Эта трудная дорога к любви

В прошлом: Идут годы, во время которых Азирафель пытается приспособиться к жизни без Кроули. Пока, возможно, ему больше не придется этого делать. В настоящее время: Наступает утро после вручения премии «Лоуренса Оливье». Кроули делает очень важные открытия, которые точно не перевернут его мир. *** В прошлом — сентябрь 2017 года       Азирафель просматривает газетный раздел в местном магазине Sainsbury’s, когда замечает дурацкую фотографию на обложке одного из тех бульварных таблоидов, которые так презирает.       Мир вокруг него мгновенно затихает, и, вопреки инстинкту самосохранения, который он смог выработать в себе за всю жизнь, он замирает, опуская руку и пристально глядя на фотографию. Заголовок заставляет его сердце болезненно кувыркаться в груди.       ЭКСКЛЮЗИВ — Больше не демон? Энтони Дж. Кроули остепенился, начав встречаться с коллегой по фильму «Боже упаси» Евой Гарднер.       Первое, что приходит в голову Азирафелю: «Как несправедливо!» Он просто хотел заглянуть в театральные разделы нескольких газет, посмотреть, не говорится ли там что-нибудь о постановке «Ничейной земли» Гарольда Пинтера, в которой Азирафель сейчас играет в театре «Алмейда». У этой постановки, как он с гордостью отмечает, немало положительных отзывов (даже Кроли несколько недель назад на ней появлялись, и Азирафель уверен, что мистер Кроли почти узнал его, когда они пересеклись за кулисами. Либо же он просто сверлил его взглядом, в таком случае… ну, яблоко от яблони…).       В последнее время он часто ищет одобрения там, где раньше обычно не искал, похвалы и легкого подбадривания, когда чувствует себя особенно удрученно и не знает, к кому обратиться. Конечно, это не то же самое, что слышать подобные вещи от близких, но все же значительно улучшает его часто скверное настроение. Если честно, это неприятное ощущение в животе, которое, кажется, не собирается утихать, доставляет ему немало хлопот.       Он еще и много работает, как ни странно для него.       Азирафель обожает играть, особенно на сцене, но никогда не был трудоголиком. Он достаточно привилегирован, чтобы относиться к своей карьере как к хобби, а не как к полноценной работе, необходимой для финансового благополучия, и у него всегда была привычка выбирать проекты время от времени, не слишком обременяя себя.       Но после церемонии вручения премии БАФТА и ее последствий он чувствует себя неспокойно, словно не может избавиться от мысли, что никогда больше не обретет покоя, что бы ни делал. И стыд… ох, стыд настолько невыносим, ​​что порой не дает ему дышать свободно.       Его мир вращается вокруг новой оси. Она не диаметрально противоположна прежней, лишь слегка наклонена в сторону, но, несмотря на многочисленные попытки Азирафеля убедить себя, что он просто драматизирует, он знает, что это имеет решающее значение.       Время простирается перед ним до самого горизонта, и без того дружеского голоса, наполняющего его дни, он чувствует себя застрявшим в лимбе, где все одинаково, но в то же время чуждо. Как будто мир стал немного нематериальным, и он сам вместе с ним.       Ну, сейчас он не слышит этот голос, но видит лицо человека, которому он принадлежит, и его рыжие волосы, горящие пламенем под калифорнийским солнцем, когда он идет по улице рука об руку с красивой темнокожей женщиной. У нее длинные черные волосы, ниспадающие по спине, милая улыбка трогает уголки губ. Они оба в солнечных очках и держат в руках по стаканчику кофе на вынос.       Азирафель знает, что они работают вместе над шоу об ангелах и демонах — «Боже упаси», — подсказывает ему мозг, — что она ангел для демона Кроули (даже мысленное произнесение этих слов словно удар в грудь), и что история вращается вокруг некоего любовного треугольника между ними двумя и блондином, играющим другого ангела.       Азирафель собирался посмотреть его, хотя бы ради того, чтобы увидеть Кроули, расхаживающего с этой невероятной гривой длинных рыжих локонов, но потом все пошло наперекосяк, и он не смог заставить себя посмотреть что-либо с его участием.       На самом деле, он старательно избегал всего, что напоминало ему о Кроули, даже дошел до того, что вообще не смотрел телевизор из-за иррационального страха увидеть его на экране.       До сих пор.       Холодная и хирургически-острая ревность вонзает свой клинок в грудь Азирафеля, когда он ставит корзину с покупками на пол, чтобы полистать журнал.       Внутри больше фотографий. Кроули с Евой выходят из супермаркета. Загружают продукты в багажник серого внедорожника, который совершенно не похож на тот, за руль которого бы Кроули вообще сел, по крайней мере, по собственной воле. Отправляются выпить кофе. Обнимаются и целуются, оплачивая парковку, рука Кроули небрежно скользит в задний карман ее джинсов. Улыбаются. Всегда улыбаются.       Удушающая и всепоглощающая тоска жжет и бушует в Азирафеле, грозя оставить после себя лишь пепел.       Это больно, гораздо больнее, чем он мог себе представить, и хуже всего то, что он не просто ревнует.       Нет, где-то в глубине души он искренне рад видеть Кроули счастливым и больше не одиноким. Что он наконец-то нашел кого-то, кто составит ему компанию в Лос-Анджелесе. Кого-то, кто, вероятно, не боится назвать его другом или бойфрендом перед другими людьми. Кого-то, кто сможет обращаться с ним так, как он того заслуживает.       Азирафель разглядывает фотографии, пока на страницы не начинают падать подозрительные капли воды. Он смотрит на потолок, ожидая увидеть протечку, может быть, дождь, но понимает, что дело в нем. Что он и есть протечка и дождь. Что он плачет посреди магазина.       «Как драматично», — думает он, молча ругая себя, после чего кладет журнал на полку и тщательно вытирая глаза рукавами пиджака.       Остаток утра он пребывает в оцепенении, занимаясь своими делами и не замечая ничего вокруг. К сожалению, сегодня у него выходной от изображения Бриггса в «Ничейной земле», так что приходится как-то себя развлекать.       Он убирает покупки, прибирается в квартире, пытается почитать книгу, но потом передумывает и включает музыку. Он выбирает Синатру, что оказывается ужасным выбором, особенно когда начинает играть «Дождь в моем сердце», и он снова начинает плакать.       Очевидно, Фрэнк не единственный глупец, который склонен цепляться за свою гордость.       В какой-то момент Азирафель достает телефон и открывает переписку с Кроули, решив что-то сделать: рассказать ему о своих сожалениях или, может быть, поздравить с новыми отношениями с Евой. Кто знает, насколько они серьезны? Кроули всегда избегал всего, что могло сойти за романтические обязательства, но, возможно, Ева нашла способ сломить его защиту. Возможно, в журнале не соврали, и он собирается остепениться и создать семью с Евой, построить с ней совместную жизнь. Жизнь, в которой нет места Азирафелю. Он сам этому поспособствовал, когда выбрал Гэбриэла и свое душевное спокойствие вместо Кроули.       Его желудок болезненно сжимается при виде служебного входа в Королевский Альберт-холл. Фотография — последнее, что Кроули ему прислал, и с тех пор чат не обновлялся.       Азирафель борется с тоской, сжимающей горло, с ледяным стыдом, захлестнувшим его при воспоминании о том, как Кроули увидел худшую его часть — увидел таким, какой он есть на самом деле, а не остроумным и уверенным в себе, каким он чудесным образом умудрялся быть, когда они встречались. Поэтому он изо всех сил игнорирует фотографию и начинает что-то печатать, даже не зная, что именно. Он начинает с «Дорогой Кроули», а затем полностью удаляет текст. Пытается снова с просто «Кроули», но слово постигает та же жестокая участь, что и предыдущую фразу.       Он продолжает в том же духе, возможно, в течение минут, а может, и часов, пока наконец не сдается и не бросает телефон на пустой диван — еще одно напоминание о дыре в его жизни в форме Кроули, — точно такое же, каким служат и фотографии в рамках, которые он спрятал в ближайшем шкафу на следующее утро после той роковой ночи.       Что ему вообще сказать? Кроули явно продолжает жить своей жизнью, и ему тоже стоит. Азирафель сделал свой выбор.       Теперь ему остается только жить с этим. *** В настоящее время — апрель 2025 года       Еще вчера зрелище, которое предстает перед Кроули, когда он вылезает из постели и просовывает голову в кухонную дверь, казалось невозможным. Немыслимым. Непостижимым. Больным, но приятным плодом его чрезмерно живого воображения, которое известно тем, что рисует восхитительные домашние сценарии, в наличии которых он никогда бы не признался.       Но сегодня, лениво почесывая грудь под наспех накинутой шелковой пижамой и протирая сонные глаза, он без труда верит, что человек, возящийся на кухне и несущий бесконечный поток чепухи, — это действительно Азирафель.       Хотя разум Кроули, возможно, и не испытывает проблем с верой в происходящее, его колени демонстрируют нечто прямо противоположное в ответ на эту очень зрелую, очень расслабленную реакцию мозга на появление ангела в его квартире, потому что они опасно подгибаются, заставляя его опереться на дверной косяк, чтобы избежать неприятного падения на пол.       На первый взгляд может показаться, что Азирафель разговаривает сам с собой, но при более внимательном рассмотрении (или чем-то, что можно было бы назвать таковым, учитывая нынешнее состояние Кроули) становится видно, что на столешнице лицом к ангелу стоит статуэтка Лоуренса Оливье — видимо, чтобы облегчить общение между ними.       Между ангелом и наградой.       Между ангелом, который лучше любой награды, и наградой. Между ангелом, который затмевает любую награду, и наградой.       Ага, тем самым ангелом и той самой наградой.       — Кто не держит еду дома, интересно? — ворчит Азирафель, когда по кухне разносится безошибочный запах бекона. — А эта сковорода? — продолжает он. — Она же совершенно новая. Пришлось снять бирку и все такое. Вот, видишь?       Азирафель буквально поворачивает награду боком, чтобы статуэтка увидела, о чем он говорит. Это совершенно безумно, а также (к сожалению для Кроули, чье равновесие теперь почти полностью зависит от дверного косяка) раздражающе очаровательно.       Не будучи готовым заявить о своем присутствии, Кроули продолжает наблюдать за Азирафелем, заставляя свой мозг и сердце привыкать к этому новому миру, где они спят вместе, просыпаются вместе и, если повезет, делают гораздо больше вместе. Счастье непривычно клокочет внутри, подобно шампанскому, которого он перебрал прошлой ночью, вкус которого он всегда будет ассоциировать с блестящими пиджаками, хихикающими ангелами и медленными танцами в Музее естественной истории.       Это с натяжкой почти похоже на сцену из фильма о Джеймсе Бонде, так что репутация Кроули в безопасности. Или, по крайней мере, типа в безопасности.       Он мысленно делает себе заметку попросить Трэйси узнать, какое шампанское подавали на вечеринке, чтобы он мог раздобыть запас бутылок, которого ему хватит на всю жизнь.       Но пока ему нужно сохранять спокойствие. Пусть реальность медленно, по капле, проникает в его мозг, чтобы он смог к ней как следует привыкнуть. Приспособиться к ней постепенно. Не хотелось бы показаться слишком нетерпеливым или отчаянным, знаете ли, даже если кто-то и может поспорить, что он именно таким и является. То есть у него дрожат руки, а во рту уже пересыхает, но кому какое дело?       Поэтому он скрещивает руки на груди, чтобы сдержать все эти надоедливые чувства, не в силах (и даже не желая) ничего поделать с нежной улыбкой, которая уже расползается по его губам, пока он беспрепятственно наслаждается представлением.       То есть пока Азирафель не оборачивается, чтобы забрать коробку с яйцами с кухонного острова, где также находятся чай, кофе, слегка подгоревшие тосты и печеные бобы, и не замечает Кроули, просто стоящего и смотрящего на него. Легкий возмущенный вздох срывается с губ ангела (Кроули целовал их, и не раз, вы знали?), и на его щеках расцветают восхитительные розы.       Остальной мир тоже словно бы розовеет, что, опять же, весьма неблагоприятно для репутации Кроули.       События прошлой ночи медленно выходят на первый план в сознании Кроули, неспособного их больше игнорировать, сопровождаемые теплым приятным покалыванием, которое распространяется по его конечностям, пробуждая воспоминания, любовно отпечатанные в каждом сантиметре его тела, во всех местах соприкосновения их кожи, возвращая на поверхность все мурашки, которые Азирафель вызвал у него своими грязными словечками (что, надо признать, было весьма неплохо для человека с ограниченным опытом). (Да, он все еще придерживается этой теории, ясно?)       Судя по тому, как губы Азирафеля приоткрываются во вздохе, Кроули уверен: то же самое происходит и с ангелом. Это доставляет ему немалое удовлетворение и облегчение. Всегда приятно быть не единственным идиотом в комнате.       Кроули, который никогда не был большим любителем завтраков, внезапно чувствует сильнейший голод, и что-то подсказывает ему, что его горящие глаза того совсем не скрывают.       — А, так ты очнулся наконец, — первым нарушает молчание Азирафель, слегка выбитый из колеи безмолвным присутствием Кроули.       Румянец на ангельских щеках придает Кроули достаточно уверенности, чтобы непринужденно прислониться к дверному косяку, надеясь, что будет выглядеть скорее целеустремленным, чем на грани обморока.       — Я что-то прерываю?       Азирафель хмурится.       — Что ты имеешь в виду?       — Хочешь, я оставлю вас с Ларри наедине? — уточняет он, указывая на своего «Оливье».       Азирафель не сразу понимает, о чем он говорит, но когда до него доходит, в его голубых глазах вспыхивает негодование.       — Ты только что назвал сэра Лоуренса Оливье Ларри?       Кроули пожимает плечами.       — Он мой, я могу называть его как захочу.       — Уж точно не Ларри.       — Почему?       — Потому что это просто нелепо, разумеется.       Кроули наконец выпрямляется и, решив положиться на надежность своих коленей, подходит к Азирафелю. Он не плюхается лицом об пол, и зубы все еще у него во рту, так что это, должно быть, хороший знак.       — Знаешь, что нелепо? — спрашивает он, когда между ними остается всего несколько шагов.       Вокруг ангела, должно быть, существует какое-то гравитационное поле, потому что чем ближе Кроули, тем сложнее становится держать дистанцию. Как он вообще справлялся до прошлой ночи? Азирафель выглядит таким мягким и идеальным для объятий, и он так, так близко, и Кроули, пожалуй, заслуживает какой-нибудь награды за то, что двадцать —двадцать! — лет сопротивлялся своим самым примитивным порывам.       Он стоит у подножия невероятно крутого холма, с которого только что спустился, и только сейчас понимает, что это вовсе не холм, а гора размером с Эверест. Как им вообще удалось туда забраться?       Вероятнее всего вовсе не думая о географии, ангел оглядывает его с ног до головы, прежде чем вздергивает подбородок в своей очаровательно-вызывающей манере.       — Ты собираешься просветить меня, полагаю.       Знаете что? Какой прок Кроули в яичнице с беконом и печеной фасоли, если он может просто съесть ангела на завтрак? Глаза Азирафеля широко раскрыты и невинны, но в их взгляде мелькает тот самый знакомый проблеск сволочности, который не может погасить даже его смятение. И да, Кроули хочет его съесть. На этот раз при включенном свете, чтобы он мог как следует насладиться моментом. (Да что вы вообще знаете? Он же гурман, в конце концов).       Азирафель немного выпрямляется под хищным взглядом Кроули.       — Не делай этого, — упрекает он.       — Не делать чего?       — Не смотри на меня так, это неприлично. — Он поворачивается, все еще задирая нос, и возвращается к бекону (который уже идеально хрустит), с таким самодовольным видом, что Кроули хочется завыть. — Кроме того, как ты, вероятно, заметил, я сейчас занят другим.       — Флиртом с Ларри? — не удерживается Кроули от поддразнивания, делая еще один шаг вперед. Он готов на все ради возможности снова почувствовать тепло ангельской кожи на своей и может лишь надеяться, что Азирафель лелеет схожие планы, иначе все очень быстро станет весьма неловко (то есть Кроули расплачется).       — Готовкой завтрака, вообще-то. И, позволь добавить, не благодаря тебе.       — Где ты вообще все это нашел? — Он точно все это не покупал — у него в жизни банки тушеных бобов дома не водилось (за одним примечательным исключением, но это не в счет).       — Рад, что ты спросил, — капризно говорит Азирафель. — Мне пришлось скачать одно из этих дурацких приложений для покупки продуктов и заказать доставку, раз ты, видимо, до сих пор не понял, для чего нужна кухня.       Кроули одаривает его лукавой улыбкой. О, нет ничего лучше ворчания стервозного ангела по утрам. Или ранним вечером (он не знает, который час, и ему плевать).              — Ты сам научился пользоваться приложением? Сколько я спал? Полвека?       Азирафель шлепает его по руке, прежде чем разложить бекон по двум чистым тарелкам, которые уже поставил на столешницу.       — Очень смешно.       — Я прирожденный комик.       — Как скажешь.       — Давай спросим Ларри. — Кроули берет награду с ее места у плиты и подносит к лицу. — Что скажешь, Ларри?       Азирафель фыркает как можно громче.       — Прошу тебя не беспокоить сэра Лоуренса.       — И что ты сделаешь, если я не перестану? — спрашивает он, поводя бровями. (Черт возьми, почему он флиртует, как идиот-подросток?)       — Я попрошу у твоей милой соседки сахара, так что в следующий раз, когда встретишь ее в лифте, тебе придется с ней поговорить.       Кроули смотрит на него с ужасом и восхищением, но все же пользуется возможностью приблизиться.       — Это жестоко, даже для тебя. — Он протягивает руку, проводя пальцами по поясу халата Азирафеля.       — Именно поэтому я тебе этим и угрожаю.       — Ты открыл дверь в таком виде? — спрашивает он, окинув Азирафеля медленным взглядом. (Думает ли теперь миссис как ее там, что ангел похож на того, кто вытворял всякие непотребства с ее соседом? Остается только надеяться).       Это забавно, знаете ли: осязание всегда было чувством, на которое он меньше всего полагался в жизни, но теперь одно лишь прикосновение к одежде Азирафеля обостряет все прочие его чувства, что определенно говорит о его нынешнем состоянии и о том, на что готов пойти его мозг, чтобы защитить его.       Потому что да, Азирафель определенно одет в клетчатый халат и нежно-голубую шелковую пижаму, которые Кроули купил ему несколько месяцев назад, а затем спрятал в углу гардеробной на всякий случай, как и сделанную на заказ зубную щетку, о которой только сейчас вспомнил (и еще экста экстра экстра экста большие презервативы в тумбочке, которые придется сжечь, прежде чем Азирафель успеет их найти).       Он, конечно, пытается изобразить безразличие, но знает, что его вывели на чистую воду, и даже если бы ему было, где спрятаться, жар, разливающийся по шее и щекам, выдает его без колебаний. Его подвела собственная кровь — пора бы ему уже к этому привыкнуть!       — Ну да, — отвечает Азирафель, воспользовавшись минутной слабостью Кроули. — Разве я неприлично одет?       — Ты всегда неприлично одет. — «Для меня».       Азирафель удивленно приоткрывает рот.       — Ты себя вообще встречал?       — Никогда не имел такого удовольствия, слава Кому-нибудь.       Ангелу, пожалуй, стоит подумать о том, чтобы запатентовать свои капризные закатывания глаз.       — Ну, раз уж ты явно купил эту одежду для меня, и я выгляжу в ней неприлично, то винить в этом можешь только себя.       — История всей моей жизни, — язвит он. — Ты что, рылся в моем гардеробе в надежде найти компрометирующие улики?       — Вовсе нет. Я просто искал, что надеть. — Азирафель бросает на него многозначительный взгляд. — Ты сам даешь мне все необходимые компрометирующие улики, дорогой. Мне даже не нужно о них просить.       Кроули стонет, и в тот момент, когда ангел поворачивается, чтобы заняться яичницей, набрасывается на него и обнимает со спины, обхватывая руками за талию и кладя подбородок ему на плечо.       Вот так. Намного, намного лучше.       Он ожидал, что Азирафель слегка напряжется от удивления, пусть даже самую малость, но вместо этого мягкие изгибы его тела тут же расслабляются, и Кроули воспринимает это как разрешение прижаться еще крепче.       Эта мысль одновременно кружит ему голову и немного раздражает. Азирафель бы что, умер, если бы выглядел хоть немного взволнованным? Просто из вежливости, понимаете? Чтобы Кроули чувствовал себя неотразимым хищником, которым, несомненно, и является?       — Ты невыносим.       — А ты прилипчивый.       — Я не прилипчивый.       — Ты сейчас прилип ко мне, словно приклеенный, — замечает Азирафель, помешивая яйца, словно к его спине не прижимается взрослый мужик.       — Неа. Просто у меня трудности с вертикальным положением.       — Ты и во сне ко мне липнул. Всю ночь, если быть точным.       — Это потому, что у меня трудности и с горизонтальным положением. — Пожалуй, ему стоит остановиться на трудностях с ангелом и на этом закончить.       Это становится все более очевидным, когда он осмеливается уткнуться носом в изгиб шеи Азирафеля, и примитивная часть его мозга с облегчением вздыхает от запаха, наполняющего ноздри, — опьяняющей смеси ангельского аромата и шампуня Кроули. Мысленный образ голого Азирафеля в душе ужасно влияет на его рассудок (или на то, что от него осталось).       — Тебе следовало остаться в постели, — бормочет он, уткнувшись носом в нижнюю часть мягкой скулы ангела.       — Ну, я был голоден. — Несмотря на раздражение в голосе, Азирафель как бы невзначай усиливает контакт с его телом, как и прошлой ночью.       «Как и прошлой ночью», — изумленно шепчет Кроули про себя.       — Да? Я бы компенсировал тебе это неудобство. — Он оставляет дорожку из легких поцелуев на шее Азирафеля, слишком занятый воспоминаниями о потрясающих открытиях прошлой ночи, чтобы хоть немного смущаться.       Азирафель хмыкает, и по его коже пробегают мурашки, к большому удовольствию Кроули.       — Но я все равно был бы голоден, — несколько капризно замечает он. Дыхание у него сбивается, на что Кроули реагирует с неподдельным восторгом.       — Знаешь, есть много способов тебя накормить. — Он бахвалится — в конце концов, это его конек, — но ни на секунду не забывает, что если бы не цеплялся за ангела, колени у него, наверное, уже давно бы подкосились. И хотя падение на пол не помешало бы ему делать смущающие замечания (простите его, он годами держал их при себе), это, вероятно, испортило бы весь эффект обольстительности, которого он добивается.       Азирафель слегка поворачивает голову набок, и нос Кроули задевает его щетинистую щеку.       — Ты же знаешь, у меня есть стандарты.       — Знаю.       — И что я очень привередлив в еде.       Кроули фыркает.       — Мне ли не знать?       — Хорошо. Тогда ты знаешь, что не стоит настаивать.       — Не стоит? — Он простой человек. Если кто-то скажет ему не настаивать на чем-то, можете быть уверены, что настаивание на этом станет его единственным смыслом жизни.       Голос Азирафеля приобретает суровые нотки.       — Дорогой, я двадцать лет себя сдерживал. Если продолжишь настаивать, то я просто объемся.       — Нгк. — Вполне в духе Азирафеля — просто выдать самые возмутительные непреднамеренные намеки (хотя, ладно, он начинает сомневаться в их непреднамеренности). Казалось бы, за двадцать лет Кроули должен был усвоить урок, но нет. Развитие персонажей может быть увлекательным в литературе, но в реальной жизни? Не очень.       — Согласен.       А поскольку Кроули в душе павлин, вечно ищущий повод покрасоваться, он уточняет:       — С чем?       Азирафель искоса смотрит на него.       — Ты, наверное, догадываешься.       — Неа. Скажи сам.       Ангел фыркает, плохо скрывая свое веселье.       — Ну ладно. — Он демонстративно прочищает горло. — Я бы тобой объелся.       Кроули стонет и прячет пылающее лицо в воротнике халата Азирафеля, словно не сам только что на это напросился.       Когда он снова говорит, его голос звучит приглушенно.       — Что плохого в том, чтобы время от времени объедаться? — Что такого в небольшом объедании между лучшими друзьями, думает он? Потому что он сам вызовется. С радостью. Неоднократно. На самом деле, он сделает это прямо сейчас. Он будет делать это вечно.       — Ничего, если ты сможешь за мной угнаться.       Кроули откидывает голову назад и взвизгивает.       — Извини, мое второе имя — Выносливость.       — Твое второе имя начинается на букву «Джей». — Азирафель морщит нос. — Ты так и не сказал мне его, если подумать.       — Выносливость. Буква «Джей» не произносится. — А вот желудок дает о себе знать, недовольно урча и тем самым совершая величайшее предательство, когда-либо совершенное против него (ну ладно, одно из многих).       Азирафель смеется.       — Давай сначала как следует позавтракаем, что скажешь? К тому же, есть кое-что, на что тебе стоит обратить внимание.       Кроули прищуривается.       — В твоих штанах? Если да, то согласен. — В его голосе слышится отчаяние. Разве не так? Может быть, так и есть. И что если так? Что за смертоносная смесь похоти и нежности им овладела? Почему его похоть должна вызываться чувствами? Насколько же это стыдно?       Чертовски стыдно, без сомнения. (Да и пофиг).       Ангел игнорирует его.       — Наше совместное появление, возможно, затмило твою победу в номинации, так сказать.       Азирафель берет телефон со стойки и снимает блокировку экрана, чтобы показать список статей, опубликованных за последние сутки: Плохой парень получил искупление? Энтони Дж. Кроули произнес душещипательную речь перед «другом» и коллегой по фильму Эзрой Феллом… (Кавычки? Пошли бы они). Энтони Дж. Кроули и Эзра Фелл разожгли слухи о своем романе на церемонии вручения премии «Оливье»… (Так что, возможно, они поцеловались перед всеми, подумаешь! Друзья постоянно целуются в губы!) Свидание! Энтони Дж. Кроули и Эзра Фелл выглядели очень уютно на церемонии вручения премии «Оливье» 2025 года… (Это правда, ангел — олицетворение уюта). Коллеги по сериалу «На острие бритвы» Энтони Дж. Кроули и Эзра Фелл что-то замышляют.. (Он на это надеется.) Упс! Они снова это сделали: что происходит с Энтони Дж. Кроули, Эзрой Феллом и наградами? (Хороший вопрос — что-то вроде того, что из-за переполняющих их эмоций они стали излишне сентиментальными?)       Даже «Хроники девятого круга» и чертова Шакс внесли свой вклад, выпустив ужасающую (и раздражающе точную) статью: Энтони Дж. Кроули благодарит Эзру Фелла за эмоциональную поддержку в слезливой благодарственной речи.       Кроули выхватывает телефон из его рук и прокручивает список; его сердце замирает от количества статей, которые ему предстоит скриншотить для своей секретной папки.       Азирафель занимает себя тем, что наполняет две тарелки едой, по-видимому, не обращая внимания на то, что Кроули все еще висит у него на спине и следует за ним повсюду.       — Анафема написала, что они планируют выпустить первый трейлер «На острие бритвы» сегодня, чтобы извлечь пользу из всего этого внимания. — Он приносит тарелки на кухонный остров и наливает им по чашке чая и кофе соответственно. — А теперь мы можем поесть?       Кроули неохотно отрывает взгляд от заголовков.       — Тебе нужна спина, чтобы есть?       — Нет, но она нужна, чтобы сидеть.       — Можешь есть стоя. — Затем, даже не переводя дыхания, он без обиняков уточняет: — Тебя это беспокоит?       Азирафель берет вилку и фыркает.       — Конечно, беспокоит. — (Забудьте о завтраке, Кроули больше никогда не будет голоден). — Ненавижу есть стоя. (Шутка, он умирает с голоду).       — Я имел в виду статьи.       — С чего они должны меня беспокоить? — Ангел слегка возмущенно фыркает и через плечо скармливает ему яичницу с вилки, которую Кроули принимает, потому что действительно очень голоден и рад, что ему не нужно выбирать между едой и обниманием Азирафеля. При этом он затыкается, что тоже плюс.       — Не знаю. — Он начинает думать, что никогда не сможет подавить в себе страх перед тем, что Азирафель не захочет, чтобы его видели с ним, но, возможно, сумеет найти способ снизить его. Превратить во что-то безобидное. Фотографии, где они стоят бок о бок на красной дорожке в одинаковых нарядах, определенно помогают.       — А ты обеспокоен?       — Неа.       С другой стороны, он боится того, что может случиться, если они вынесут это — что бы это ни было — на всеобщее обозрение, и это беспокойство нельзя просто списать на неуверенность. Он видел много отношений (это считается за отношения? Наверное, нет, верно? Он же в них нихрена не смыслит) рушились и сгорали, и он говорит не о тех фальшивых отношениях ради пиара.       Поэтому он пережевывает тост с яичницей, беконом и печеной фасолью, который ему подает Азирафель, прежде чем заставляет себя спросить:       — Как думаешь, нам стоит обсудить, как мы хотим, э-э, действовать дальше?       Азирафель накалывает на вилку еще один кусочек бекона.       — Ты этого хочешь? — Он быстро переводит на него взгляд, кладя свободную руку на руку Кроули, которая лежит у него на животе, причем так непринужденно, словно они делают это уже много лет.       Прикосновение ангела оказывает на него настолько успокаивающий эффект, что ему, пожалуй, стоит из-за этого смутиться. Но не сегодня. Сегодня он благодарен без всякой на то причины за возможность просто немного встряхнуться (чертово развитие характера).       — Не уверен.       — Почему бы тебе не рассказать, чего ты хочешь наверняка, и мы начнем с этого?       А, это просто.       — Я хочу быть с тобой.       Азирафель поворачивается к нему с улыбкой, от которой сердце Кроули замирает от неподдельной радости.       — Я только за.       Может быть, ангел прав. Может быть, им не нужно сейчас во всем этом разбираться. И они уже не дети. Нет, как ни невероятно, они двое мужчин, которым скоро исполнится сорок пять, и которые больше половины своей жизни были у всех на виду. Они ведь точно смогут справиться с этим испытанием, ничего не испортив, правда?       — Да?       — Да.       Кроули тут же целует его. Угол странный и неудобный, но ему глубоко плевать, ведь он достаточно долго ждал, чтобы снова завладеть ртом Азирафеля. И теперь, когда губы ангела снова принадлежат ему, когда эти мягкие губы прижимаются к его собственным, когда он вновь пробует его на вкус, Кроули ничего не стоит развернуть Азирафеля в своих объятиях и притянуть еще ближе.       Тихие довольные звуки, издаваемые ангелом, — музыка для ушей Кроули и лучшее, что он когда-либо слышал, лучшее, что он когда-либо услышит — и валерьянка для его мозга, который сосредоточен только на том, чтобы найти способ вызывать их снова и снова.       Они целуются и целуются, но в какой-то момент Азирафель побуждает его замедлиться, вызывая у Кроули жалобный скулеж. Они тают друг на друге, позволяя рукам блуждать, ласкать, стискивать и соприкасаться, пока им не приходится отодвинуться, чтобы вдохнуть воздуха. И даже тогда Кроули не перестает прижиматься губами к каждому сантиметру кожи Азирафеля, до которого может дотянуться, пока наманикюренные пальцы ангела скользят ему под пижамную рубашку, заставляя его вздрагивать и ерзать.       — Ты боишься щекотки? — спрашивает Азирафель, прикусывая скулу Кроули.       Кроули фыркает.       — Конечно нет. — Боится, но это неловко признавать (как и многое другое, черт возьми), и он не собирается давать ангелу еще больше смущающих фактов о себе, правда?       Прежде чем ангел успевает даже подумать о том, чтобы проверить свою теорию, Кроули переходит в режим экстренной готовности и падает перед ним на колени, быстро распутывая узел на халате Азирафеля. Кто сказал, что они оба не могут есть одновременно? Кто сказал, что они оба не могут есть именно так, как им хочется?       Он едва успевает бросить быстрый взгляд на Азирафеля, чтобы убедиться, что он не против, как ангел решает, что сейчас самое подходящее время остановить вращение мира.       — Ой бля.       Кроули замирает и снова смотрит на него, вцепившись пальцами в пояс пижамы Азирафеля.       — Ты только что выругался? — потрясенно уточняет он, и на его губах уже появляется улыбка.       Не может быть. Азирафель не ругается. Никогда.       Ангел краснеет, что совершенно нелепо, учитывая обстоятельства.       — Э-э, нет?       Неуверенность в голосе — единственное доказательство, которое нужно Кроули, чтобы убедиться: нет, это не была слуховая галлюцинация.       — Да, выругался! — Он вскакивает на ноги, но тут же снова падает на колени перед Азирафелем. (Он будет оплакивать состояние своих коленей позже, это слишком важно).       — Бля, — снова выпаливает Азирафель, не успев прикрыть рот рукой, чтобы слова не вырвались наружу. Его щеки восхитительно розовеют, глаза становятся скорее серыми, чем голубыми, и блестят, и, несмотря на очевидное возбуждение, в них мелькает легкое раздражение.       Кроули пялится на него, открыв рот, и снова встает.       — Боже мой! — Судя по его поведению, можно подумать, что он готовится к прослушиванию на роль первого человека, открывшего способ разжечь огонь, обеспечив тем самым выживание человечества.       Азирафель фыркает и изображает безразличие, или, по крайней мере, пытается, бросая на него укоризненный взгляд, когда Кроули разражается смехом.       — Не впутывай Ее в это.       — О, но мне нужен свидетель! Иначе мне никто не поверит! Это твой первый минет? —Поэтому он выругался?       — А ты как думаешь?       Отличный вопрос, на самом деле.       — Может быть?       Кроули уже в третий раз подряд собирается плюхнуться на колени: в конце концов, сбор данных — первый шаг любого новаторского исследования, — но ангел останавливает его, обхватив за талию и поменяв их местами, так что теперь Кроули оказывается прижатым к острову.       — Нгк.       — Как я уже сказал, — продолжает Азирафель своим обычным назидательным тоном, который не должен казаться настолько привлекательным, — не настаивай.       — Или что? — С точки зрения Кроули, Азирафель все больше похож на гигантскую красную кнопку с безвкусной надписью «НЕ НАСТАИВАТЬ». И метафорической бабочкой.       Ангел склоняет голову набок, предостерегающе щурясь.       — Поверь мне, тебе лучше не знать. Во всяком случае, не так скоро. Мне придется тебя приспосабливать.       — Не нужно меня ни к чему приспосабливать, — возражает Кроули (удобно игнорируя тот факт, что думал о том же самом менее получаса назад). Азирафель что, забыл, с кем разговаривает? С Энтони Джем Кроули — первым вариантом на то, чтобы трахнуть, в любом раунде «Трахнуть, Жениться, Убить», когда-либо сыгранном с его участием?       Чтобы еще раз доказать свою правоту, он взбирается на остров позади себя, намереваясь заманить Азирафеля между своих бедер. Единственная причина, по которой он не приземляется на их завтрак, заключается в том, что у ангела удивительно быстрая реакция, и он отодвигает тарелки прежде, чем Кроули успевает на них сесть.       — И я хочу! Знать, я имею в виду, — продолжает Кроули, не моргнув глазом и не признавая едва предотвращенного кризиса. — Я очень старательный студент. Запиши меня на, эм, полный курс.       Что он, черт возьми, несет? Зачем, ну и зачем он прицепился к этой школьной аналогии? Он же здесь учитель, если уж на то пошло. И с чего он взял, что проявлять подобное рвение — хорошая идея?       — М-м-м. — Азирафель поджимает губы и присматривается к нему, поправляя худые бедра Кроули на своей талии. Он раздражающе невозмутим, но глаза темнеют настолько, что у Кроули пробегает дрожь по спине. — Ты об этом жалеешь.       — Позволь мне самому об этом судить. — Что бы ни случилось, если говорить реалистично, это даже не войдет в десятку самых глубоких сожалений его жизни. Просто не может. Речь идет об Азирафеле.       «Серьезно, — думает Кроули с полной уверенностью, — что может пойти не так?» *** В прошлом — декабрь 2019 года       — Азирафель? — голос Сары прорезает медленный липкий поток мыслей, роящихся в голове Азирафеля. — Ты слушаешь?       Он моргает раз, другой, медленно приходя в себя, лишь наполовину осознавая, что смотрел в окно, не слыша ни слова из речи своего менеджера, завороженный изящными рождественскими огнями, мерцающими на подоконнике, и лениво падающим снегом за ним.       Ох, в последнее время он ужасно рассеян.       Гарри терпеть не может, когда он так замыкается в себе, погружаясь в собственные праздные размышления. Честно говоря, Азирафель старается сосредоточиться и жить настоящим, но все бесполезно. К тому же, спустя чуть меньше года, Гарри уже начинает показывать признаки усталости, вызывая ощущение, что он ему надоел, а это не очень-то мотивирует.       Они познакомились в магазине фокусов Уилла Голдстоуна, где Гарри до сих пор работает, когда Азирафель готовился к прослушиванию для исторической драмы о фокусниках Нью-Йорка, в которую в итоге не попал (кастинг-директор выпалил унизительное «Ни за что!» еще до того, как Азирафель успел что-то сказать).       Он не обратил особого внимания на их дружеское, хотя и короткое, общение, как и на настойчивое желание Гарри оставить Азирафелю номер телефона на случай, если у того возникнут еще вопросы.       На самом деле, Азирафель не заметил интерес Гарри к себе, пока совершенно случайно не заглянул в магазин в прошлом году, на Рождество, и тогда Гарри напрямую пригласил его на свидание. Азирафель согласился, потому что почему бы и нет? В то время у него не было других дел. Да и сейчас, если уж на то пошло.       — Прости, дорогая. — Он качает головой, пытаясь прочистить мозги, а затем вежливо улыбается Саре за стеклянным столом. — О чем ты говорила?       Она поджимает губы, явно раздраженная необходимостью повторять. Его кузина бывает довольно суровой и резкой, но все же самой искренней из его родственников, и единственной, кто не позволяет Гэбриэлу вытирать о себя ноги.       — Я получаю сценарии для тебя от неизвестного отправителя, — объясняет она, складывая руки перед собой. — Я обратилась к кастинг-директорам, связанным с этими проектами, и спросила, не присылал ли их кто-нибудь из их людей.       Азирафель хмурится.       — Вот как?       — Отправитель ни на кого из них не работает.       — Значит, они не слишком заинтересованы?       — Прослушивания открыты, можешь попробовать, если хочешь.       Как странно.       — Это какая-то шутка, как думаешь? — Леденящая душу мысль мелькает в его голове. — Неужели это Гэбриэл? — Азирафель уже почти год отклоняет предложения брата о работе. Может быть, тот ищет альтернативный способ добраться до него? Может быть, обманом заставить его принять предложения, не зная, что они от него?       — Нет, — уверенно говорит Сара. — Это не тот вид фильмов, на которые Гэбриэл бы тебя устроил, и тебе придется пройти прослушивание. Это еще не решенный вопрос. К тому же, — продолжает она. — Не думаю, что Гэбриэл назвался бы Змеем Эдема.       Азирафель недоумевающе хмурится.       — Что ты имеешь в виду?       — Адрес отправителя: sssssserpentofeden@notmail.com. С шестью «s». — Похоже, этот факт ее весьма раздражает.       При этих словах Азирафеля словно бы пронзает электрический разряд. Он оживляется и расправляет плечи, туман апатии рассеивается, когда его интерес наконец-то пробуждается к жизни. Только один человек мог присылать ему сценарии под таким странным псевдонимом, и это не его брат.       Но все же, зачем ему присылать эти сценарии? Он что, издевается над ним? Показывает возможности, которыми, как он знает, Азирафель не воспользуется? Или, может быть… Ну, может быть, он искушает его… расправить профессиональные крылья?       От этой мысли его пульс учащается. Если это действительно Кроули, то…       — Что за сценарии? — спрашивает Азирафель, стараясь не показывать своего интереса слишком открыто. Он и так уже по горло сыт мыслями о тех нескольких случаях, когда открывал их чат и натыкался на это многоточие, означающее, что Кроули что-то печатает. Он даже сделал скриншот, чтобы иметь весомое доказательство того, что ему не показалось.       Кроули       12 февраля 2017 г., 19:38       Азирафель: Где ты?       Кроули: (опять тот снимок)       Кроули печатает…       Но больше ничего не последовало, кроме невыносимой жалости к себе, которую Азирафель испытал. Почти три года спустя та фотография у Альберт-холла все еще остается последним сообщением от Кроули.       — Кажется, в них нет никакой логики и смысла, — объясняет Сара. — Там есть драмы, комедии, даже мюзикл. В основном второстепенные персонажи, но есть и несколько главных ролей. Последний, который я получила, — это безымянный психологический триллер о серийном убийце.       Несмотря на сумятицу в мыслях, Азирафель фыркает.       — О серийном убийце? — Он может с уверенностью сказать, что последнее, что видят режиссеры, глядя на него, — это серийный убийца.       — Да. Я его прочитала, и он совсем не плох. Он был в черном списке около года, прежде чем одна студия наконец-то купила права на него несколько месяцев назад. Над ним уже работает подающая надежды женщина-режиссер. У него определенно есть потенциал. — Сара пожимает плечами, поворачивая свою модную моторизованную инвалидную коляску к шкафу позади себя. Она открывает ящик и достает стопку скрепленных степлером страниц, затем возвращается к столу, чтобы пододвинуть ее Азирафелю. — Я знаю, ты пытался что-то поменять, и эта роль определенно отличается от твоих обычных персонажей.       — Где снимают?       — В Ванкувере.       — Как долго?       — Месяц, но кастинг еще идет, так что все может измениться.       Неужели он действительно проведет целый месяц вдали от Лондона и привычного комфорта своей квартиры? От Гарри?       Да поможет ему Бог, но он ни капельки не будет скучать по Гарри. Единственное, что их объединяет, — это любовь к фокусам и изящному искусству ловкости рук, и не нужно быть ясновидцем, чтобы понять, что их отношения никуда не ведут.       А вот его квартира…       Он листает сценарий.       — Какой крайний срок?       — У тебя есть время до конца года, чтобы отправить запись для прослушивания, если захочешь. Инструкции на первой странице. — Она пронзительно смотрит на него. — Гэбриэлу это не понравится. — Фильмы, в которых играл Азирафель, не спродюсированные его братом, можно пересчитать по пальцам одной руки, и Гэбриэл никогда не скрывал, что считает их своего рода предательством.       — Вряд ли я когда-нибудь сделаю то, что ему понравится, — слышит он свой голос — более резкий, чем ему того хотелось бы.       Уголки губ Сары дергаются.       — Не поспоришь.       — Можешь прислать мне электронные письма этого Змея?       — Конечно. — Она приподнимает бровь. — Ты знаешь, кто это?       — Не уверен.       — Стоит ли мне волноваться?       — Время покажет.       — Это не очень-то обнадеживает.       — Мало что обнадеживает, дорогая.       После завершения ежемесячной встречи Азирафель возвращается домой. Он заваривает себе чашечку чая и устраивается в кресле, чтобы прочитать безымянный сценарий, игнорируя сообщения Гарри. Первые несколько страниц сразу же захватывают его, заставляя ахать на каждом шагу, пока не наступает развязка, которая просто ошеломляет.       Он дважды перечитывает сценарий просто ради удовольствия. И только тогда он начинает думать об этом с точки зрения актерской игры. Одно можно сказать наверняка: это сложная роль. Она больше психологическая, чем какая-либо еще, и он будет участвовать почти в каждой сцене.       Да, это фильм, но он легко может стать и пьесой: мало того, что он будет снят целиком в одном месте, так еще и полностью сосредоточен на персонажах. По мнению Азирафеля, подобные проекты либо создают, либо разрушают карьеру.       Поэтому Кроули его прислал? Прочитал, может быть, по совету Трэйси, а потом подумал о нем? Шутка ли это, учитывая, что главный герой — серийный убийца?       Азирафель не знает.       Может быть, это не имеет никакого отношения к Кроули.       С другой стороны, он знает, что прошло очень много времени с тех пор, как в его груди теплилась такая надежда, и это связано скорее с мыслью о том, что Кроули каким-то образом установил с ним контакт, находясь за тысячи миль от него, чем с самим фильмом. Честно говоря, Азирафелю он совершенно безразличен.       И если он прислоняет телефон к стопке книг, переставляет торшер, пока не добивается нужного освещения, и записывает на видео, как играет одну и ту же сцену снова и снова, пока не заучивает текст наизусть, то отнюдь не потому, что этот фильм — возможность, которую он не может упустить.       Его с Кроули всегда связывала невидимая нить, даже через океан, и после их ссоры у Альберт-холла он был уверен, что потерял ее раз и навсегда. А теперь… Что ж, он не настолько наивен, чтобы думать, что это все магическим образом исправит. Скорее всего, ничего не изменится, но это все равно заставляет его чувствовать себя ближе к Кроули впервые за долгое время.       И этот шанс, ну, он действительно не может упустить. *** В настоящее время — апрель 2025 года       Что же может пойти не так? Ну, многое.       Если бы Кроули пришлось описывать то, что только что произошло, он, вероятно, прибегнул бы к какой-нибудь аналогии, чтобы создать небольшую дистанцию, своего рода буфер между собой и ошеломляющими, кхм, событиями последних сорока пяти минут.       Что-то вроде такого: это было похоже на подготовку к экзамену по математике днями напролет, примерно в течение десяти-пятнадцати лет, а потом, в день экзамена, выясняется, что экзамен, который тебе предстоит сдавать, на самом деле по английской литературе.       Он пытается сказать, что был, попросту говоря, ужасно не готов. Он до сих пор не понимает, как перешел от сидения на кухонном острове к сидению на лице Азирафеля. (Ладно, он на самом деле не сидел — это другое дело, он знает, не стоит придираться, — а скорее парил над ним и перед ним, потому что Азирафель, конечно же, делает минет, удобно устроившись у изголовья кровати и отдавая приказы, словно декадентский король на своем декадентском троне).       Даже от мысленного произнесения этих слов Кроули сносит крышу. Снова.       — Ннгггггкк, — вот что беспомощно срывается с его губ, пока он, не мигая, смотрит в потолок своей спальни, тщетно пытаясь собрать осколки своего разбитого мозга воедино.       — Ты в порядке? — раздается рядом немного хриплый и, по большей части, самодовольный голос Азирафеля, но в нем слышна и нотка беспокойства.       — Просто отлично, — бормочет Кроули, не удостоив его даже взглядом. Он не уверен, что выдержит. — Лучше не бывает.       Что правда. Настолько правдивая правда, что он никогда в жизни не говорил ничего более правдивого. Не каждый день твой друг, в которого ты безнадежно влюблен, кормит тебя завтраком, а потом тащит в спальню, где этот самый друг прямо просит тебя встать на колени над ним, потому что хочет тебе отсосать. И уж точно не каждый день случается, что ты давишься собственной слюной, торопясь воскликнуть «Я готов!» и «Чего?» одновременно, а потом делаешь то, о чем просит твой лучший друг, и получаешь лучший минет в своей жизни. Лучший оргазм в своей жизни. Без сомнений.       И ладно, Кроули понимает, что тут замешаны эти раздражающие чувства, что даже самый паршивый перепихон с Азирафелем был бы в сто раз лучше, чем самый лучший секс с кем-то другим, но это был действительно лучший минет в его жизни. До такой степени, что это в корне изменило не только представление Кроули о минете в целом, но и об Азирафеле.       Его чистый, невинный лучший друг, который постоянно носит шесть тысяч слоев одежды, обожает показывать унизительные фокусы, говорит одну непристойную фразу раз в пять лет (и делает это с упоением) и намекнул, что занимался сексом ровно один раз.       Этот друг.       Кто смотрит на него, уставившегося в потолок.       Этот друг впился наманикюренными пальцами в бедра и задницу Кроули и каким-то образом позволил ему трахать себя в рот так, что это, возможно, изменило его жизнь. Как Азирафель смотрел на него, черт возьми! Чистая, неприкрытая интенсивность в его серых глазах, сам факт того, что он не стеснялся удерживать взгляд Кроули своим, что он активно искал его, и глубокое урчание в горле, когда их взгляды встретились…       «Гребаный господи боже».       Спасибо Кому-нибудь за отрицание.       — Мне нужна минутка, — чувствует необходимость добавить Кроули, выдыхая что-то похожее на хныканье, вспомнив, что он, по сути, побывал во рту Азирафеля. В том же горячем мягком месте, куда ангел кладет сладости, откуда извлекает стервозные замечания, и где смачивает слюной подушечку среднего пальца, когда читает журнал и собирается перевернуть страницу.       Кроули там побывал. Он кончил туда. Азирафель заглотил его член и практически приказал ему это сделать, когда Кроули попытался предупредить, что уже на грани, и не предпочтет ли он, чтобы он кончил в другом месте? Просто чтобы сначала убедиться, что ему нравится эта идея. А потом, раз, по-видимому, этого было мало, Кроули наблюдал, как Азирафель промокает уголок своих распухших красных губ платком с монограммой, словно после званого ужина в «Ритце», а не самого охрененного минета в жизни Кроули. Он сидит совершенно невозмутимо, в то время как Кроули все еще не набрался сил натянуть свою чертову пижаму.       Так что нет, возможно, «минутка» не совсем отражает то, что он сейчас переживает.       — У меня инфаркт.       Вот. Намного лучше.       — Не драматизируй, дорогой.       Кроули снова ноет.       — У меня ноги болят. — Он вцепился в изголовье кровати и все такое, но ему постоянно приходилось напоминать себе, что не стоит толкать в лицо Азирафеля (представляете? Задушить любовь всей своей жизни после неполных суток блаженства?), хотя ангел не просто доставлял ему удовольствие, но и держал его за бедра. И задницу. Да, он еще и что-то сделал с его задницей. Неплохая многозадачность для столь неопытного человека (оставьте его в покое, ладно?). Сначала попросил и все такое (и разрешения, и смазки), и Кроули согласился. Он начинает думать, что может согласиться на что угодно, и, черт возьми…       — Знаешь, я думал, что оргазм поможет тебе меньше жаловаться на все подряд.       Кроули наконец собрался с духом, чтобы склонить голову набок и взглянуть на Азирафеля, который чопорно восседает у изголовья кровати, все еще в халате, и выглядит как профессор Оксфорда в выходной. Только дурацких очков и газеты не хватает. Ни за что не догадаешься, что еще пять минут назад у него во рту был член.       Кроули демонстративно старается не думать ни о члене, ни о том, что это был его член, иначе он никогда не освободится от этого горячечного оцепенения, которое держит его в заложниках. Он уже знает, что будет жить здесь в обозримом будущем. Такой сильный оргазм, вероятно, не способствует нормальной жизни, понимаете?       Он облизывает губы и пытается объяснить, почему из секс-демона, умело соблазняющего ангела (ага, конечно), он превратился в миску лапши, которую кто-то нечаянно варил два часа подряд, и теперь отчаянно нуждается в том, чтобы ее соскребли со дна кастрюли.       — Просто… не ожидал.       Брови Азирафеля хмурятся в недоумении.       — Тебе никогда раньше не делали минет?       От этого Кроули начинает кашлять, словно вся слюна у него во рту превратилась в острый соус.       — Конечно, делали! — Наверное, раз пятьдесят. Ну, может, не пятьдесят, но точно не меньше десяти. Если быть точным, около… пятнадцати? Двузначное число точно.       — Тогда в чем дело? — В этот момент недоумение Азирафеля сменяется открытым беспокойством. — Я что-то сделал не так?       — Нет! — Кроули резко выпрямляется, и к черту его безвольные конечности и пижаму, зажатую между коленями. — Нет, ты все сделал идеально. — Черт, так и было. Он знает, что говорит искренне, потому что правда обжигает его, заставляя щеки гореть.       — Но тогда почему…       — Просто я давно ни с кем не занимался сексом, понятно? — поспешно ворчит он, раздраженный этой удушающей потребностью объяснить, почему он не лежит здесь, куря сигарету, закинув руку за голову, как настоящий ходок, в то время как Азирафель прижимается щекой к его груди и с благоговением смотрит на него, наконец-то познав, что такое настоящее удовольствие. К счастью, хмурая складка между бровями Азирафеля исчезает.       — О.       — Да, о. Заткнись.       — В смысле, я не был уверен…       — В чем?       — Что у тебя не было секса. С тех пор, как ты вернулся.       — И что?       — Ничего. Я просто не хотел предполагать.       — Ага. — Черт возьми, как слова могут быть более откровенными, чем твой член в чужом рту?       И тут на него снисходит гениальное озарение. Кто сказал, что проблема не может быть одновременно и решением? В самом деле, разве все это началось не с того, что он попытался сам взять член Азирафеля в рот? (Черт возьми, вот вам и нарушение планов. Он же должен был показать Азирафелю свои приемы, а не устраивать его рту тестовый пробег!)       — Теперь моя очередь, — решительно заявляет Кроули, плюхнувшись на живот, чтобы пролезть между ног Азирафеля и уже обвисшей выпуклостью в его пижамных штанах, на которой написано имя Кроули (только метафорически, к сожалению… пока. Может быть, он дождется, пока Азирафель уснет, а потом примется за дело — невежливо писать на интимных местах спящего гостя? Скорее всего, да, но Кроули чувствует, что Азирафель простит его, если его почерк будет безупречен).       Ангел раздвигает бедра, чтобы освободить ему место, но не перестает окидывать его оценивающим взглядом с головы до ног, обеспокоенно хмурясь.       — Тебе не обязательно это делать.       — Я хочу, — говорит он, откидывая халат Азирафеля в сторону. Никогда в жизни ему не хотелось так чертовски многого. Он чувствует себя огромным подпрыгивающим шаром желания. Он хочет так сильно, что боится, что желание — это все, что от него останется, когда Азирафелю с ним покончит (ну, точнее, он с Азирафелем, не будем забегать вперед. Кроули — соблазнитель, а не соблазнимый?.. Просто чтобы прояснить ситуацию).       — Даже в этом случае спешить некуда.       Кроули замирает и выгибает бровь.       — Ты не хочешь? — Ну разве это не ужасающий сценарий?       К счастью, этого вопроса достаточно, чтобы Азирафелю фыркнул и раздраженно расправил плечи.       — Ох, не говори ерунды. Конечно, хочу.       Отлично.       — Тогда что?       — Ты, кажется… немного не в себе, если не возражаешь против подобной формулировки.       О, вообще-то возражает. Еще как. Он не не в себе, он просто… наслаждается эндорфинами, которые сейчас бушуют в его мозгу.       — Я в порядке.       — Ну, я бы почувствовал себя лучше, если бы…       Кроули обрывает его громким хмыканьем, зарываясь лицом в живот Азирафеля.       — Черт возьми, Азирафель, — скулит он, тыкаясь носом в теплую мягкость, скрывающуюся под шелком пижамной рубашки. — Просто дай сделать то, что я должен.       Он понимает, что сказал что-то не то, когда руки Азирафеля хватают его за плечи и буквально поднимают, пока он не оказывается полулежащим на его груди. («Глядя на него с благоговением», — весьма бесполезно подсказывает ему его разум).       — Что это значит? — спрашивает ангел, на вкус Кроули, пожалуй, слишком строго.       — Чего?       — Что ты должен сделать?       — Баш на баш, я должен ответить тем же. — Так устроен секс, все это знают.       — Ты ничего мне не должен. Единственное, что ты должен сделать, — это не торопиться и делать или не делать то, что тебе хочется или не хочется.       О, отлично. И теперь ему читают лекцию о сексе. Как будто ему нужны объяснения, как будто он и так не знает всего, что нужно знать по этому поводу, и даже больше!       — Да ладно тебе, — пытается он с раздражением, — ты же понимаешь, что я имел в виду.       Азирафель совсем не выглядит успокоенным.       — Именно это меня и беспокоит.       — Ты делаешь из мухи слона. — С другой стороны, краска, которую он чувствует, неумолимо заливающая ему шею, отнюдь не преувеличение…       — О, вовсе нет. Я ничуть не преувеличиваю, Кроули. Чего ты хочешь?       — Я же сказал, что хочу тебя.       — Ну, я польщен. Но чего ты хочешь сейчас? На самом деле, я имею в виду.       К великому ужасу и потрясению Кроули, ответ вырывается из его уст помимо его воли.       — Хочу, чтобы ты меня обнял.       Строгое выражение лица Азирафеля сменяется мягкой удивленной улыбкой.       — Правда?       Ох, гребаный боже.       — Ага?       — Тогда иди сюда.       Кроули буквально бросается в распростертые объятия ангела, прижимаясь к его груди и зарываясь лицом в пижамную рубашку.       — Нггггх.       — Мы сделаем это потом. — Азирафель обнимает Кроули, прижимается губами к его макушке, натягивает пижамные штаны и, к счастью, не комментирует это жалкое проявление… чего-то. Может быть, эмоциональной уязвимости? Отвратительная штука. Лучше не зацикливаться на этом.       — О, я так и сделаю.       — Конечно, дорогой.       Если он выживет. *** В прошлом — февраль 2022 года       Сара звонит ему, когда он наслаждается чашкой чая и перечитывает «Трагедию в трех актах» Агаты Кристи. Пуаро как раз разоблачает убийцу, поэтому он, конечно же, отклоняет звонок и возвращается к чтению.       Проходит совсем немного времени, и она снова начинает ему звонить. А когда Азирафель и во второй раз не отвечает, снова…       — Вот блин! — огрызается он, проклиная себя за то, что забыл выключить этот дурацкую штуку. Он неохотно отвечает на звонок и откашливается, надеясь избавиться от любых следов раздражения в голосе. — Да, дорогая?       Сара сразу переходит к делу.       — Тебя только что номинировали на «Оскар».       На долю секунды его тело обмякает, отчего книга с телефоном падают на пол, прежде чем он успевает опомниться.       — Тьфу ты!       Он встает и сначала поднимает роман, убедившись, что он цел и корешок не поврежден, а затем телефон, который неуклюже подносит к уху. Само собой, руки в этот момент ему не повинуются.       — Что ты сказала?       — Тебя номинировали на «Оскар», — повторяет Сара своим типичным серьезным тоном.       — Ты уверена?       — Да, видела объявление собственными глазами. Я подумала, что ты, должно быть, забыл.       Так и есть. К тому же, весь этот сезон наград для него постепенно теряет свой блеск. Он номинировался и на «Золотой глобус», и на премию Гильдии киноактеров США, и ему, честно говоря, надоело считаться «неизвестным аутсайдером сезона», летать из Лондона в Лос-Анджелес и обратно, чтобы ходить по красной дорожке, где его постоянно принимают за стюарда, отвечать на глупые вопросы журналистов, которые понятия не имеют, кто он такой, и пытаться выглядеть красавчиком, раз за разом терпя неудачу (хотя он повеселился, показав фокус на афтепати «Золотого глобуса» для очень милой леди, чье настоящее имя, похоже, и было Леди).       Но «Оскар»? Непрошеное воспоминание медленно всплывает в памяти.       — Есть только один Оскар, которого тебе стоит попытаться завоевать.       — Ох, дорогой, я никогда не получу «Оскар».       — Почему?       — Просто не получу.       — Получишь, если перестанешь соглашаться на отбитые предложения своего братца.       — Он был прав, — шепчет Азирафель себе под нос, невероятно широко распахивая глаза. И разве не ужасно, что он не может позвонить единственному человеку, с которым хочет поделиться новостью, потому что прошло уже пять лет — «пять лет, Боже мой», — а Азирафель так и не набрался смелости извиниться? Убедить себя, что неважно, прошло ли слишком много времени или Кроули живет своей жизнью (если не с Евой, то с кем-нибудь другим), что плохого может сделать извинение, пусть даже и запоздалое?       — Ты еще здесь? — раздается из динамика голос Сары.       — Д-да, — спешит ответить он. — Спасибо, Сара. Что сказала.       — Не благодари, это твоя заслуга.       — Ты пойдешь со мной на церемонию?       — Придется внести кое-какие изменения, но да.       — Спасибо, дорогая.       — Поздравляю, Азирафель.       Она вешает трубку, но он не успевает опомнится, как на экране появляется другое имя. Имя, от которого он закатывает глаза, и все следы потрясения сменяются чистым раздражением. Он подумывает отклонить звонок, и сделал бы это, если бы не внезапный приступ безрассудства, вспыхнувший внутри в результате раздражения.       Азирафель разрушил все хорошее в своей жизни из-за него. Из-за него Кроули ему больше не звонит.       Когда это знание разбивает вдребезги его вежливость, он отвечает ледяным голосом:       — Гэбриэл.       — Эзра, дружище! — гремит его брат. К счастью, Азирафель знает, что не стоит прижимать телефон к уху, когда он разговаривает с Гэбриэлом. — Поздравляю с номинацией!       Поистине удивительно, насколько искусен Гэбриэл в подборе неправильных слов — или правильных, если его цель — действовать на нервы Азирафелю.       — Меня зовут Азирафель, — слышит он свой голос, удивительно громкий и отчетливый. — Я же говорил тебе, и не раз, что не люблю, когда меня называют Эзрой вне работы. Это не мое имя.       Гэбриэль посмеивается.       — Что на тебя нашло, братишка? Разве ты не должен быть на седьмом небе от счастья?       Азирафель открывает рот, прежде чем успевает подумать, что собирается сказать. Эта ерунда про «братишку» определенно подпитывает его негодование.       — Я был бы, если бы не разговаривал с тобой.       Дрожь пробегает по его спине от этих слов, сердце замирает. Неужели он только что это сказал?       Боже правый, сказал, и вдруг чувствует себя почти пьяным. Могучим. Готовым принять что угодно, столкнуться с чем угодно, быть кем угодно. Даже самим собой.       — Да ладно! Не будь таким занудой, Аз.       — Азирафель.       — Ази?       — Определенно нет.       — Послушай, у меня были сомнения насчет проектов других студий, но теперь, когда ты номинант на «Оскар», мы можем вместе добиться многого, приятель. Мы с тобой. Я всегда знал, что в тебе есть что-то стоящее, и я…       Азирафель фыркает, не скрывая презрения.       — Гэбриэл, пожалуйста, больше никогда мне не звони.       — Что?       — Как ты и сказал, я теперь номинант на «Оскар», а это значит, что я буду занят. Слишком занят, чтобы разговаривать с тобой.       Гэбриэл издает звук, опасно похожий на рычание.       — А как же семейный бизнес? — возражает он, явно выходя из себя. — Это так на тебя похоже: как только ты почувствуешь вкус успеха, то…       Азирафель перебивает его.       — Ты не знаешь, что на меня похоже, потому что не знаешь меня.       — Конечно, я тебя знаю! Ты мой брат, Ази. Мы семья.       — Нет, мы, может, и родственники, но не семья. — Если Гэбриэл — его семья, то он с радостью обойдется без нее. Семья должна быть тихой гаванью, дарить покой, ощущение принадлежности, не давать чувствовать себя потерянным. Но это, думает Азирафель, хуже, чем быть потерянным. Это бремя. Груз на его груди. Он предпочтет плыть по течению, ожидая лучшего берега, чтобы причалить, и принадлежать себе, а не Гэбриэлу, Сэнди, Майклу и даже Upstairs Productions. На другом конце провода повисает долгая тишина, а затем раздается пустой смех, от которого у Азирафеля по коже бегут мурашки.       — Считаешь себя крутым, а? — шипит его брат. — Правда в том, Эзра, что без меня ты был бы никем. Я дал тебе старт. Я дал тебе все.       В голове Азирафеля что-то щелкает, и напряжение, таившееся где-то на периферии сознания, этот непрекращающийся тревожный гул, преследующий его всякий раз, когда он общается с братом, мгновенно улетучивается.       — Вот как? Поэтому ты это делаешь? — невольно спрашивает он голосом более твердым, чем сам ожидал. — Все эти роли… Ты так боишься, что я окажусь лучше тебя, что у меня будет то, чего нет у тебя, что тебе хочется убедить себя, что я здесь только из-за тебя? — При всей своей привилегированности, Азирафель определенно ничем не обязан брату.       — Ха! У меня есть все, чего я только могу пожелать. Не будь дураком.       О, он прав, признает Азирафель. Он был достаточно глуп, чтобы поддерживать с ним отношения всю жизнь. Может быть, ему пора попробовать стать чем-то другим. Кем-то другим. Например, самим собой.       — Верно. Кажется, с меня хватит, Гэбриэл.       В ушах раздается смешок брата.       — Ты же не серьезно?       — Еще как. Сделай одолжение, удали мой номер со своего телефона. Если захочешь предложить мне работу, можешь связаться со мной через моего менеджера. — Слова вырываются из его рта без малейшего усилия с его стороны.       — Аз…       — О, и поскольку я отвечаю на твой звонок в последний раз, хочу сказать тебе, что мы с Энтони Джеем Кроули лучшие друзья. — Были, но Гэбриэлу это знать не обязательно.       — Чт…       — И, возможно, я немного влюблен в этого мужчину.       — Но…       — И нет, мы не пригласим тебя на свадьбу, законченный ты говнюк. — Он обрывает звонок в порыве ярости и прожигает телефон гневным взглядом. Это станет ему уроком.       Проходит секунда.       И еще одна.       А затем он медленно прикрывает рот рукой в полном потрясении.       «Боже мой».       Что он натворил? Неужели он только что послал брата к черту? Вот так просто? В обычный вторник? Неужели он… он просто намекнул, что они с Кроули однажды поженятся?       Азирафель просто стоит, как вкопанный, пока смех не вырывается наружу, заставляя плечи неудержимо трястись. Он смеется и смеется, пока живот не начинает болеть, лицо не становится мокрым от слез облегчения, и ему приходится плюхнуться на диван, чтобы не рухнуть на пол, как мешок с картошкой.       Годами накопившееся напряжение выливается из него огромными, сокрушительными волнами, так что он замечает полученное уведомление только несколько минут спустя, когда снова смотрит в телефон.       Кроули       12 февраля 2017 г., 19:38       Азирафель: Где ты?       Кроули:       Сегодня, 14:31       Кроули: я ж говорил 🥂       Азирафель был уверен, что у него не осталось слез, но ошибался. Впрочем, он не против.       Для разнообразия, они вызваны счастьем.