Эта трудная дорога к любви

В прошлом: Азирафелю приходится иметь дело с последствиями того, что он сказал (и не сказал) в пустой гримерке. Важные вещи, о которых они с Кроули до сих пор не говорили, наконец-то настигают их. В настоящее время: Кроули предстоит произнести благодарственную речь, но вечер длинный, и есть еще кое-что, что ему предстоит выиграть, если он будет достаточно для этого смел… *** В прошлом — февраль 2017 года       Как бы он ни старался, Азирафель не может вспомнить, как оказался сидящим на липком полу туалетной кабинки за кулисами зрительного зала. Он почти уверен, что брат ждет его снаружи, готовый отвести на встречу с продюсером, имя которого Азирафель уже забыл. В голове — беспорядочный клубок разрозненных мыслей, непрерывно сменяющих друг друга. Дыхание — череда прерывистых, поверхностных вдохов, которых не хватает, чтобы набрать достаточно воздуха в легкие. Сердцебиение — частый болезненный стук, от которого кружится и мучительно пульсирует голова.       Где-то над ним, по аудиосистеме, позволяющей людям следить за происходящим на сцене, он слышит, как Стивен Фрай представляет нового гостя.       Боже, он почти забыл, где находится. Азирафель вытирает влажные руки о ткань брюк, и все его попытки успокоиться идут прахом, когда он вспоминает, во что одет —насколько тесная на нем одежда, какой удушающий этот ужасный костюм.       — Черт вас побери, — бормочет он, почти задыхаясь, ни к кому конкретно не обращаясь. — Черт вас всех побери.       Он просовывает пальцы в щели между пуговицами жилета и тянет, тщетно надеясь, что этого будет достаточно, чтобы снять давление, от которого невозможно дышать.       Прошло так много времени с тех пор, как он в последний раз чувствовал себя так, с тех пор, как ему приходилось искать тихий уголок, чтобы взять себя в руки. И подумать только, он так хорошо научился справляться с Гэбриэлом и его назойливым присутствием. Его брат подобен приливной волне: он периодически приходит и уходит, вечно грозя поглотить Азирафеля своими нелепыми просьбами и агрессивной полезностью. Но Азирафелю научился держаться на плаву, скользить по волне, а не поддаваться ей.       Или, по крайней мере, он так думал. Может быть, он так и не приспособился.       Что бы ни произошло в той гримерке, это точно не было похоже на скольжение по волнам. Скорее, это походило на то, как тебя уносит течением, как будто ты тонешь и оказываешься где-то очень далеко, где тебя никогда больше не найдут.       Он не может перестать переживать тот момент, когда радость, которую он испытал, увидев Кроули спустя столько месяцев, стала чем-то противоположным, превратившись в кислый привкус в горле, тошноту в желудке. А затем ужас, охвативший его, когда он осознал, что застрял в одной комнате с Кроули и Гэбриэлом — двумя людьми, которым просто не могут сталкиваться, потому что живут в совершенно разных частях мозга Азирафеля. Его жизни. Две части, которые никогда не должны были пересечься.       «Я сделал все, что мог», — убеждает он себя. Гэбриэл — это волна, и единственный способ выжить — это скользить по ней и ждать, пока она сойдет на нет, чтобы безопасно добраться до берега. Азирафель ни за что не смог бы этого добиться, признайся он в дружбе с Кроули — чего бы ему только ни пришлось наслушаться. Гэбриэл бы заболтал его до смерти, нашел бы способ наказать, заставил бы сниматься в тысяче глупых фильмов, играя самые постыдные роли, какие только можно найти, лишь бы преподать ему урок. Он бы стал полностью контролировать его жизнь, Азирафель в этом уверен. Он бы поглотил ее всю, пока для него ничего не осталось бы. От него.       «Да, — говорит он себе. — Ты сделал то единственное, что мог, в данной ситуации».       Но затем он снова видит потрясенное лицо Кроули, когда произносит эти мерзкие слова, и его желудок скручивается в такой болезненный узел, что он почти поддается желанию заплакать, как ребенок.       Как по команде, над ним начинает играть музыка.       Осуши свои слезы.       Это знамение времени.       Азирафель закрывает глаза и делает глубокий вдох, вдыхая резкий запах дезинфектанта.       Все хорошо. Или будет хорошо.       Нужно убедить Гэбриэла, что ему немного нездоровится и что он очень хотел бы вернуться домой, пожалуйста и спасибо. А потом он поговорит с Кроули и объяснит, что не хотел этого. Кроули наверняка поймет, он знает, как Азирафель старается вести себя с братом. Не то чтобы они когда-либо серьезно об этом говорили, просто это одна из тех тем, которых Азирафель всегда старается избегать, но Кроули знает достаточно, чтобы понять.       Да.       Да.       Все тип-топ, не стоит беспокоиться.       Здесь, внизу, ты выглядишь неплохо,       Но чувствуешь себя отнюдь не хорошо.       Это заставляет его взглянуть на настенный динамик с немым упреком. Сейчас совсем не время бросаться такими дикими и беспочвенными обвинениями.       Искра обиды придает ему достаточно сил, чтобы подняться с пола. Он поправляет слишком узкие брюки и слишком тесный жилет, поводит плечами, чувствуя, как ткань натягивается на руках. Он ждет не дождется, когда сможет пожертвовать эту дурацкую вещь на благотворительность.       Воодушевленный внезапным порывом решимости, Азирафель поправляет галстук-бабочку — единственный предмет одежды, который сам выбрал для сегодняшнего вечера, и выходит из кабинки.       Но я не в силах это превозмочь       Нам нужно убираться прочь.       Он быстро моет руки, взъерошивает ими волосы и старательно игнорирует пепельное лицо, глядящее на него из зеркала. Сейчас он просто не может заставить себя посмотреть на свое отражение.       Как только он выходит из туалета, Гэбриэл отталкивает со стены, на которую опирается, и знакомая смесь неодобрения и удовлетворения искажает его черты, когда он одновременно недовольно хмурится и снисходительно улыбается ему.       Довольно недоброжелательно так думать о собственном брате, но у Азирафеля часто складывается впечатление, что Гэбриэл только и ждет, когда он переступит черту. Он жаждет этих моментов, когда его предположение, что Азирафель не способен позаботиться о себе, что он всего лишь бездарь, которого всю жизнь баловали, каким-то образом подтверждается.       — В самом деле, Эзра, я же тебе уже много раз говорил, что нужно внимательнее относиться к своему питанию, — тут же начинает настаивать Гэбриэл. — Неважно, насколько ты хороший актер, если тебя не берут на работу.       Ах да. Гэбриэл давно уже не позволял себе выказывать подобную зависть актерским способностям Азирафеля. Когда ты выглядишь как Гэбриэл и имеешь такие связи, как у него, нужно быть совершенно бездарным, чтобы не добиться успеха в актерской карьере, думает Азирафель.       — Кроме того, — продолжает его брат, — ты не молодеешь. Чем дольше ждешь, тем сложнее будет сбросить лишние килограммы. Они подорвут твое здоровье!       Азирафель чувствует, как его губы автоматически растягиваются в натянутой улыбке.       — Да, спасибо, Гэбриэл. — Он знает по опыту, что если хочет быстро сбежать, нужно быть кротким и покладистым. — Кажется, у меня расстройство желудка. Наверное, переел сегодня за обедом. — Он похлопывает себя по животу. — Боюсь, мне придется сократить вечер и вернуться домой, чтобы отдохнуть и прийти в себя.       — Но…       — Я безмерно благодарен тебе за твои усилия по налаживанию связей, Гэбриэл, — твердо прерывает его Азирафель. — Уверен, мы сможем перенести встречу на другое время. — Если повезет, она никогда не состоится.       Гэбриэл открывает рот, чтобы возразить, но Азирафель делает вид, что его тошнит, и его брат тут же отступает, нахмурив брови от отвращения — или нахмурил бы, не будь он таким фанатом ботокса.       — Да, возможно, ты прав. — На смену хмурой мине быстро приходит белозубая улыбка. — Эй, ты же знаешь, что говорят о кишечных инфекциях.       — Уверен, что нет. — Но он наверняка пожалеет, что его просветили.       — Они работают лучше любой диеты, — говорит Гэбриэл, указывая на него пальцами, поднятыми на манер пистолетов, и выглядит при этом так, словно репетирует для рекламы средства от диареи.       Решив не пускать ничего на самотек, Азирафель снова срыгивает, прежде чем Гэбриэль успевает что-то добавить — он и так уже сказал достаточно.       — Иду, иду. Последнее, что нам нужно, — это чтобы завтра твое пищевое отравление попало в заголовки газет. Нам нужно беречь репутацию.       «Как будто им не все равно», — мрачно думает Азирафель, махая брату на прощание, разворачивается и убегает.       Он не останавливается, пока не возвращается в зал, где Эмма Стоун получает премию БАФТА за лучшую женскую роль. Азирафель игнорирует сцену и быстро осматривает зал в поисках еще одной знакомой рыжеволосой головы, но находит только Трэйси, которая сейчас сидит одна. Кроули нет.       Поэтому он достает телефон и отправляет ему короткое сообщение.       Кроули       Сегодня, 19:38       Азирафель: Где ты?       Он почти ожидает, что Кроули не ответит, но тот отвечает. Никаких слов, только фотография служебного входа в Альберт-холл.       Кроули       Сегодня, 19:38       Азирафель: Где ты?       Кроули:       Его мгновенно охватывает облегчение.       Видите? Все в порядке. Кроули поймет.       В нынешнем состоянии Азирафелю потребовалось бы слишком много времени, чтобы сориентироваться и найти нужный выход, поэтому он просто выходит через главный, а затем обходит здание, идя так быстро, как только могут нести его дрожащие ноги.       Он замедляет шаги, когда замечает одинокую фигуру, прислонившуюся к фонарному столбу через дорогу. Спина у нее в тени, лицо освещено сверху, а глаза, прикрытые солнечными очками, — две черные лужицы тьмы.       Кроули листает что-то на телефоне, над его головой лениво вьется струйка дыма.       Азирафель замедляет шаг; потребность объясниться борется в нем со страхом, сверлящим дыру в его внутренностях, две одинаково сильные силы тянут в противоположные стороны. Да, Кроули мог бы легко проигнорировать сообщение, но это не значит, что он готов выслушать его, и, судя по ощущению, застрявшему между ребер Азирафеля, он и не готов.       С трудом делая каждый шаг, Азирафель переходит улицу и наконец останавливается всего в нескольких метрах от Кроули. От своего лучшего друга.       Кроули не мог не заметить его присутствия — с этой стороны здания только они вдвоем, несколько стюардов, разбредшихся по округе во время перерыва, и редкие прохожие, — но он, похоже, не спешит признавать его присутствие. Он ничего не говорит, не кивает, даже не пытается повернуться в его сторону.       Неприятное предчувствие, терзающее Азирафеля изнутри, усиливается.       — Кроули? — зовет он его, досадуя на себя за то, как слабо и прерывисто звучит его голос.       Кроули застывает, но продолжает листать ленту в телефоне. Он курит, что не должно так удивлять Азирафеля, особенно учитывая обстоятельства, но он ничего не может с собой поделать.       — Почему ты куришь? — тупо спрашивает он. — Ты больше не куришь. Бросил.       Заявление настолько нелепое, что даже Кроули смеется в ответ. Правда, в этом смехе нет никакой теплоты. Он напоминает Азирафелю того злого, отчаявшегося человека, которого он встретил у «Доминиона» десять лет назад.       — Сегодня вечером курю, — только и говорит Кроули, не отрывая глаз от телефона. — Как Гейб?       Азирафель вздрагивает, затем пытается справиться с волнением, которое вызывает этот вопрос.       — Не знаю. Я сказал ему, что плохо себя чувствую.       — И он тебя отпустил? — ледяным тоном осведомляется Кроули. — Должно быть, ты был очень убедительным.       — Да. — Слово срывается с уст Азирафеля прежде, чем его мозг успевает уловить сарказм в словах Кроули. Когда он это делает, искра гордости, которую он испытал, когда сообщил Кроули о том, что ему удалось сбежать от брата, угасает, оставляя после себя лишь неловкость.       Потому что зачем Азирафелю вообще нужно разрешение Гэбриэла уйти?       Азирафель пытается наполнить легкие холодным февральским воздухом, но он застревает в горле вместе со словами, которые, как ему отлично известно, нужно произнести, чтобы хотя бы попытаться спасти ситуацию.       — П-послушай, Кроули…       — Не хочется, — обрывает он его, прежде чем Азирафель успевает продолжить.       Он пытается сглотнуть ком в горле.       — Справедливо, я ужасно себя повел.       Кроули фыркает, но совсем не так, как обычно. В этом звуке нет никакого веселья, только разочарование и смирение, и они оба вонзаются Азирафелю между ребер с эффективностью тонкого острого кинжала.       Он ждет, что Кроули что-нибудь скажет, возможно, снова отругает его — не то чтобы он мог его за это винить, — и когда тот не отвечает, пытается собраться с духом и продолжить.       — Ты же знаешь, какой у меня брат, — говорит Азирафель, уверенный, что Кроули поймет, как только у него сложится четкое представление о ситуации.       Кроули пожимает плечами и наконец кладет телефон в карман.       — Знаешь, что забавно? — спрашивает он, наконец поворачиваясь к нему, и хорошо, что Азирафель не видит его глаз, потому что дрожь, пробегающая по его спине, и так пробирает до костей.       Азирафель качает головой, сжав кулаки вдоль боков, когда Кроули продолжает.       — Я не знаю, потому что ты не говорил. Ты мог бы рассказать или хотя бы предупредить. Ты мог бы сказать, что не хочешь, чтобы твой брат видел нас вместе. Мы могли бы придумать план… вдвоем.       Разочарование Кроули совсем не похоже на разочарование Гэбриэла, понимает Азирафель. Хотя он смирился с тем, что никогда не будет достаточно хорош для стандартов брата, который будет повышать их всякий раз, когда Азирафель будет слишком близко подходит к соответствию им, разочарование Кроули действительно ранит.       До сих пор он даже не знал, что это возможно.       — Мне… мне жаль, — выпаливает он. — Я думал, это само собой разумеется.       Кроули выпрямляется, хмурясь от недоумения и негодования.       — Как это само собой разумеется? Я не умею читать твои мысли, Азирафель.       — Ты же знаешь, я не люблю об этом говорить. — Точно так же, как Кроули не любит говорить о Люциане и своих родителях.       — И этого достаточно, чтобы притвориться, что ты меня не знаешь? — Боль в голосе Кроули заставляет сердце Азирафеля биться так громко, что он боится сойти с ума. — Как долго мы дружим, Азирафель? Десять лет? Ты не считаешь, что я не заслуживаю такого отношения?       — О, Кроули, — шепчет он, прерывисто вздыхая. Он действительно все испортил, не так ли? — Конечно, ты не заслуживаешь, я просто… Боже, я просто запаниковал.       Кроули, похоже, не особенно тронуло его признание.       — Забавно, что, когда для тебя запахло жареным, ты решил подставить именно меня.       — Это неправда! — в отчаянии восклицает Азирафель.       — Нет? Ты мог выбрать между тем, чтобы дать отпор брату, и заявлением, что не знаешь меня. И я не помню, чтобы ты заступился за ме… — Он обрывает себя на полуслове, обнажая зубы в болезненной гримасе. — За нашу дружбу.       Это как получить внезапный удар под дых.       — Т-ты несправедлив.       — Ты правда так думаешь?       Это самый сложный вопрос, который когда-либо задавали Азирафелю.       — Я сделал это из чувства самосохранения, ничего больше!       Кроули склоняет голову набок.       — Тебе тридцать семь, Азирафель. Мы уже не дети. Мог бы просто сказать ему. Что бы ты ни думал, он твой брат, а не чертов опекун.       Этот удар оказывается для Азирафеля слишком болезненным. Более того, это длинный ржавый гвоздь, мастерски вбитый в его самое больное место для нанесения максимального урона. Кроули, возможно, и не в курсе всех тонкостей отношений Азирафеля с братом, но, ей-богу, он знает, что для него это щекотливая тема.       «Он делает это намеренно».       Осознание того, что Кроули намеренно пытается причинить ему боль, затуманивает рассудок Азирафеля. Ощущение предательства вспыхивает в его груди, гордость поднимает свою уродливую голову в вихре паники и чувства вины.       — Я не идиот, Кроули. Ты представляешь, в какие неприятности я бы попал, если бы Гэбриэл узнал, что мы с тобой братаемся? Это совершенно исключено.       Лицо Кроули искажается в уродливом выражении, которого Азирафель никогда раньше на нем не видел.       — Братаемся? — выплевывает он, словно кусок отравленного яблока, и вся невозмутимость, которую он пытался сохранить, испаряется без следа.       Это выбивает Азирафеля из колеи. Несмотря на попытку изобразить безразличие, его глаза подозрительно пощипывает, к горлу подступает настоящая тошнота. Рациональная часть его мозга подсказывает, что у него нет никакой надежды наладить отношения с Кроули, если он не откроется ему, если не усмирит хотя бы часть своей гордости, чтобы попросить прощения.       Но другая его часть негодует при мысли о том, что Кроули считает, будто его обида — достаточная причина, чтобы нацелиться на самую большую слабость Азирафеля и ударить по ней, не задумываясь.       Поэтому он выпрямляется и слегка вызывающе вздергивает подбородок.       — Ну, как бы ты это ни называл. Не думаю, что есть смысл продолжать это обсуждать.       Кроули едко усмехается, снова скаля зубы.       — Я знаю достаточно людей, с которыми могу брататься, ангел.       Ласковое прозвище, превратившееся в насмешку, лишает Азирафеля последних остатков здравого смысла.       — Конечно, знаешь, — насмешливо говорит он сквозь боль в горле.       — Что это значит?       — Кто бы говорил! — бросает Азирафель, уже немного отчаявшись. — Ты смеешь критиковать меня за то, что я не могу за себя постоять, а как насчет тебя? Ты живешь в этом Богом забытом месте, ты одинок, у тебя нет друзей, кроме меня…       — О, так теперь мы снова друзья? — перебивает его Кроули, но Азирафель закрывает глаза и игнорирует его.       — Прошло почти десять лет, Кроули, а ты продолжаешь обрекать себя на одиночество, и все потому, что твои нелепые амбиции загоняют тебя в угол!       — Закрой свой гребаный рот.       Азирафель резко открывает глаза.       — Почему? — с вызовом спрашивает он. Приятно иметь преимущество, и какая разница, что он дрожит как осиновый лист? — Потому что я говорю правду?       Кроули сердито бросает окурок на тротуар и вскидывает руки.       — Ладно! Раз хочешь это обсудить, давай обсудим.       Азирафель фыркает.       — Вовсе не хочу.       — Ох, слишком поздно, ангел. Я чересчур амбициозен? Возможно. Но знаешь что? Ты недостаточно амбициозен. Ты ведешь себя так высокомерно и надменно, а потом позволяешь своему гребаному брату управлять своей жизнью, словно тебе двенадцать, — выплевывает Кроули, говоря так быстро, что Азирафель едва успевает его понять.       — Э-это неправда.       — Черта с два! Ты позволил ему выбирать себе одежду, Азирафель, в которую даже не влезаешь, — говорит он, указывая на его светло-голубой костюм. — И ты не влезаешь в те рамки, которые твой брат для тебя установил. Ты это знаешь, он это знает, мы все это знаем, но ты ничего с этим не делаешь, потому что ты чертов трус.       Азирафель смотрит на него,  с трудом ловя ртом воздух.       — А ты не влезаешь в рамки, которые сам себе установил! — парирует он. — Ты так стараешься быть тем, кем не являешься, что забываешь, кто ты на самом деле! Вся твоя личность — просто ложь!       Кроули издает раздраженный горький смех.       — Это называется шоу-бизнес, Азирафель.       — Актерство — это работа, Кроули. Оно не должно быть всей твоей жизнью, не говоря уже о твоей личности. Оно не должно быть способом отплатить твоим так называемым врагам. Или твоим родителям…       — Не втягивай в это моих гребаных родителей.       — О, так моя семья — подходящая мишень, а твоя — нет?       — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.       — Думаю, я понимаю гораздо лучше тебя. Ты никогда не станешь счастливым, если будешь жить только назло тем, кто тебя обидел.       — О, спасибо. Прости меня, если мне не особо нравится принимать жизненные советы от человека, который позволяет старшему брату выбирать ему штаны.       Азирафель фыркает.       — Ладно, делай из меня посмешище, но ты много раз принимал мою помощь.       Кроули резко бросается вперед во внезапном приступе ярости.       — Я тебя ни о чем не просил!       — Тебе не нужно было, — огрызается Азирафель, изо всех сил стараясь стоять на своем, несмотря на пронизывающую его дрожь.       — Ну, с этого момента можешь оставить свою гребаную помощь при себе. Мне не нужно, чтобы ты превращал меня в свой благотворительный проект! Мне не нужно, чтобы ты звонил кому надо за моей спиной, чтобы спасти мою карьеру!       Азирафель смотрит на него в растерянности, и в этот момент перевес снова оказывается на стороне Кроули; его слегка безумная ухмылка говорит Азирафелю, что он тоже это знает.       — О, думаешь, я не знаю, что это ты дал Трэйси мой номер? Думаешь, я такой идиот?       — Я н-не…       — Мне не нужна твоя помощь, Азирафель, ни сейчас, ни когда-либо, — повторяет Кроули с очевидным презрением на лице. — Ты мне не нужен.       Еще одна пощечина.       Внутри Азирафеля что-то разбивается, отчего целая россыпь осколков разлетается во все стороны, и единственное, что приходит ему в голову, — это подобрать один из них и идти напролом.       — Ну, это чувство, очевидно, взаимно.       — Очевидно, — дрожащим голосом повторяет Кроули.       В наступившей за этими словами тишине они просто смотрят друг на друга, тяжело дыша, и пытаются справиться с обидными словами, затаившимися в пустоте между ними, в пропасти настолько огромной, что Азирафель уже не верит, что любые его слова смогут перекинуть через нее мост, вернуть их туда, где они были меньше часа назад.       Азирафель зажимает рот рукой, чтобы не выболтать то, чего не следовало бы, хотя уже поздно. Слезы жгут уголки глаз, и когда одна наконец выскальзывает, скатываясь по лицу, Кроули резко делает шаг вперед и поднимает дрожащую руку, словно…       Но нет, это было бы глупо.       Азирафель замирает, ожидая, что Кроули сделает что-нибудь — все, что угодно, — чтобы исправить этот бардак. Утихомирит боль и найдет способ забыть обо всем и двигаться дальше.       Но после невероятно долгой паузы Кроули лишь подергивает рукой и опускает ее.       — Похоже, я все-таки могу тебя расстроить, — с горечью произносит он, и его слова остры, как кинжалы. — Вот это я называю эклектичным талантом.       Азирафель шмыгает носом и вздергивает подбородок в ответ.       — Это тебе пригодится в Голливуде.       Улыбка Кроули похожа на зияющую рану.       — Надеюсь, — говорит он, сжав кулаки. — Счастливо оставаться, Азирафель.       — Тебе тоже.       Это неправильный ответ. На самом деле, это последнее, что Азирафель должен сказать — он это знает, но все же не может остановиться. Эти два слова — последние, что он говорит ему, своему лучшему другу, прежде чем Кроули разворачивается и исчезает на улице, не оглядываясь. *** В настоящее время — апрель 2025 года       Кроули только что поцеловали. Поцеловал Азирафель.       Азирафель его поцеловал.       Прижался губами к губам Кроули и все такое.       Вот так просто.       А, и еще он только что получил награду, которая символизирует высшее достижение в его актерской карьере.       Круто.       «Круто, круто, круто».       Он будет вспоминать этот момент в последующие годы, но не вспомнит ни слова о первых тридцати секундах своей жизни в качестве удостоенного премии «Оливье» актера.       Он забудет тот момент, когда встает со своего места, не отрывая взгляда от лица Азирафеля, сияющего от счастья. (Но поскольку в этом мире нет справедливости, он смутно припомнит объективно неловкую мысль, которая мелькнет у него в голове в ту секунду, что-то вроде: даже сотня наград не сравнится с одним таким взглядом Азирафеля).       Он забудет объятия коллег и режиссера, сидящих рядом, и то, что если бы они не стащили его с сиденья в своем энтузиазме отпраздновать его победу, он бы так и остался на месте, ни на шаг не отходя от ангела.       Он забудет аплодисменты и медленное восхождение по ступеням, ведущим на сцену, — ощущение, будто идешь не сквозь воздух, а сквозь густую патоку.       Он забудет лица ведущих и то, что они говорят, поздравляя его с победой при передаче ему награды.       С другой стороны, первое, что он вспомнит, — это его невидящий взгляд, скользящий по переполненному залу, стихающие аплодисменты и то, как он наклоняется к микрофону и просто говорит:       — Ни хрена себе.       Он знал, что его второй поцелуй с Азирафелем будет знаменательным, но и представить не мог, что он произойдет под аплодисменты сотен людей. Конечно, они хлопают не из-за поцелуя, но Кроули, который сейчас ни о чем другом думать не может, кажется именно так.       К счастью, публика смеется, вырывая его из оцепенения, вызванного поцелуем, но это не особо помогает от ужасного смятения, из-за которого сердце подпрыгивает куда-то в район горла, мешая говорить.       — Ни хрена себе, — повторяет он за неимением лучшего, обмениваясь невидящим взглядом с бронзовой статуэткой Лоуренса Оливье в роли Генриха V — с чего бы ему, собственно, быть таким самодовольным? Это же не его лучший друг только что поцеловал его в губы по национальному телевидению, так что… — А-ага, в основном, ни хрена себе.       По залу прокатывается еще одна волна смеха. Кроули делает глубокий вдох и ждет, когда его тело сделает то, что оно всегда делает, когда оказывается в центре внимания с отключающимися из-за нервозности мозгами, а именно напустит на себя хладнокровие и безразличие, позволяя ему красоваться и изображать человека, который никогда в жизни не испытывал смущения.       Мышечная память его не подводит, и через пару секунд он уже опирается на подиум и одаривает дьявольской улыбкой размытые лица, усеивающие партер.       — Начну с благодарности всем, кто работал над «Гамлетом». Это был мой первый опыт работы на сцене, и лучшей команды я и желать не мог. — Он приподнимает бровь и ищет знакомые лица своих коллег. Если бы его спросили, он признался бы, что скучает по ним — совсем чуть-чуть и только когда ему особенно тоскливо. — То есть, на самом деле, я мог бы, но никто из вас не пытался столкнуть меня со сцены, по крайней мере, успешных попыток не было, так что я не стану жаловаться, — добавляет он, чем вызывает новый взрыв смеха в зале.       Он переводит взгляд на Трэйси, запрещая себе смотреть налево, где сидит некий ангел. «Позже», — говорит он себе. Иначе он совсем потеряет дар речи и выставит себя еще большим дураком.       — Большое спасибо тебе, Трэйс, за то, что дала мне шанс, когда ни один другой менеджер даже не отвечал на мои звонки, — говорит ей Кроули, удивляясь тому, как легко эти слова приходят к нему, словно они всегда были на кончике языка, только и ожидая, чтобы их произнесли вслух. — Ты боролась за меня, даже когда мне самому не хотелось этого делать. Это настолько же твоя награда, насколько и моя. — Трэйси улыбается своей самой лучезарной улыбкой и посылает ему воздушный поцелуй. — Просто для ясности: я оставлю ее у себя.       По толпе вновь прокатывается смех, и он на секунду погружается в раздумья, глядя на награду.       — Наверное, мне также придется поблагодарить родителей. Вы, наверное, о них слышали, — шутит он, вызывая новые смешки, и затем принимает более серьезный вид. — Они научили меня всему, что, как мне казалось, нужно знать о театре. Они оба большие шишки, мама и папа, как вы, уверен, знаете, так что, полагаю, они как следует постарались, понимаете?       Он пожимает плечами и на этот раз не может отвести взгляд от Азирафеля, который смотрит на него с лучезарной улыбкой и несомненным блеском в глазах, прижимая правую руку к груди. Губы Кроули покалывает от воспоминания о поцелуе, которое изо всех сил старается отодвинуть все мысли об этой дурацкой награде на задний план.       — Так что представьте себе мой шок, когда я понял, что вообще ничего не знаю о театре, — продолжает он, на этот раз тише и тверже, без малейшего намека на прежнюю игривость.       — Ангел, — продолжает Кроули, посмеиваясь про себя над собственной глупостью, когда его голос срывается на этих двух простых слогах. Слава богу, он в солнечных очках: единственное, что могло бы сделать ситуацию еще хуже, — это разрыдаться навзрыд перед всей страной, как последний слабак. — Я ненавидел этот мир, пока не услышал, как ты о нем говоришь. Пока не увидел тебя на сцене, сияющего ярче звезд, и то, как все на тебя смотрели. Да, все, что я узнал о театре, я узнал против своей воли, но должен сказать, что научиться любить его благодаря тебе было не… ну, не так уж и ужасно.       Улыбка Азирафеля дрогнула в этот момент, превратившись во что-то не столь очевидное, но более ценное; его глаза подозрительно блестят, несмотря на то, как дерзко он вздергивает подбородок. Свет прожекторов отражается в филигранной отделке из страз на его плечах, заставляя его сиять, словно настоящий ангел.       — Несколько лет назад я спросил тебя, почему ты так любишь «Гамлета», и ты ответил… ну, ты был пьян, слава Кому-нибудь, иначе бы ты, без сомнения, сымпровизировал трехчасовую лекцию о Шекспире и утомил бы меня до слез. Но да, ты был пьян и сказал мне: «Обожаю все эти диалоги», и я подумал про себя: «Этот человек сумасшедший». — «И я люблю его», — но это он благоразумно не озвучил.       — Я хочу сказать… Я хочу сказать, что действительно сделал это для тебя. Возможно, ошибочно полагая, что заставлю тебя пересмотреть свое отношение к «Гамлету». Боюсь, я переиграл сам себя. — Кроули улыбается и почти уверен, что ему стоит остановиться, если он не хочет рисковать и делать нелепо громкие заявления на публике. И да, Азирафель уже плачет, но что поделать, правда? Это слезы счастья. У Кроули все под контролем (и под «все» он на самом деле подразумевает ничего). — И это даже не учитывая ту невыносимость, которую мне придется отныне от тебя терпеть, — продолжает он. — Надеюсь, эта дурацкая статуэтка того стоит.       Кроули глубоко вздыхает и переводит взгляд на остальную публику.       — Ну, Гамлет, должно быть, оказал на меня свое пагубное влияние, раз я так долго болтал, да? Наверное, мне также стоит поблагодарить и себя, ведь мне пришлось выучить кучу гребаных реплик. — Он поднимает награду в воздух. — Спасибо. Чао!       Он исчезает за кулисами вместе с ведущими, своей новой наградой и свежей волной аплодисментов. Он чувствует себя совершенно выбитым из колеи, словно ходит, едва касаясь земли. Пока он принимает поздравления от рабочих сцены и проходящих мимо гостей и ждет указаний, реальность вокруг него, кажется, меняется, словно не знает, какую форму принять.       Изменения прекращаются лишь тогда, когда он замечает два знакомых лица. Трэйси подбегает к нему и обнимает за шею. Цветочный аромат ее духов окутывает его, отчего голова кружится еще сильнее.       — О, ягненок, я так тобой горжусь, — воркует она, сжимая его в объятиях, прежде чем отпустить. Глаза у нее на мокром месте, но она изо всех сил старается не проиграть в борьбе с этими надоедливыми слезами, грозящими испортить макияж. — Кажется, тебя сейчас должны сфотографировать у лестницы. Пойду уточню у кого-нибудь. — С этими словами она останавливает первого попавшегося стюарда и оставляет Кроули наедине с Азирафелем, не сводящего взгляда с его лица.       Ситуация немного неловкая, особенно когда становится ясно, что в борьбе с потоками слез Азирафель оказался не так успешен, как Трэйси.       Кроули не в первый раз доводит его до слез. Восемь лет назад они стояли точно так же, прямо напротив этого самого здания, изрыгая яд друг другу в лицо.       Хотя Кроули и не вспомнит фрагменты сегодняшнего вечера, он никогда, никогда не забудет тот случай в Альберт-холле — жизнь порой бывает несправедлива, не так ли? Он не забудет отвратительную потребность причинить боль Азирафелю, которая подтолкнула его сказать все эти ужасные слова в сомнительной надежде, что ответная боль каким-то образом нивелирует боль, которую Азирафель причинил ему из страха.       Но сейчас все иначе. Кроули изменился — они оба изменились. Потому что да, жизнь может быть несправедлива, но, возможно, если найти способ почтить прошедшие годы и извлечь из них уроки, то все еще может обернуться к лучшему.       — Ну, — говорит Кроули чуть погодя, прочищая горло, — надеюсь, на афтепати будут подавать жареные шляпы. Я разрешу тебе сделать фото и все такое.       Азирафель смеется, хотя звук больше похоже на всхлип.       — О, Кроули, — шепчет он, и действительно, какой выбор у Кроули, кроме как пойти Азирафелю навстречу и обнять его так крепко, что он пожалеет, что вообще все это затеял?       — Я так рад за тебя, — шепчет ангел, чье теплое дыхание нежно ласкает его ухо. Его руки скользят вверх и вниз по спине Кроули, пробуждая к жизни все нервные окончания.       «С ними, должно быть, что-то не так», — угрюмо думает Кроули. Кто им разрешил так реагировать? Они точно дают сбой. Черт возьми, его чертовы нервные окончания не реагировали так остро, даже когда он был в постели с другими людьми, совершенно голый.       — Ты такая размазня, — шепчет Кроули сквозь ком в горле. Ощущение в груди становится таким сильным, что он боится, что больше не сможет его сдерживать.       Азирафель фыркает, но не отпускает его.       — Кто бы говорил. Это была чертовски хорошая речь.              — Заткнись, — протестует он. — Я же учился у лучших, правда? — Нет, он не краснеет. А тепло на кончиках ушей? Всего лишь побочный эффект адреналина, циркулирующего в его крови. Из-за награды, а не из-за поцелуя — большая разница. — Я просто хотел тебя смутить.       — Ну, у тебя получилось.       — Да, я, как известно, иногда хорошо делаю свою работу.       Ему хочется заговорить о поцелуе, может быть, спросить Азирафеля — максимально расплывчато, само собой разумеется — можно ли повторить его или сначала ему нужно сыграть еще в одной пьесе Шекспира и получить еще одну награду. Учитывая его нынешнее состояние, он вполне мог бы вернуться и нарушить ход шоу, чтобы спросить любого из режиссеров в зале, не захотят ли они нанять его для любой шекспировской постановки, над которой они работают, в идеале — в самом ближайшем будущем.       — И это отличная работа, — добавляет Азирафель, отстраняясь.       Кроули отпускает его с большой неохотой, но улыбка расцветает на его губах, как только их взгляды встречаются. Радость Азирафеля заразительна, что крайне неудобно для его собственного стиля — холодной отчужденности.       Он собирается что-то сказать, когда Трэйси и сопровождающий в строгом костюме возвращаются, чтобы отвести его куда нужно. Прежде чем они успевают его выпроводить, Кроули протягивает руку Азирафелю, который без колебаний ее берет.       По мере продолжения церемонии Кроули фотографируется со своей наградой на лестнице, затем позирует с Лесли Мэнвилл, прежде чем ответить на вопросы журналистов и все прочее. Все это проходит в размытом вихре вспышек фотоаппаратов и поздравлений, и единственное, что не дает ему потерять связь с реальностью, — это Трэйси, которая его подгоняет, и тяжесть руки Азирафеля в его руке в перерывах между фотосессиями и интервью.       В итоге шоу заканчивается, и они перемещаются на афтепати в Музее естественной истории. Никаких шляп, ни жареных, ни каких-либо других, только канапе и шампанское с джазовой музыкой с небольшой сцены, где две певицы выступают со своим оркестром.       Лоуренс Оливье все еще пялится на Кроули со своей глупой самодовольной улыбкой, когда Трэйси вырывает его из задумчивости. (Он начинает думать, что ему может понадобиться от пяти до десяти рабочих дней, чтобы оправиться от сегодняшних событий).       — Ты в порядке, дорогуша? — спрашивает Трэйси, кладя руку в перчатке ему на запястье.       Кроули выпивает четвертый — пятый? Или, может быть, шестой? Он сбился со счета — бокал шампанского за вечер — и облизывает губы.       — Лучше не бывает. — Это правда, и, вероятно, поэтому он чувствует себя так странно. Он инстинктивно оглядывается в поисках белокурой шевелюры и того умиротворяющего эффекта, который обычно сопровождает ее появление. — Где Азирафель?       Трэйси хихикает.       — Пошел припудрить носик. Он тебе об этом сказал, а ты не заметил.       — Мда, прости. — Наверное, был слишком занят тем, что пялился на него, как влюбленный идиот. Он качает головой, пытаясь окончательно прочистить ее, но это проигранный бой. — Я немного рассеян.       — Бывает, особенно в таких обстоятельствах.       — Получение этой награды превращает мозги в желе, ты имеешь в виду?       — Нет, но поцелуй от любви всей твоей жизни может.       Кроули каким-то образом давится уже выпитым шампанским и потом думает, не прикончит ли его в конце концов приступ дикого кашля. Трэйси помогает, легонько похлопывая его между плеч (настолько, насколько человек вообще может быть полезен, когда рискуешь жизнью из-за его действий).       — Ох, чтоб меня, — ворчит он, наконец обретя способность дышать нормально.       — В самом деле. — Трэйси дает ему несколько секунд на то, чтобы прийти в себя, прежде чем возобновляет пытку. — Ты собираешься что-нибудь с этим сделать? Желательно до конца вечера?       Кроули стонет и вытирает глаза за очками.       — Черт возьми, Трэйс. Прекрати.       — Почему? Чего ты ждешь? — Она, кажется, искренне озадачена. — Я годами наблюдала, как вы танцуете друг вокруг друга, это становится невыносимым.       — Когда-нибудь думала о том, чтобы, ну, не знаю, отвернуться? — язвительно спрашивает Кроули. Никто не заставляет ее наблюдать за тем, что происходит между ним и Азирафелем.       — Я серьезно, ягненок. Чего ты ждешь?       — Не знаю.       Он проводит рукой по волосам, губя всю кропотливую работу своего парикмахера. Чего он ждет? Хороший вопрос. Быть может, хочет убедиться, что не разрушит их с Азирафелем дружбу? Что он правильно истолковывает сигналы, которые ангел подает ему в последнее время? В смысле, что, если это всего лишь воображение Кроули, искажающее факты и слова, чтобы подогнать их под глупые фантазии, которым он стыдливо потворствовал годами?       Резкий укол тревоги вспыхивает внутри, вызывая тяжелый вздох.       — Я не могу ошибиться, Трэйс, — бормочет он. — Права на ошибку нет. — Он осмеливается взглянуть на нее, и ее теплая улыбка мгновенно заставляет его почувствовать себя немного менее глупым.       — Ты не можешь ошибиться, дорогуша. Поверь мне.       Кроули недоумевающе хмурится, чувствуя, как сердце подскакивает в груди.       — Почему? Он тебе что-то сказал?       Трэйси фыркает.       — Ему и не нужно. Ты видел, как он на тебя смотрит?       — Конечно, вижу, у меня же есть глаза.       — И?       — И что? Он всегда так на меня смотрит.       Трэйси приподнимает бровь.       — Именно.       Кроули понуряется.       — Нет, ты не понимаешь. Он всегда так на меня смотрел. Ничего особенного, — пытается объяснить он, сам удивляясь, насколько абсурдно это звучит, когда произносит это вслух.       Он делает глубокий вдох и пытается снова.       — Я имею в виду, что он смотрит на меня так с самой первой нашей встречи. — Двадцать лет назад, в той пустой гримерке, где Азирафель потребовал поцелуя, только чтобы помочь Кроули преодолеть панику.       Если только… но нет, они только что встретились.       Терпение, которую Трэйси к нему проявляла, быстро иссякает.       — Именно, — многозначительно повторяет она.       — Почему ты так говоришь?       — Как ты думаешь, почему? Боже мой, дорогуша, как же здорово, что ты хорош собой.       Кроули откидывается на спинку стула, раздраженный намеками Трэйси. Ее там не было, а он был…       — Ты не понимаешь. То есть, да, он предложил поцеловать меня через пять минут после знакомства, но только потому, что я паниковал.       Трэйси выглядит все более раздраженной с каждой секундой.       — Верно. И, думаю, мы оба согласимся, что Азирафель — именно тот человек, который предлагает помощь незнакомцам в виде поцелуев.       Кроули игнорирует ее тон, больше возмущенный словами.       — Конечно нет. Он слишком привередлив для этого.       Трэйси медленно моргает.       — Что говорит о том… — Она позволяет голосу затихнуть, сверля взглядом дырку в черепе Кроули — настолько он пронзителен.       Кроули тупо смотрит на нее, пока разные мысли теснятся в его голове. Азирафель никогда бы не поцеловал кого попало, и все же… он предложил Кроули поцеловать себя. Совершенно незнакомого человека. Это значит, что, возможно, только возможно, Кроули всегда ему нравился подобным образом. А может быть, — опять же, еще одно дикое, возможно, безосновательное предположение — он смотрел на него именно так, как не смотрит ни на кого другого, потому что… потому что…       Внезапно то, на что он так старательно пытался не смотреть, оказывается единственным, что он видит. Единственным в целом свете. Таким большим и близким к его носу, что неудивительно, что он не мог этого как следует разглядеть.       — О, — выдыхает он, и на его лице появляется какая-то сложная гримаса. А потом: — О.       Трэйси вздыхает.       — Ух ты. Было, честно говоря, больно смотреть.       — Эй, я тут важный момент переживаю! — смущенно возражает он.       — Как и все мы. — Она встает и достает сумочку. — Пойду найду кого-нибудь, чтобы привести домой для столь необходимого расслабления.       — Мне этого знать было не обязательно. — Кроули изображает тошноту. — А что насчет Шедвелла?       — А что насчет него? Он знает, что меня невозможно приручить, поэтому я ему и нравлюсь, хотя он никогда в этом не признается. — Еще один многозначительный взгляд. — Тебе стоит подумать о том, чтобы начать ухаживать за своим ангелом.       Щеки вспыхивают без его разрешения. Как они, черт возьми, смеют!       — Я Энтони Джей Кроули, я не ухаживаю за ангелами. Я… я не знаю, соблазняю их и оставляю желать большего. — «Ага, конечно».       Трэйси склоняет голову набок и бросает на него знающий взгляд.       — Дорогуша, позволь мне сказать тебе кое-что.       — Не, обойдусь. — Он уже устал от откровений, способных изменить жизнь.       Она упорствует, игнорируя его.       — Маски полезны, пока не перестают приносить пользу.       — Пожалуйста, Трэйс, не надо этих ободряющих речей, — ноет он, ерзая на стуле. Трэйси хватает его за подбородок затянутыми в перчатки пальцами, заставляя посмотреть на себя, ее голубые глаза удерживают его взгляд даже сквозь солнечные очки.       — Мы выбрали для тебя маску, потому что ты был зол и хотел спасти свою карьеру. Она была полезна, не отрицаю. Но маска — это всего лишь маска, Энтони, она не должна стать ловушкой. Или, упаси Бог, тюрьмой. Это костыль, когда он тебе нужен, и, по моему профессиональному мнению, его полезность себя исчерпала. Ты можешь идти сам. Веди себя соответственно.       Это не должно пугать, особенно после такого вечера, но Кроули чувствует себя неловко, беспокойно. Даже тюрьма, если она вам знакома, может дать больше утешения, чем идея исследования неизведанных территорий.       — Лучше знакомый черт…       — Нет, дорогуша. Знакомый тебе ангел гораздо лучше, тебе просто нужно найти в себе смелость пойти и признаться.       Бросив на него последний, очень красноречивый взгляд, Трэйси оставляет его одного за столом. Ну, не совсем одного, учитывая, что Лоуренс все еще смотрит на него с самодовольной улыбкой человека, знающего какой-то секрет. Кроули раздраженно кривится.       — На что уставился? Гребаный придурок, — бормочет он.       Он позволяет взгляду блуждать по стулу рядом с собой и по накинутому поверх него льдисто-серому пиджаку. Он проводит рукой по украшениям на плечах, скользя пальцами по ангельским крыльям на спине.       — Что же мне с тобой делать, а?       — Как насчет танца? — раздается голос Азирафеля откуда-то сзади, заставляя Кроули вскочить, словно у него внезапно выросли пружины под ногами, сердце бешено колотится в горле.       — Нгк! — Не совсем та пылкая романтическая речь, которую он начинал обдумывать, но пока сойдет, потому что, когда он поворачивается к Азирафелю и видит его во всей красе — с сияющей улыбкой, взъерошенными белыми локонами, с подтяжками, слегка впивающимися в мягкие плечи, — то чувствует, как мозги вытекают из ушей.       Трэйси может говорить что угодно, но уже само по себе чудо, что Кроули не глупее, чем он есть, учитывая, как ангел одним своим существованием так часто покушается на его рассудок.        Азирафель подходит к нему, выглядя, словно ангел, которым и является. Счастье не перестает исходить от него теплыми непрерывными волнами с того момента, как Кроули объявили лауреатом премии за лучшую мужскую роль. И насколько же это безумно — видеть, как кто-то так искренне радуется твоим достижениям? (Под всеми этими радостными ощущениями таится тупая боль от мысли, что он не поддерживал Азирафеля так, как Азирафель поддерживает его сейчас. Ангелу лучше дать ему шанс загладить свою вину в будущем).       — Это значит да?       — Э-э? — не слишком красноречиво говорит Кроули, особенно когда его взгляд скользит вниз, к обнаженным предплечьям Азирафеля: он снял запонки и закатал рукава после четвертого — или шестого? — бокала шампанского. — Нгк.       — Я поднаторел в твоих нгк’ах, но мне может понадобиться помощь, — настаивает Азирафель. — Может, расскажешь мне… в танце? — повторяет он и на этот раз, не дожидаясь ответа Кроули, берет его за руку и тянет на танцпол, где гости кружатся под джазовую музыку в исполнении оркестра.       — Ты уверен, что это хорошая идея? — спрашивает Кроули, изо всех сил стараясь сохранить ясность мысли.       — Почему нет?       — Ну, я знаю, ты совсем забыл о нашем последнем танце, но…       — Ой, заткнись, дорогой.       Не теряя времени, Азирафель кладет руку Кроули на свою талию, а другую держит в своей с мягкой настойчивостью, словно специально придуманной, чтобы свести Кроули с ума.       Довольный их танцевальной позой, Азирафель кладет свободную руку на плечо Кроули, и в мгновение ока они уже кружатся вместе с другими гостями, танцующими парами, небольшими группами и — демонстрируя неподдельную, неприкрытую уверенность в себе, возможно, подстегнутую правильным количеством алкоголя — даже в одиночку.       Кроули позволяет ему вести и не может поверить своей удаче: ангел взял инициативу на себя, спасая его от того, что наверняка должно было стать поистине изнурительным сеансом ненужных раздумий о том, куда деть свои глупые руки.       Музыка тут же меняется на что-то более медленное, и когда Кроули смотрит на Азирафеля в своих объятиях, то чувствует, как его голова погружается в море сладкого теплого сиропа, жар медленно разливается по груди и шее, вызывая покалывание кожи. Потому что ангел великолепен и так чертовски очарователен, что он не может решить, на чем сосредоточиться в первую очередь.       Морщинки вокруг глаз, которые Кроули умирает от желания поцеловать? Или вздернутый кончик носа, из-за которого он выглядит таким невыносимо высокомерным, когда злится на него? А как насчет его округлых мягких щек? А его губ, уголки которых приподняты в самой милой из улыбок? Или теплой мясистой талии под ладонью и… «знаете что? К черту все».       Он насладится этим танцем, даже если это последнее, что он сделает в своей жалкой жизни.       На сцене два певца с тоской смотрят друг на друга, прежде чем начать петь дуэт. Внезапно полный решимости, Кроули быстро снимает очки, кладет их во внутренний карман пиджака и крепко притягивает Азирафеля к себе за талию.       Глаза ангела на секунду расширяются, и да, его щеки заливаются краской, что делает выбор того, на чем стоит сосредоточиться, еще более невозможным. А Кроули знает толк в невозможном — он только что получил премию «Оливье» за ​​«Гамлета», черт возьми.       То, как ты носишь шляпу.       Как пьешь чай без конца.       Я сохраню эти воспоминания.       Ничто не отнимет их у меня.       Он определенно хотел бы сделать больше: прижать Азирафеля ближе, заставить его кружиться, возможно, драматично наклонить его с легкостью и непринужденностью, как он так часто фантазировал все эти годы. Однажды он чуть не пошел на уроки танцев, просто чтобы убедиться, что сумеет, если представится такая возможность.       А пока он может лишь удерживать сверкающий взгляд Азирафеля, почти надеясь, что ангел не выглядит таким нелепо влюбленным, потому что он сам таковым выглядит. (Он, конечно, нелепо влюблен, но дать это знать всем вокруг? Было бы весьма смущающе).       Может, мы больше не встретимся,       На этой трудной дороге к любви,       Но в душе навсегда сохраню я…       Они еще крепче обнимаются, неуклюже танцуя под музыку в меру своих способностей, то есть не очень хорошо, но Азирафель продолжает тихонько хихикать всякий раз, когда их неумение становится особенно очевидным, и бормочет что-то, чего Кроули не слышит. Он вдруг понимает, что тоже смеется — в его груди что-то шипит и клокочет, не имея никакого отношения к выпитому шампанскому.       То, как держал ты нож за столом,       Как до утра кружились мы вдвоем.       Ты изменил мой мир навсегда —       И это никто не отнимет у меня!       — Во всяком случае, без адвоката, — шепчет он на ухо Азирафелю, и ангел запрокидывает голову и смеется.       Кроули не может отвести взгляд. Он никогда в жизни ничего не хотел больше, чем просто смотреть на ангела сейчас.       Закончив уничтожать клетки мозга Кроули, Азирафель прижимается щекой к его щеке, их руки, все еще сцепленные, теперь зажаты между их телами. Дрожь пробегает по ним обоим от этого прикосновения, и они неизбежно прекращают танцевать, просто прижимаясь друг к другу и нежно покачиваясь в такт музыке.       Мы, может, не встретимся снова       на этой трудной дороге к любви.       И все же в душе навсегда сохраню я…       Отбросив всякую осторожность, Кроули слегка поворачивает голову, чтобы уткнуться носом в шею Азирафеля, едва не зарывшись в воротник его рубашки. Не успев опомниться, он вдыхает его запах (как, по его мнению, настоящий маньяк), отчего по спине пробегает сильнейшая дрожь. И по Азирафелю тоже, судя по трепету, охватившему его в этот момент. И именно это знание, уверенность в том, что они оба это чувствуют, окончательно убеждает его в том, что это, чем бы оно ни было, уже не остановить.       Кроули пропал — окончательно и бесповоротно.       То, как держал ты нож за столом,       Как до утра кружились мы вдвоем.       Ты изменил мой мир навсегда —       И это никто не отнимет у меня!       — О, мой дорогой, — шепчет Азирафель в ответ, прижимаясь губами к уху Кроули и фактически кладя конец их жалким попыткам танцевать, которые они все еще неосознанно предпринимали.       И это никто не отнимет!       И это никто не отнимет!       И это никто не отнимет!       И это никто не отнимет у меня!       Они проводят на танцполе, кажется, уже несколько часов. Честно говоря, почему Кроули никогда не задумывался о возможном прикосновении во время танца? Черт, Джейн Остин была права со всеми этими чертовыми балами, которые напихала в свои книги… (которые он не читал. Отличная попытка — попытаться его так обмануть).       Время от времени они останавливаются, чтобы выпить еще шампанского и обменяться парой слов с людьми, которые подходят поздравить Кроули или поздороваться с Азирафелем, который затем представляет своих знакомых Кроули, не отпуская его руки.       Когда Азирафель наконец предлагает им уйти, они сильно навеселе (если не сказать, в стельку пьяны) и переполнены таким счастьем, которое Кроули счел бы глубоко оскорбительным, продемонстрируй его кто-то другой.       Они выходят из Музея естественной истории, но Кроули застывает на тротуаре и поспешно возвращается внутрь, чтобы забрать награду, которую небрежно оставил на столе.       — Извини, Ларри, — невнятно бормочет он статуэтке. — Боюсь, ты отошел на второй план, старина.       Они садятся в такси и возвращаются домой к Кроули, хотя толком это и не планировали. Кроули даже пытается дать водителю адрес Азирафеля в Сохо — он был бы не прочь вздремнуть на его диване, чтобы отпраздновать победу, — но так невнятно говорит, что в итоге просто называет свой адрес в Мейфэре, который легче произнести.       Они сидят рядом на заднем сиденье, прижимаясь руками и бедрами. Алкоголь не дает толком сформировать ни одной мысли, а энергия, мягко, но неустанно струящаяся между их телами, занимает еще оставшиеся в работе клетки его мозга. Затем Азирафель кладет голову ему на плечо, и Кроули проводит остаток поездки, думая о том, как просто будет поцеловать его в лоб. Ему достаточно лишь повернуть голову набок, и губы сделают все остальное.       Он этого не делает, но это не так уж и важно. Мысль о том, что он мог бы это сделать и что это будет охотно принято, почти так же хороша, как и воплощение ее в реальность. К тому же, ему не стоит торопиться, иначе он нахрен умрет.       — Приехали, ангел, — шепчет он, когда такси останавливается перед его домом.       Будь он менее пьян, Кроули подумал бы о том, как странно видеть Азирафеля в своей квартире так поздно ночью. Не то чтобы он никогда здесь не бывал, ведь он бывал, причем много раз, но нельзя отрицать, что если они и встречаются в одном из своих домов, то обычно у Азирафеля.       В туманной дымке шампанского, тепла и непринужденных прикосновений они, спотыкаясь, пробираются по квартире. Наверное, самое время поговорить о поцелуе, думает Кроули, но кого он обманывает? Он едва держит глаза открытыми, и Азирафель чувствует себя не лучше, судя по тому, как он снимает пиджак и вешает его на вазу с цветами, висящую на стене, а не на вешалку у входной двери.       По пути в спальню они сбрасывают обувь и часть одежды — пиджак и спорран, оба галстука-бабочки, жилет Азирафеля.       Ангел находит в себе силы настоять на обезболивающих и стакане воды для каждого, затем каким-то образом умудряется затащить Кроули в ванную комнату, чтобы почистить зубы, что они и делают после того, как Кроули опустошает все свои шкафчики в поисках запасной зубной щетки, которую, возможно, купил для этой весьма оптимистичной цели (на ней клетчатый узор, и есть небольшая вероятность, что она сделана на заказ, но никому об этом не говорите).       После десяти самых долгих и шатких минут в их жизни они падают на огромную кровать Кроули, только благодаря силе воли заползая под черные шелковые простыни. Устроившись поудобнее (насколько это вообще возможно, ведь на них все еще надета большая часть их праздничных нарядов), Кроули хлопает в ладоши, и спальня погружается во тьму.       Азирафель находит в себе силы для последнего колкого замечания:       — Боже мой, какая безвкусица! — и мгновенно засыпает. Кроули следует его примеру, и пропитанный шампанским смех замирает на его губах.       Он просыпается спустя какое-то время, может быть, несколько часов, со слабой пульсацией в висках и тонкой полоской дневного света, пробивающейся сквозь щель в плотных шторах. Он закрывает глаза, решив снова заснуть.       В комнате тихо, и ему очень тепло. Так тепло, как никогда в жизни. Он сбросил простыни, и на нем больше нет рубашки, только майка и черные шорты, которые он носил под килтом, все еще висящим на правой лодыжке. Носки тоже исчезли, и он больше не чувствует левую руку.       «Да пофиг».       Он крепче сжимает в объятиях мясистое тепло, к которому уютно прижимается, уткнувшись носом в мягкую теплую кожу, и… это его волосы щекочут? Запах дома, бугорчатого дивана Азирафеля наполняет его ноздри, смешавшись со сладким цитрусовым одеколоном ангела и легким запахом пота.       Довольно сильно потрескивающее электричество гудит по поверхности кожи Кроули от этого полусонного узнавания.       Все еще толком не проснувшись, он скользит пальцами под мягкую ткань в поисках большего тепла и большей мягкости, и берет мягкую плоть в ладони, подается вперед всем телом, пока не оказывается вплотную к… к…       Он внезапно открывает глаза, невидящим взглядом всматриваясь в окружающую его черноту, слушая бешеное биение своего сердца и то, что представляет собой — «о черт, так и есть» — ровное дыхание Азирафеля.       Он ждет, пока его глаза привыкнут к темноте, чтобы различать очертаний предметов.       С пробуждением приходит и шокирующее осознание того, что он, по сути, всем своим телом прижимается к спине Азирафеля, засунув руки под майку ангела, так что пальцы обхватывают живот, кожа к коже, а его рот оказывается всего в сантиметре от того самого нежного местечка за ухом Азирафеля.       Кроули напрягается, в результате сжимая его только сильнее, что сейчас ему делать точно не стоит. Они ни о чем таком не говорили (да и когда?), и хотя Кроули готов с радостью и энтузиазмом согласиться на все в этом роде, Азирафель не может, потому что крепко спит и…       — Кроули?       Голос ангела заставляет его вздрогнуть, но в знак того, как сильно Кроули не хочет отпускать эту вновь обретенную близость, он не отстраняется и не увеличивает расстояние между ними, вместо этого просто еще крепче прижимая Азирафеля к себе.       «И это никто не отнимет у меня!» — упрямо думает он.       — Д-да? — говорит он хриплым от сна голосом, вновь испытывая это теплое — слишком теплое — ощущение, которое медленно разливалось внутри. Это одновременно знакомо и непривычно. Не знай он лучше, сказал бы, что оно немного похоже на отчаяние. Как будто он только что понял, что уже давно голодает.       Азирафель ерзает в его хватке — достаточно, чтобы повернуть голову, при этом плотно прижимаясь поясницей к телу Кроули. И если раньше Кроули считал ситуацию ужасной, то теперь она просто невыносима, потому что их взгляды встречаются, и, вопреки его предыдущему мнению, Азирафель полностью проснулся, его глаза мерцают даже в темноте.       Подобно Кроули, Азирафель, должно быть, ночью снял подтяжки и рубашку, и теперь он в майке, которую Кроули, видимо, счел нужным вытащить из его брюк. Он не помнит, как это сделал, но одной мысли об этом достаточно, чтобы сжечь последние остатки здравого смысла — если он вообще у него был.       В тишине спальни Азирафель смотрит на него в ответ. Кроули чувствует на себе его взгляд, ищущий на его лице неизвестно что, в то время как руки Азирафеля скользят по его собственному телу, не останавливаясь, пока не находят ладони Кроули под майкой.       Даже сквозь ткань от этого прикосновения у Кроули безнадежно кружится голова.       Он слышит громкий звук, издаваемый горлом Азирафеля, когда тот тяжело сглатывает, а затем голос ангела проникает в пространство между ними, низкий и размеренный, слаще самого сладкого лакомства.       — Не хочу, чтобы наш второй поцелуй произошел на съемочной площадке.       Кроули невольно сжимает живот Азирафеля, чувствуя, как кровь быстро приливает к нижней части его тела, заставляя судорожно искать что-то, что могло бы сойти за логическую мысль.       Единственное, что приходит ему в голову, — это то, что Азирафель мог оттолкнуть его в любой момент. Мало того, что ангел этого не сделал, если Кроули еще не совсем сошел с ума, так он еще и усиливает контакт и между ног у него безошибочно ощутимая твердость. Он точно делает это намеренно.       Как это часто происходит в случае с Азирафелем, как только Кроули осознает, насколько он взвинчен, острое осознание заполняет все свободное пространство его разума, и он не может думать ни о чем другом.       Он фантазировал и об этом тоже — чаще, чем может сосчитать. В глубине души он всегда знал, что рано или поздно это случится, но где-то еще глубже, где живет его навязчиво рефлексирующая часть, всегда думал, что когда это наконец произойдет, будет нервничать, будет в смятении, будет все время копаться в себе, сомневаясь в каждом шаге.       Только этого не происходит.       Нет, это как плюхнуться на диван и закинуть ноги на подлокотник после долгого рабочего дня. Как рухнуть на кровать после пятнадцати часов съемок и общения с чужими тебе людьми. Как позволить своему телу наконец расслабиться так, как ему отчаянно хотелось весь день.       Это теплое, расслабляющее и уютное чувство.       — У нас уже был второй поцелуй, — низким и хриплым голосом протягивает он, сам того не желая, прижимаясь к мягкой линии подбородка Азирафеля. Что-то на него находит, потому что он покусывает его, и Азирафель все еще его не отталкивает. (Он и не оттолкнет. Кроули это точно знает).       Ангел приподнимает подбородок, чтобы предоставить ему лучший доступ, что Кроули почему-то воспринимает как приглашение осыпать его шею поцелуями и легкими укусами. О, это действительно творит чудеса с рассудком Кроули в смысле его полного отсутствия — его будто корова слизала.       Лизать — вот еще одно слово, о котором ему не стоит думать, если он хочет…       Азирафель цокает языком, останавливая поток бессвязных мыслей, кружащихся в голове Кроули. Он тихо стонет, когда Кроули посасывает его шею, а затем проводит по этому месту языком.       (Он понимает, что попробовал на вкус кожу Азирафеля. Вот так просто. Он узнает запах одеколона ангела, наслаждается его горьковатым привкусом на языке, сладостью кожи во всей ее незнакомой привычности).       — Э-это не считается, — шепчет Азирафель, и эта маленькая заминка в голосе? Кроули хочет переехать в нее. Он попросит кого-нибудь построить ему дом прямо там и больше никогда не увидит внешний мир.       — Почему нет? — спрашивает он; его рот слишком занят исследованием шеи Азирафеля, чтобы придумать что-то более красноречивое.       Азирафель фыркает, словно раздраженный тем, что Кроули заставляет его объясняться. Смутное представление о том, что ангел, вероятно, так же привередлив в постели, как и во всех остальных аспектах жизни, распространяется по Кроули, словно лесной пожар. Черт, как же он разозлится, если ничего из этого не вспомнит…       — Это был не настоящий поцелуй, — возражает Азирафель со все еще запрокинутой головой, давая Кроули возможность целовать свою шею и посасывать нежную кожу в ложбинке горла.       Дыхание Азирафеля снова сбивается — забудьте об актерской игре, его новая работа, решает Кроули, заключается в том, чтобы извлекать эти восхитительные звуки из уст ангела, — и он упирается задницей в затвердевший член Кроули.       Который не знает, где находит нужную функцию мозга, чтобы спросить:       — Правда? А что же тогда настоящий поцелуй?       Едва слова слетают с его губ, как Азирафель подносит руку к щеке Кроули, запускает ею в его волосы, обхватывая затылок, и осторожно побуждает его приподнять лицо, чтобы прижаться к его губам своими.       Кроули перестает дышать. Думать. Перестает быть чем-то помимо целуемого рта.       Должно быть, у него есть запасной мозг на случай подобных чрезвычайных ситуаций, потому что что-то заставляет его высвободить правую руку из-под майки Азирафеля и опереться ею на матрас рядом с его телом, перенеся часть веса на ангела, чтобы поцеловать его как следует.       И он это делает. Черт возьми, еще как делает.       Это не похоже на начало поцелуя. В этом нет никакой нерешительности или неуверенности. Нет, Азирафель целует его губами и языком, всем ртом, словно они целовались часами и просто остановились на секунду, чтобы перевести дух, прежде чем снова погрузиться в поцелуй.       Вот как это ощущается — словно возвращение к тому, на чем они остановились, совершенно легко и непринужденно. Да, Азирафель целует его так, будто часами напролет только об этом и думал, и этой мысли достаточно, чтобы из глубины горла Кроули вырвался тихий стон. Азирафель целует его так, будто хочет пробовать, смаковать и поглощать его всего без остатка. Как будто он способен делать это часами, неделями, годами.       Кроули даже не знает, кто первым раздвинул губы другого языком — знает только, что целует влажный жар рта Азирафеля, который на вкус как шампанское, зубная паста и ангел, и что ошибался раньше — возможно, он все-таки готов покинуть свое жилище в заминке голоса Азирафеля, если ему позволят построить коттедж у него во рту. Он может делить себя между ними двумя, даже заплатит кому-нибудь, чтобы тот возил его безвольное тело туда и обратно. Он ведь не многого просит, правда?       Азирафель тут же отстраняется, и Кроули издает протестующий вопль, отчаянно пытаясь снова накрыть его губы своими.       — О, Кроули, — шепчет ангел в своей типичной манере, и этот недоверчиво-благодарный звук перетекает прямо в рот Кроули, прежде чем он снова начинает целовать его.       Мир вокруг меняется, воздух становится жидким и лениво перетекает между ними, словно все вокруг сделано из сиропа, включая их с Азирафелем. Как будто больше нет никакой реальной границы между вещами, словно мир — это набор мазков кисти, перетекающих друг в друга так же, как Кроули растворяется во рту ангела.       «Какого хрена он вообще думает?»       Азирафель стонет, не прерывая поцелуй, и Кроули вторит ему; обжигающий жар разливается по его венам при осознании того, что это те же самые звуки, которые Азирафель приберегает для своих любимых лакомств, те самые восторженные хмыканья, которые Кроули был вынужден (довольно охотно) выслушивать с другой стороны бесчисленных столов на протяжении многих лет, иногда с другого конца телефонной линии, если они случайно звонили друг другу за обедом или ужином. Иногда и за завтраком.       И разве это не совершенное безумие? Что этот Азирафель, тот, что гоняется за удовольствием в постели, — всего лишь собрание всех прочих Азирафелей, которых Кроули знал годами? Что он теперь может узнать их в мелочах, которые делает ангел, и обнаружить, насколько знакомыми и новыми они могут быть одновременно?       — ‘Зирафель, — шепчет он с ноткой отчаяния в голосе, когда наступает его очередь отстраниться, чтобы перевести дух. (Дурацкий гребаный вздох, неужели он вообще без него не может обойтись?) Азирафель, похоже, соглашается, потому что позволяет им сделать ровно два глотка воздуха, прежде чем снова стирает расстояние между ними.       Они продолжают целоваться, лениво скользя губами друг по другу и соприкасаясь языками, их горячие дыхания смешиваются, а руки лениво разминают теплую плоть и зарываются в спутанные волосы. Хотя жар неумолимо нарастает, грозя довести Кроули до точки плавления, он не становится более исступленным.       Потому что им некуда спешить. Потому что впервые в жизни Кроули в постели с кем-то, и он хочет, чтобы это продолжалось. Он хочет, чтобы это длилось вечно.       Поэтому он медленно опускается на Азирафеля, и ангел так же медленно ложится на спину, чтобы ему было удобнее, положив руки сначала на поясницу Кроули, а затем опуская их еще ниже.       Кроули ерзает, когда Азирафель бесцеремонно сжимает его ягодицы, вызывая у него жалобный вздох.       — Ч-черт, ангел, — невнятно бормочет он в распухшие губы Азирафеля, разрываясь между порывом закрыть глаза и позволить другим чувствам взять верх, и желанием держать их открытыми, пытаясь запомнить все, что видит в туманной темноте спальни.       — Ты не против? — шепчет Азирафель, не теряя времени, чтобы воспользоваться новым углом наклона и поцеловать лицо Кроули везде, куда только может дотянуться.       — Н-нет. Черт, нет. — Азирафель снова сжимает его ягодицы, впиваясь в кожу идеально наманикюренными ногтями.       — Восхитительно.       Кроули фыркает, опьяненный возбуждением, нежностью, изнеможением и тысячей других эмоций, которые сейчас даже не надеется назвать. Ангел не перестает целовать и прикасаться к нему, но Кроули клянется, что слышит внезапную надменность в его дыхании.       — Что смешного?       — В-восхитительно, говорит он, пока мы занимаемся петтингом в моей постели. (Черт, они этим и занимаются, да?)       Азирафель цокает языком, позволяя пальцам скользнуть под пояс шортов и нижнего белья Кроули.       — Я предпочитаю термин «фроттаж», если ты не против. Гораздо изысканнее, как думаешь?       — Я думаю, что ты трогаешь меня за задницу. — Сейчас он почти ни о чем не думает, хотя стоило бы — оптимистичная его часть имела целый сложный план на тот случай, когда это наконец-то произойдет. Соблазнение, превратившееся в целое представление со всеми его атрибутами. Оно включало в себя исполненные томления взгляды, пока уверенный в себе и обольстительный Кроули направлял бы руки Азирафеля, заверяя его, что позаботится о нем, что ему не нужно бояться.       — М-м, — хмыкает Азирафель, раздвигая бедра, чтобы освободить место для Кроули, который теперь чувствует их твердое прикосновение к своим (черт, неужели смерть от бедер существует? Боже милосердный, он на это надеется), и тело ангела, плотно прижавшееся к его собственному.       Этот контакт и разделяемое осознание того, как идеально они подходят друг другу, заставляет их обоих дрожать от удовольствия.       — Где твой килт?       Уткнувшись в излучающее жар лицо Азирафеля, Кроули позволяет инстинктам взять верх и начинает двигать бедрами в медленном, сводящем с ума ритме, не особенно заботясь о том, где сейчас находится его одежда, особенно когда даже малейшего движения достаточно, чтобы зажечь искры удовольствия в нижней части его тела.       — Наверно, упал с кровати, — с трудом выговаривает он. — Хочешь, чтобы я остановился?       — Нет. — И, чтобы подчеркнуть свой настрой, Азирафель подцепляет рукой правое колено Кроули и прижимает его к своему бедру, усиливая контакт. — Сначала сними с меня брюки, дорогой.       — Д-да? А как насчет фроттажа? — шутит Кроули с преувеличенным французским акцентом, хотя ему едва удается заставить себя остановиться хотя бы на секунду.       Они занимаются петтингом (фроттажем?) в его постели, и это лучшее, что случалось с ним, не только сегодня ночью, но и за всю его жизнь, и он окончательно сойдет с ума, если они остановятся по любой причине. То есть он остановится, конечно, если Азирафель захочет, но при этом спятит. Мир мог бы рушиться за пределами этой комнаты, и это все равно не было бы достаточной причиной, чтобы перестать тереться об Азирафеля.       — Не хочу их испортить, — отвечает ангел с легкими нотками недовольства в голосе.       Кроули стонет — наверное, он их уже испортил, — но в конце концов подчиняется, ловко расстегивая брюки Азирафеля и неохотно откидываясь назад, чтобы спустить их с его ног. Он пользуется случаем и снимает шорты, без колебаний позволяя обоим предметам одежды упасть на пол (Азирафель же этого не видит… верно?).       — Я это слышал, — предупреждает ангел, но руки Кроули слепо скользят по его толстым икрам и бедрам, ногти царапают мягкие волоски на столь же мягкой коже, а это значит, что у него есть дела поважнее, чем пытаться даже думать о том, чтобы складывать одежду. — Мне не нравится, что с моей одеждой обращаются так неакку…       Кроули затыкает его еще одним поцелуем и когда снова проскальзывает между бедер Азирафеля, оставляя между ними барьер лишь в виде нижнего белья, его пронзает наслаждение, отчего желание усилить контакт становится еще более исступленным. Имя Кроули срывается с уст Азирафеля прерывистой мольбой, пока он толкается под ним, снова обхватывая ягодицы Кроули и задавая ритм.       — Медленнее, — тихонько упрекает его ангел. Сквозь туман возбуждения Кроули пытается вспомнить, какие движения считает своими коронными в сексе, чтобы верховодить процессом (обычно у него нет таких проблем с концентрацией во время секса), и лишь смутно осознает, что Азирафель ведет себя не совсем как человек, не знающий, как обращаться с кем-то в постели.       — Медленнее, — снова велит ангел.       — Ч-черт, а ты властный. — Кроули упирается правой рукой в ​​матрас, чтобы оставаться в приподнятом положении, а другую снова запускает под майку Азирафеля, задирая ее и обнажая живот и грудь, не слишком неохотно позволяя ангелу руководить своими движениями.       — Да, — просто отвечает Азирафель, явно стараясь казаться собранным. — Сними с нас и нижнее белье, дорогой.       Кроули фыркает, хотя его рассудок висит на волоске.       — Есть ли у вашей светлости еще какие-нибудь пожелания? — огрызается он, потому что это действует на него досадно эффективно, и, честно говоря, почему бы Азирафелю и не спросить, когда Кроули успел снять с него штаны?       — Да. Поцелуй меня. — Кроули тут же подчиняется и не останавливается, даже извиваясь, чтобы поспешно стянуть сначала с себя, а затем и с Азирафеля боксеры. Когда он заканчивает, ангел снова притягивает его к себе, кожа к коже, заставляя их прервать поцелуй, нашептывая друг другу всякую бессмыслицу вроде «О, мой дорогой», «Черт, ангел», «Пожалуйста, не останавливайся», «Так хорошо тебя чувствовать».       Они никогда раньше не разделяли подобной близости, такой теплой и влажной, и Кроули едва не начинает плакать, потому что слишком много всего нужно сделать, стольким насладиться, а мозговых клеток на все это просто не хватает. Руки Азирафеля на его заднице, его дыхание на лице, распухшие от поцелуев губы, касающиеся его носа, и тепло, исходящее от тела ангела, и его бедер, сжимающих узкие бедра Кроули в своих тисках, и обжигающая тяжесть между ног, и…       — Можно мне прикоснуться к тебе? — хрипло выдыхает Кроули. Он может спятить, если не сделает этого.       — Пожалуйста, мой милый.       «Мой милый? Серьезно?» Неважно, он уже обречен.       Поэтому он просто скользит свободной рукой вниз по мягкому изгибу груди Азирафеля, по выпуклости его живота, затем делает небольшой крюк к мясистому бедру и окунается в складку прямо под ним, прежде чем перемещает ее еще ниже, между завитками волос, которых никогда прежде не видел, и обхватывает член Азирафеля.       Кроули прикасается к нему так, как никогда не осмеливался даже мечтать до этого самого момента, словно сам не может поверить в то, что делает.       У Азирафеля перехватывает дыхание, когда Кроули проводит по его горячей плоти своими (совсем не) дрожащими пальцами, исследуя на ощупь то, что пока не видит глазами, — и, возможно, так даже лучше, потому что это означает, что он может спрятать лицо в изгибе шеи Азирафеля, лениво целуя его и наслаждаясь тихими звуками, слетающими с его губ, горя желанием узнать все, что можно знать об этом ангеле, как заставить его стонать, ругаться и, если повезет, повторять имя Кроули, словно молитву.       — Слава Богу, — выпаливает Кроули чуть погодя, когда рука Азирафеля по-прежнему обнимает его затылок, еще больше затрудняя концентрацию, — он не настолько большой.       Дыхание Азирафеля у него на щеке учащается, но он все равно находит способ возмущенно фыркнуть.       — Уверен, это противоречит секс-этикету, — протестует он, свободной рукой задирая майку Кроули и обнажая плоские поверхности живота и спины. Никто из них, похоже, не горит желанием останавливаться, чтобы избавиться от нее или от майки Азирафеля. — Почему бы тебе не начать трогать нас обоих, вместо того чтобы оскорблять мое мужское достоинство?       Кроули фыркает, одновременно исполненный невероятной нежности и возбуждения, и настолько отчаянно влюбленный, что чувствует себя последним идиотом.       — Помню, ты говорил что-то о самом огромном члене, который я когда-либо видел, — объясняет он, пытаясь обхватить оба их члена рукой и одновременно двигаться. Возможно, это самый большой член, который он видел в реальной жизни, но он не… не возмутительно большой.       К счастью, Азирафель приходит ему на помощь, и их пальцы встречаются, обхватывая плоть друг друга. Кроули уверен, что никогда не хотел, чтобы кто-то прикасался к нему так, как Азирафель сейчас. Отныне и навсегда. Вероятно, поэтому правда вырывается из его уст совершенно непроизвольно.       — Боялся, что не поместится в рот. — Он в этом деле мастер, и разве не было бы совершенно трагично, если бы он не смог сделать то единственное в сексе, в чем он настолько преуспел?       Азирафель издает звук, которого Кроули никогда раньше не слышал, что-то низкое и гортанное, что ему с трудом удается применить к этому суетливому мужчине в галстуке-бабочке, которого он знает почти полжизни.       Судя по всему, ангел воспринимает его слова как своего рода вызов и решает обрушить кувалду на представление Кроули о том, каким должен быть Азирафель в постели.       — Ты бы все равно нашел способ заглотить его, не так ли? — тихо шепчет он ему на ухо. — Ты всегда был так хорош для меня.       Кроули скулит и сбивается с ритма от удивления, и если бы не правая рука Азирафеля, все еще сжимающая его зад и направляющая его движения, он бы терся об него, как бешеное животное, пытаясь получить последний всплеск наслаждения перед смертью.       — Тебе это нравится, — настаивает Азирафель, и в его голосе явственно слышится улыбка. Он слишком уж наслаждается этим, сволочь такая. — Я не такой уж большой, но если бы был, ты бы научился меня принимать, правда, дорогой?       Еще как. Вроде как уже научился. На всякий случай.       — Д-да, — слышит Кроули свой голос, не слишком обольстительный, если быть честным с самим собой. — В-все что угодно.       Азирафель продолжает шептать ему на ухо грязные словечки.       — Чем еще ты бы хотел со мной заняться?       — Ч-чтоб меня.       — Да?       — М-много чем. — Ангел прижимается губами к скуле Кроули, его голос словно раскаленное клеймо на остатках его мозга. — Я позволю тебе сделать все это.       Мир становится невыносимо жарким, пока Азирафель прикасается к нему так томно и нежно — нежнее, чем кто-либо обходился с ним прежде, и его слова такие… такие…       — Кончи для меня, дорогой, — шепчет ангел, нежно целуя его щеки, которые, возможно, влажные от… вероятно, пота, верно?       — Только вместе с тобой, — вот единственное, что Кроули может выдавить из себя, прежде чем наслаждение становится невыносимым, бесцеремонно толкая его за грань. Он с приглушенным стоном седлает волну, не позволяя себе прекратить двигать рукой и бедрами, пока не чувствует, что Азирафель тоже кончает (звук, вырывающийся из его рта? Он не от мира сего), размазывая жар по их рукам и животам, пока наконец их тела не затихают.       Уставший до предела, Кроули опускается на Азирафеля всем своим весом, и ангел тут же обнимает его, прижимая к себе, пока они переводят дыхание. Кроули утыкается лицом в мягкую линию раскрасневшейся скулы ангела, пока гудение в его голове постепенно не стихает, как и неистовое биение сердца в груди, вызывая приятное головокружение и изнеможение.       Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что странный влажный звук, который он слышит, — это не слуховая галлюцинация, вызванная сбоем в работе мозга из-за беспрецедентного выброса эндорфинов. Он поднимает взгляд, и в поле зрения появляется смутный профиль Азирафеля.       — Ты?.. — начинает он и замолкает.       Ангел тоже замирает, словно его только что поймали с поличным.       — Да? — вежливо спрашивает он, и в его голосе ясно слышна преувеличенная нотка наигранного безразличия.       — Ты… облизываешь пальцы? — Он не уверен, что сможет принять ответ (совершенно не сможет), и все же не удерживается от вопроса.       — И что если да? — И затем: — Тебя это беспокоит?       — Н-нет?       — Тогда иди сюда.       Кроули подчиняется и отгоняет эту мысль (честно говоря, его мозг уже достаточно перегружен на одну ночь… утро?), но чувствует привкус правды во рту Азирафеля, и хорошо (плохо?), что ему уже не двадцать, иначе этого было бы достаточно, чтобы он снова кончил.       Они обмениваются ленивыми поцелуями, которые, кажется, растягиваются на часы, томно исследуя тела друг друга и наконец находя время, чтобы снять майки, не говоря ничего с помощью слов и предостаточно — всеми прочими способами.       Первым приходит в себя Кроули, когда сонливость грозит вот-вот убаюкать его.       — Лучше помыться, пока мы не стали липкими, — бормочет он, толкая Азирафеля в грудь, когда ангел пытается сесть. — Нет, оставайся здесь.       Он слезает с Азирафеля и кровати и прокрадывается сквозь полумрак спальни в ванную. Он возвращается уже чистым, с небольшим мокрым полотенцем в руке, которым принимается вытирать и Азирафеля. Ангел позволяет ему, не переставая томно поглаживать его по боку.       — Спасибо, дорогой, — говорит он тихо и медленно, словно лаская.       Кроули ничего не говорит, просто бросает полотенце к прочим вещам, разбросанным по полу, и снова забирается на Азирафеля, целуя его в губы. Он подумывает что-то сказать, но тут ангел начинает напевать песню с афтепати и гладить его по волосам, пока устраивает их так, чтобы они могли лежать, сплетясь ногами, на смятых простынях, и тепло… тепло слишком идеальное, чтобы его глаза оставались открытыми.       Кроули мгновенно засыпает.       Без сомнения, это лучшая ночь в его жизни.