроме себя.       Чем больше времени проходит, тем более беспокойным Кроули становится. Это особая пытка — находиться в одном помещении с ангелом и не иметь возможности поговорить с ним. И подумать только, как он был рад, когда они узнали, что будут присутствовать на одном и том же мероприятии. По большому счету, прошло совсем немного времени с тех пор, как они виделись в последний раз, но время имеет странную особенность — оно заставляет тебя ощущать всю свою тяжесть только тогда, когда ожидание заканчивается: дни, недели и месяцы обрушиваются на тебя разом и творят странные вещи с твоим сердцем.       Кроули быстро принимает решение и достает телефон.       Ангел       Сегодня, 16:43       Кроули: он ваще заткнется?       Он нажимает «Отправить» и поворачивается к Азирафелю. Ангел прикладывает руку к сердцу — нет, просто к внутреннему карману пиджака, — достает телефон и украдкой смотрит на него. Резкий свет экрана внезапно освещает его лицо снизу (Кроули всегда говорит ему, что только 80-летние бабушки выставляют яркость на сто процентов, но ангел просто не слушает — ради Кого-нибудь, он любит все делать по-своему).       Азирафеля поднимает глаза, встречается с взглядом Кроули, и выражение его лица меняется, на губах появляется тень улыбки. Пальцы Кроули порхают по экрану, прежде чем он успевает одуматься.       Ангел       Сегодня, 16:43       Кроули: он ваще заткнется?       Кроули: помощь нужна?       Выражение лица Азирафеля сменяется с веселого на встревоженное. По крайней мере, Кроули больше не нужно ждать десять минут, чтобы получить односложный ответ (темные были времена по многим причинам).       Ангел       Сегодня, 16:45       Кроули: он ваще заткнется?       Кроули: помощь нужна?       Азирафель: Позже.       Азирафель: Когда начнут объявлять важные номинации.       Азирафель: Я приду к тебе за кулисы.       Азирафель: P.S. Я так рад тебя видеть.       Кроули отрывает взгляд от телефона и кивает Азирафелю. Ангел воспринимает это как знак убрать телефон во внутренний карман и вернуться к разговору с братом и остальными двумя.       Кроули тихонько вздыхает, пытаясь устроиться поудобнее. Судя по тому, как он ерзает на стуле, можно подумать, что он восседает на троне из шипов.       — Перестань ерзать, — упрекает его Трэйси. — Костюм помнешь.       Кроули игнорирует ее, ляпнув не подумав.       — Ты знаешь брата Азирафеля?       Она поворачивается к нему, и в ее взгляде помимо тепла и понимания присутствует и нотка упрека.       — Кто не знает?       — Азирафель, очевидно, — бормочет он себе под нос, скрежеща зубами. Просто чертовски несправедливо, что этот придурок Гэбриэл может болтать с Азирафелем сколько угодно, а он — нет. Им не место в разных концах зала, они должны сидеть рядом, чтобы посмеиваться над всеми вокруг.       Прикосновение руки Трэйси к его предплечью заставляет его вздрогнуть — еще одно доказательство того, насколько он натянут. Вот тебе и воплощение высокомерия.       — В некоторых битвах приходится сражаться в одиночку. — Она говорит медленно и осторожно, словно проверяя, доходят ли ее слова до него. — Ты ведь это понимаешь, дорогуша?       Кроули снова смотрит на Азирафеля, чувствуя, как желудок неприятно скручивается.       — Наверное.       Вступительный номер пролетает незаметно, затем на сцену выходит Стивен Фрай, ведущий. Трэйси велела Кроули остерегаться возможных колкостей в свой адрес во время вступительного монолога, и когда Кроули видит приближающуюся по проходу камеру, то понимает, что она была права.       — Энтони Дж. Кроули почтил нас своим присутствием сегодня вечером, — тут же говорит Стивен. — Будем надеяться, что Альберт-холл устоит, когда мы закончим.       С сердцем, колотящимся в груди, Кроули одаривает его самой хитрой улыбкой и радостно кричит:       — Ничего не обещаю, Стив!       Все хорошо. Никто не заметил, как он едва сдерживает тошноту.       Когда наступает время номинации «Лучшая работа художника-постановщика», кто-то приходит за ним, чтобы отвести за кулисы. Трэйси сжимает его руку, желая удачи, и ему остается только следовать за ассистенткой — невысокой блондинкой с конским хвостом, который не перестает подпрыгивать на макушке при каждом шаге. Он сосредоточенно смотрит на него, надеясь, что таким образом освободится от охватившей его нервозности.       Женщина отводит его за кулисы, оставляет с мужчиной, сжимающим планшет и говорящим в гарнитуру, и исчезает, даже не попрощавшись.       Не то чтобы Кроули в состоянии жаловаться на плохие манеры (да он никогда бы и не стал — он большой любитель грубости). У него такое впечатление, что он наблюдает за собой со стороны, и зрелище это не особо его впечатляет. Он просто стоит на месте, как чертов тупица.       По крайней мере, прическа выглядит отлично — наверное.       Мужчина с планшетом дает ему новые инструкции и конверт. Кроули надеется, что он не сказал ничего слишком важного, потому что не услышал ни слова. На самом деле, он почти уверен, что сейчас даже не помнит, как работают слова.       Это глупо. Он актер, который каждый день выступает перед публикой, и не должен обделываться из-за дурацкой церемонии награждения. Он должен уметь делать это с закрытыми глазами и со связанной за спиной рукой. Он должен уметь делать это даже во сне.       «Гребаный Господи Боже. Гребаный. Господи. Боже».       «ГребаныйГосподиБоже».       Когда приходит время, другой рабочий сцены бесцеремонно выталкивает его на сцену после слишком быстрого обратного отсчета. Сердце Кроули начинает биться так сильно и быстро, что он боится, что микрофон уловит этот шум, как только он подойдет достаточно близко, и тогда его освистают, потому что, какого хрена, у людей, которые сжигают декорации, приводят к закрытию проектов, теряют детей и травят коллег, нет сердца, и как он смеет обманывать их всех?       «Возьми себя в руки, ты, гребаный слабак».       К счастью, нервы, может, и сдают, но мышечная память не подводит, потому что в тот момент, когда он выходит на сцену, в тот момент, когда он пересекает границу между окутанным тьмой закулисьем и яркой сценой, его тело само собой перестраивается. В мгновение ока оно становится свободным и текучим, продолжая двигаться к подиуму, словно очередная добыча в поле его зрения.       Зрители перед ним — всего лишь море размытых лиц, глядящих на него снизу вверх. Азирафель, должно быть, тоже где-то там справа, но Кроули даже не думает искать его в толпе. Это может сломить его. Непоправимо. Честно говоря, уже само по себе чудо, что он не убегает прочь с дикими криками.       Скупые аплодисменты, которыми встретили его появление, постепенно стихают, и воцаряется тишина.       Время останавливается, и сердце Кроули может сделать то же самое в любую секунду.       Во рту пересыхает, в висках пульсирует, в ушах стоит невыносимый гул, и…       Кроули наклоняется вперед и говорит в микрофон.       — Привет, — протягивает он, улыбаясь во весь рот. — Скучали по мне?       По залу проходит волна смеха. Кто-то стонет, другие закатывают глаза. Кроули, слава Кому-нибудь, не может толком разглядеть лиц, но чувствует их энергию и тут же подпитывается ею.       — Некоторые из вас скучали. Не то чтобы я узнаю вас в одежде, но… это тема для отдельного разговора, а, Том? — говорит он, кивая в сторону Тома Форда, сидящего в первом ряду.       Снова смех.       — Я скажу вам, кто точно не скучал по мне, и это художники-постановщики, которые сегодня вечером получат премию БАФТА…       Короткая речь, которую он репетировал, волшебным образом возвращается к нему, и он произносит ее, привалившись к трибуне, словно ему лень выпрямляться. И он бубнит о важности постановки сцен для создания настроения и погружения зрителей в магию кино («Это немного похоже на планирование идеального свидания, но лучше, потому что никто не ожидает, что ты позвонишь на следующее утро»).       Он зачитывает список номинантов, затем объявляет победителя (он даже не помнит, что только что прочитал, черт побери) и делает вид, что слушает, что они говорят (кто они, вообще, такие, нахрен), и все кончено.       Пять минут затягиваются на пять часов, если судить по дрожи в руках. Черт, ему нужен виски. Может, два стакана. И диван Азирафеля. Но в основном диван Азирафеля. Он бы жизнь отдал, чтобы щелкнуть пальцами и телепортироваться туда.       Женщина с хвостиком возвращается, чтобы проводить его до места. Как только он оказывается в пределах досягаемости, Трэйси тянет его на сиденье, теплая улыбка освещает ее лицо.       — Ты справился, ягненок. Отлично справился.       Кроули сползает на сиденье и закрывает глаза за очками.       — Меня не вырвало. — И это единственное хорошее, что он может об этом сказать.       Церемония продолжает тянуться, но Кроули почти не обращает на нее внимания. Он делает попытку вслушаться лишь однажды, но, увидев среди номинантов на «Лучший оригинальный сценарий» парня, укравшего его идею насчет обсерватории Гриффита, решает отключить мозг.       Наконец, когда готовятся вручить первую награду за актерскую работу, Кроули оглядывает зал и замечает Гэбриэла, но не Азирафеля.       Он вскакивает, прежде чем сознательно решает встать. Он что-то говорит Трэйси, затем быстро идет за кулисы, повторяя путь, который проходил примерно час назад. Он игнорирует рабочих сцены, снующих вокруг, словно трудолюбивые пчелки, и пытается делать вид, будто ему положено быть там, оглядываясь по сторонам в поисках знакомых пушистых белоснежных локонов, которые…       — Кроули, — раздается преувеличенный шепот Азирафеля из коридора за его спиной. Его мгновенно охватывает облегчение.       — Ангел?       Азирафель прикладывает палец к губам и жестом приглашает его за угол, затем еще один, и еще один, пока они не добираются до закулисной зоны, где гораздо меньше людей.       Кроули уже собирается что-то сказать, когда Азирафель открывает какую-то дверь, включает свет и машет ему рукой, приглашая пройти в пустую гримерку. (Кроули определенно не думает о том, как они в последний раз были вместе в пустой гримерке, спасибо, что спросили. Это воспоминание определенно ничего в нем не пробуждает).       — Нет ничего ужаснее церемоний награждения, — говорит Азирафель, как только они остаются одни. Он выглядит измотанным, волосы у него еще более взъерошены, чем обычно, в глазах — почти маниакальный блеск.       — Могу назвать несколько вещей похуже, — слышит Кроули свой голос. Он снимает очки и трет глаза, прежде чем внимательно смотрит на Азирафеля. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что ангел в ужасном состоянии и что костюм ему не по размеру.       Азирафель вздыхает, нервно потирая руки.       — Это просто кучка избалованных богачей, поздравляющих себя с отлично выполненной работой.       — Не так уж плохо, когда ты один из них.       — Категорически не согласен, — раздраженно отвечает он.       — Успокойся, ангел.       — Я просто… нет, неважно. Я не могу дышать в этой… этой штуке. — Он касается обеими руками пуговиц жилета, и на секунду Кроули действительно кажется, что он вот-вот разорвет эту штуку пополам. (Но, возможно, это связано скорее с глупостями, о которых он фантазирует, забираясь в постель по ночам, чем с какими-то основанными на реальности выводами о склонности Азирафеля к разрыванию одежды).       — Твой брат заставил тебя это надеть, да?       — Конечно, заставил. — Горечь сквозит в каждом его слове. — Что это выдало? То, что он на два размера меньше?       Кроули цокает языком.       — Отдаю ему должное, костюм подчеркивает цвет твоих глаз.       — Рад за тебя. Я бы хотел дать ему что-нибудь другое.       — Например? — У Кроули длинный список вариантов на случай, если Азирафелю понадобится совет.       — Гневную отповедь и билет в один конец до Антарктиды.       — Отличная идея.       — Правда? — Они смотрят друг на друга секунду, потом две, десять, тридцать, пока напряжение, потрескивающее в воздухе между ними, наконец не спадает, и они оба глубоко вздыхают.       — Привет, Кроули, — снова начинает Азирафель, позволяя улыбке расцвести на губах. Кроули невольно отвечает в том же духе.       — Привет, ангел.       — Ты был очень хорош там, наверху.       От комплимента у него теплеет в животе.       — Правда?       — Да! Я видел, что все заинтригованы. Женщина позади меня сказала мужу, что ты ее «пропуск». Я понятия не имею, что это значит, но прозвучало пикантно.       Кроули фыркает. Конечно же, он понятия не имеет.       — Я объясню позже.       — И ты выглядишь очень эффектно, — продолжает Азирафель, окидывая его медленным, оценивающим взглядом, от которого щеки Кроули вспыхивают в ответ. — Вполне готов к очень пышным похоронам.       — Мда, оплакиваю карьеру и все такое.       — Ну же, не будь таким драматичным.       — Я рожден для драматизма.       — Возможно, это правда, но есть много преимуществ в…       Дверь распахивается, обрывая Азирафеля на полуслове и заставляя его вздрогнуть. Они оба резко поворачиваются на звук, и Кроули требуется доля секунды, чтобы осознать представшее их взорам зрелище. И еще меньше — чтобы его желудок ухнул куда-то в район колен.       Это не должно было стать концом света, но все же именно таковым ощущается, потому что в дверях стоит Гэбриэл, уже улыбаясь этой нелепой улыбкой в две тысячи мегаватт.       — Эзра, дружище, вот ты где! — гремит он. — Я тебя везде искал. Тот продюсер, с которым я хотел тебя познакомить, только что приехал.       — А, д-да, — лепечет Азирафель, и Кроули, не глядя на него, понимает, что он белый как полотно. — Я… я был…       Гэбриэл, не обращая внимания на очевидную нервозность Азирафеля, поворачивается к Кроули и спрашивает:       — А кто твой друг?       Кроули, парализованный ужасным, невыразимым ощущением, поселившемся в груди, не успевает надеть темные очки до того, как Гэбриэл переводит на него взгляд. Он не упускает внезапной искры узнавания в его глазах, когда эта отвратительная улыбка на миллион долларов сменяется гримасой отвращения.       Гэбриэл открывает рот, чтобы что-то сказать — что-то резкое и неоправданно ханжеское, Кроули в этом не сомневается, — но Азирафель опережает его, и это оказывается хуже всего, что мог придумать Гэбриэл.       — О, он мне не друг, — выпаливает Азирафель, механически поворачиваясь к Кроули. Страх отпечатывается в каждой черточке его бледного лица, а глаза… глаза пусты. Как будто они даже не видят его. Как будто их отключили изнутри.       Глаза совершенно незнакомого человека.       Глаза, которые заставляют Кроули чувствовать себя призраком.       И да, ладно, пусть он сегодня нервничает и каждый день своей жизни ведет себя как драматичный ублюдок, но он готов поклясться, что выстрел в грудь в упор не сильно отличается от этого. На самом деле, если задуматься, пуля кажется куда менее болезненной, чем то, что только что сказал Азирафель. Он продолжает говорить, впиваясь мягкими ладонями в бока, пока костяшки пальцев не становятся такими же белыми, как и его лицо.       — Мы никогда раньше не встречались, — добавляет Азирафель. Он стоит совершенно неподвижно, но его мертвые глаза мечутся повсюду, перескакивая с Кроули на Гэбриэла и на миг останавливаясь на всех предметах между ними. — Мы не знакомы. Я просто… я просто искал туалет, — неправдоподобно заканчивает он.       На секунду он словно переносится в тот вечер за пределами «Доминиона», когда ночь освещали тусклые рождественские огни, а он блуждал лихорадочным взглядом по лицу Азирафеля в поисках хоть малейшего следа стыда от того, что его видели с ним.       Тогда он не мог найти его, как бы отчаянно ему этого ни хотелось, готовый цепляться даже за малейшую крупицу причины, чтобы вести себя как негодяй, каким его все считали.       Но теперь… теперь стыд ясно виден на лице Азирафеля. Он избегает взгляда и Кроули, и брата, продолжая сжимать кулаки, переминаться с ноги на ногу и делать отрывистые, поверхностные вдохи, которые Кроули невольно копирует, словно легкие вдруг отказываются ему подчиняться.       Между ними будто разверзлась пропасть, разбросав их по разные стороны. И это просто нелепо. Годами их разделял океан и целый континент, и все же Азирафеля никогда еще не был так далеко, Кроули в этом уверен.       Куда бы он ни пошел, он знает, что не сможет за ним последовать.       «Что, черт возьми, только что произошло?»       Сердце бешено колотится, и ему определенно стоит отвести взгляд от Азирафеля, но ощущение такое, будто он стал свидетелем автокатастрофы. Он не может заставить себя отвернуться, когда его охватывает смесь ужаса и восхищения, ненависти к себе и любопытства, стирая остатки облегчения, которое он испытывал от близости к Азирафелю.       Секунды тянутся, между ними повисает тишина — липкая, напряженная и такая неловкая.       Гэбриэл маячит где-то на периферии, но Кроули не замечает его, ему плевать. Нет, он слишком увлечен тем, что творится в его груди. Наверное, она дает трещины. И да, он видит, как испуганно выглядит Азирафель, и какая-то часть его понимает, что все, что он только что сказал, он сказал из страха — та самая часть, которая чувствует непреодолимое желание все исправить, вытащить его из той спирали, в которую он только что угодил.       Проблема в том, что Кроули тоже до смерти напуган.       Если он думал, что находиться в одной комнате с Азирафелем без возможности поговорить с ним — это ад, то теперь, видя это выражение на лице лучшего друга, на котором написаны самые ужасные страхи Кроули, он не может найти слов, чтобы выразить то, что чувствует.       Может быть, некоторые ады просто хуже других.       Проходит целая вечность, прежде чем он снова обретает голос, и когда это происходит, слова походят на хруст гвоздей во рту. С кривой ухмылкой, растягивающей губы, он поворачивается к Гэбриэлу, который буравит его сердитым взглядом.       — Пытался завербовать его для небольшой пиромании, — говорит он.       — Вам нельзя здесь находиться.       — Ох, мне ужасно жаль, — язвит в ответ Кроули. — Не знал, что вас назначили королем пустых гримерок. — Он скалит зубы в усмешке, которая, как он надеется, выглядит скорее угрожающе, чем болезненно. — Я все равно уже уходил.       Он оглядывается на Азирафеля, но его серые, словно грозовые тучи, глаза устремлены куда-то между ног.       Тогда он сам по себе.       Они оба сами по себе.       У Кроули резко сжимается желудок. Возможно, он все-таки слишком поспешил исключить возможность экстренного похода в туалет, чтобы там выблевать свои мозги.       Словно во сне (кошмаре), Кроули направляется к двери. Гэбриэл быстро отходит в сторону, пропуская его.       Жаль, он был бы не прочь оттолкнуть его локтем. Вместо этого Кроули проскальзывает за дверь и мчится по коридору, наконец поддавшись желанию сбежать.