Эта трудная дорога к любви

В прошлом: Кроули приспосабливается к жизни без Азирафеля (или к тому, что таковой считается). В настоящее время: Азирафель и Кроули привыкают к своей новой жизни. Ведут они себя так же нелепо, как и следовало ожидать. *** В прошлом — октябрь 2019 года       Кроули моргает, и пушок светлых кудрей, который он, как ему казалось, видел, оказывается принадлежащим ничего не подозревающему помощнику, разносящему бутылки с водой по площадке, пока актеры и статисты стоят на своих позициях под палящим калифорнийским солнцем, ожидая окончания подготовки к скорой съемке сцены драки.       У Кроули болезненно сжимается желудок.       «Гребаный боже».       Как, черт возьми, он сюда попал?       Конечно, он первым (неохотно) признается в своей склонности к драматизму и крайне низкой терпимости практически ко всему, но застрять в чертовой пустыне с примерно двумя тоннами грима, плавящегося на лице, в то время как жара играет злые шутки с его слабым разумом, — это определенно перебор.       Неужели Иисус чувствовал то же самое, когда встретил дьявола в пустыне?       Только Кроули видит… ну, ангелов (он быстро отмахивается от этого слова, игнорируя очередную болезненную судорогу внутри).       Конечно, Иисуса не было в Васкес-Рокс, и он, вероятно, не играл злого клингона. По крайней мере, насколько Кроули знает: он ни разу не специалист по Библии.       «О чем ты, черт возьми, вообще думаешь?»       Он рычит себе под нос, и статист рядом с ним вздрагивает.       — Чувак, ты в порядке?       — В порядке, — ворчит в ответ Кроули. — Не обращай внимания.       Он просто жалеет, что согласился сыграть чертова клингона в какой-то случайной трехсерийной арке «Звездного пути: Дискавери». Никто, кроме него самого, в этом не виноват (шокирует, правда?). Последние пару лет он безостановочно ходит на прослушивания и принимает предложения направо и налево. Иногда он едва читает сценарии (ну ладно, чуть больше, чем «иногда»). Есть такое понятие как «рабочий марафон»? Если да, то именно это с ним и происходит. Он забивает себе голову работой, чтобы не оставлять времени на размышления и не тонуть в жалости к себе.       Работа — единственное, что отвлекает его, единственное, что заполняет его дни, а иногда и ночи, если ему посчастливится попасть на съемки с подходящим графиком (если бы он не дал себе обещания больше никогда не браться за роли вампиров, то специально искал бы их).       — Где я тебя видел? — не отстает статист. — Не узнаю тебя со всем этим гримом на лице.       — Наверное, в кошмарах. — Он точно играет главную роль в своих собственных каждую ночь.       — О, — говорит парень с такой ослепительной улыбкой, что Кроули видит ее даже краем глаза, — ты в образе.       Кроули недовольно хмурится и продолжает игнорировать его как можно громче и демонстративнее. Он достает телефон из потайного кармана костюма, и его мышечная память, не теряя времени, возвращает его к переписке с Азирафелем, которая томилась в глубинах его мессенджера с той проклятой ночи в Лондоне. (Это не совсем так, по крайней мере, не всегда, поскольку Кроули постоянно переключается между закреплением и откреплением чата. Иногда не видеть его хуже, чем наоборот).       Он смотрит на фотографию, которую отправил той ночью, и, возможно, дело в палящем солнце или нервном напряжении, разносящемся по венам, но у него слегка кружится голова, как всегда, когда он находит минутку, чтобы оглянуться на последние два года.       По правде говоря, он вовсе не собирался вычеркивать Азирафеля из своей жизни, просто не учел, насколько патологически привязан и к своей гордыне, и к идее, что ангел отличается от всех остальных. Что он видел в Кроули то, чего не видел никто другой.       И нет, он не настолько далеко зашел, чтобы поверить, что Азирафель не видел, что все это было одной сплошной шуткой за счет Кроули. Но разве имеет значение, насколько он был искренен, если конечный результат тот же? Да, Азирафель видел его по-другому — видел насквозь и его, и его притворство, — но в итоге все равно не выбрал его.       Кроули даже не подозревал, что для него это так важно — быть выбранным кем-то. На самом деле, он до сих пор с трудом может признаться в этом даже себе. Как правило, он старается этого не делать (ничего хорошего из признания собственных желаний не выходит), так же, как игнорирует столь часто возникающее у него желание переступить через уязвленное самолюбие и связаться с Азирафелем. В глубине души он знает, что, если свяжется с ним, то они сразу же вернутся к прежнему статусу кво.       Это было бы… легко, с одной стороны, и очень сложно — с другой.       И все же, как бы ему ни хотелось, Кроули понимает, что не сможет продолжать жить так, будто ничего не произошло. Ну, наверное, смог бы, причем в мгновение ока, и в этом-то и проблема, верно? Он не хочет поставить себя в такое положение. Дать себе возможность притвориться, что все в порядке.       К тому же, так лучше. Да, он одинок, но уже давно — ангел был прав в этом отношении, — и привык к этому. За последние два года он понял, что общение с Азирафелем постоянно напоминало ему о том, чего он лишается, живя в Лос-Анджелесе, и что бы приобрел, вернувшись в Лондон. Возможно, меньше возможностей для работы, но зато общение с настоящим другом, с которым он мог бы проводить время.       Что ж, раз уж так называемый настоящий друг наконец исчез, логично, что Кроули больше ничего не упускает. Его больше не ждет ничего лучшего там, на родине. Есть только эта жизнь, которую он создал для себя здесь, в Лос-Анджелесе, преодолевая бесчисленные трудности, фальшивые улыбки, фальшивых друзей и фальшивые фиктивные отношения ради пиара, чтобы угодить начальству (спасибо Кому-нибудь, с этим почти покончено — Ева, конечно, милая, но ему надоело продолжать этот обман).       Это больше, чем есть у большинства людей, а значит, и ему должно быть достаточно.       И ему бы и было, если бы не одна досадная деталь.       Возможно, есть крошечный, мизерный шанс, что он слишком хорошо подавлял любые мысли об Азирафеле, зарывая их так глубоко внутрь, что им, конечно же, пришлось вернуться и подкрасться, чтобы укусить его за задницу.       Отсюда вся эта затруднительная ситуация с ангельскими галлюцинациями в пустыне. И если бы проблема была только в пустыне. Черт возьми, разве не здорово бы было?       Нет, это случается с ним везде. На улицах, на любой съемочной площадке, где он работает, в толпе на любой вечеринке или мероприятии, которое посещает, во сне, в сценариях, которые ему присылает Трэйси.       Вот так все и началось, чуть меньше года назад, со сценария детектива с очень суетливым следователем в чертовом галстуке-бабочке в главной роли. Кроули прочитал его целиком, представив Азирафеля на его месте, и был обречен.       А что ему еще оставалось делать, как не продолжать в том же духе? ​​По крайней мере, чтение сценариев от начала до конца стало для него менее обременительным (к сожалению, это очень важный этап при поиске очередной работы). На самом деле, он предпочитает читать сценарии больше для Азирафеля, чем для себя. Что просто бред, правда? Наверное, так и есть.       Ну, мораль истории в том, что он все еще не нашел в себе сил перестать искать ангела в фильмах, которых еще не существует, и если он также отыскал контакты менеджера Азирафеля и создал этот дурацкий адрес электронной почты, чтобы дать ему понять, что он думал-но-на-самом-деле-не совсем-о нем, то…       — Кто такой Ангел? — Голос статиста возвращает его на планету Земля, или где бы они, черт возьми, ни были сейчас. — Это же не Дэвид Бореаназ, да?       Кроули поворачивается к нему с убийственным взглядом, который, вероятно, становится еще более угрожающим из-за клингонского грима на лице.       — Нет. («Гребаные вампиры»).       — Ладно. Мне больше нравится Спайк. — По крайней мере, он не спросил, не Ева ли Ангел — и на том спасибо.       — Может, заткнешься уже?       Статист, нахрен, хихикает.       — Я впервые работаю с актером, работающим по системе Станиславского. Это очень интересно. Не мог бы ты дать мне какие-нибудь советы? Я уже какое-то время пытаюсь пробиться в Голливуде. Ну, знаешь, работаю официантом, мою посуду, все такое…       Кроули рычит и перестает его слушать. Трэйси вечно пилит его, чтобы он выходил куда-нибудь пообщаться просто ради общения, но если волшебный мир братания предлагает именно это, ему на него глубоко насрать.       Он предпочитает проводить ночи в одиночестве в своей пустой квартире, представляя Азирафеля в бесконечной череде фильмов и сериалов, словно фанбой, и вероятно, закидываясь слишком большим количеством спиртного и засыпая, а иногда, когда он становится совсем жалок, то достает галстук-бабочку, который стащил, когда встречался с ангелом в Лондоне после того, как Оскар его бросил, и просто… нюхает его. Или трет о лицо. Или иногда плачет в него из-за аллергии, что-то в этом роде. Наверное, именно этим и занимаются жуткие серийные убийцы в свободное время, но какая разница. Рядом нет никого, кто мог бы его за этого осудить.       Он чуть не выкинул его, когда Трэйси вернулась из своей последней поездки в Великобританию и прямо сказала ему, что Азирафель теперь с другим (вероятно, и сейчас с ним). (Новость, которую Кроули воспринял с достойным восхищения спокойствием, а именно, найдя в себе силы не трястись, не плакать и не кричать, но потом передумал).       Ангел, может быть, и трус — или как еще назвать храброго человека, которому еще предстоит узнать, насколько он может быть храбрым, — но он все равно заслуживает настоящего счастья.       Кроули придется смириться с мыслью, что он ему его не подарит. И ничего ужасного в этом нет.       Совсем ничего. *** В настоящее время — май 2025 года       — Послушай, ангел, что-то не так. Определенно не так.       — Одну минутку, дорогой.       Кроули рядом с ним рычит, но Азирафель слишком занят чтением задней стороны обложки «Орла или решки» — на первый взгляд довольно пикантного исторического романа о двух соперничающих драматургах в Лондоне XVII века, чтобы обращать на него внимание. К тому же, этот человек постоянно рычит, фыркает и вообще брюзжит, выражая свое недовольство тем или иным способом, и Азирафель уже давно перестал воспринимать его слишком серьезно.       — Кто-то навел на нас папарацци, — снова шипит Кроули, теперь надвигаясь на него черным пятном. — Они толпятся снаружи.       — Мы здесь в полной безопасности. — Под «здесь» понимается причудливый книжный магазин, на посещении которого Азирафель настоял сразу после выхода из лондонской штаб-квартиры Eden TV, где они встретились с художниками по костюмам вскоре анонсируемого спин-оффа «На острие бритвы», чтобы окончательно сформировать образы Логана и Деклана на протяжении всего мини-сериала. — Технически этот книжный магазин считается частной собственностью.       — Перестань читать об интрижке фальшивых Шекспира и Марло, чтобы мы могли решить, что делать, — снова ворчит Кроули, лихорадочно оглядываясь по сторонам. — Может, спросить у персонала, есть ли здесь черный ход?       — О. — Азирафель останавливается и переворачивает книгу, чтобы еще раз рассмотреть обложку. — Думаешь, это про Шекспира и Марло? Как интересно.       — Я думаю, что кто-то пострадает. Скорее всего, мы.       — А я думаю, что ты переоцениваешь серьезность наших проблем.       Кто-то внезапно стучит в окно, заставляя Азирафеля оторваться от романа, который, по-видимому, у него нет возможности спокойно почитать. Вспышка раздражения тут же гаснет при виде стайки фотографов, собравшихся на тротуаре.       — О. О, боже мой.       — Ну, доброе утро, ангел, — говорит Кроули. — Рад, что ты наконец смог заглянуть в наше царство осознающих реальность вокруг себя людей.       Азирафель ощетинивается.       — Ну, извини меня за мысль, что мы наслаждаемся тихим днем в городе.       — Мы и наслаждались! Не знаю, кто им позвонил.       — Кто-то из соседней кофейни, — раздается голос женщины из отдела научной фантастики. —Там Гарри Стайлс пьет мокко-матча-латте. По крайней мере, согласно TikTok.       — Не знаю, кто это, — говорит Азирафель. — Но спасибо за информацию, дорогая. — Затем он поворачивается к Кроули, который выглядит немного бледным. — Видишь? Они здесь не из-за нас.       — С чего ты так уверен? Может быть, это все уловка, чтобы застать нас в компрометирующем положении.       — Ну, к счастью, мы предпочитаем этим заниматься в приватности своих домов.       Кроули запрокидывает голову и фыркает.       — Не мог бы ты этого не делать?       — Чего именно?       — Прибереги свои непреднамеренные намеки на потом, ладно?       — В моих намеках нет ничего непреднамеренного. — Можно подумать, что к этому моменту это уже должно было стать очевидным, но, как оказалось, Кроули бывает чрезвычайно упрямым.       — Позвольте заметить, — снова вмешивается женщина, — вы очень милая пара. Вы не тот парень, который получил «Оскар» несколько лет назад?       Азирафель уже собирается поблагодарить эту очень милую даму, но Кроули его опережает.       — Мы не пара. Не знаю, почему у вас сложилось такое впечатление, — рявкает он.       Женщина опускает взгляд на их сцепленные руки и на объективно ничтожное расстояние между ними, и снова поднимает его.       — Ой, простите. Я не хотела предполагать. Кажется, я читала, что…       — Все в порядке, — заверяет ее Азирафель. — Уверен, это была непреднамеренная ошибка.       Она смущенно улыбается и убегает, прежде чем стать мишенью очередного убийственного взгляда Кроули.       Азирафель вздыхает и тянет его за руку.       — В самом деле, дорогой, не стоит так сильно переживать.       Кроули его слова совсем не успокаивают.       — Да, конечно. Все это весело, пока пресса не начнет выдумывать о нас ужасные истории.       — Они уже несколько недель выдумывают о нас истории. — Объятия в Кью-Гарденс, совместная прогулка по красной дорожке премии «Оливье», невинный поцелуй и медленный танец на афтепати — поводов для разговоров о них было предостаточно. На самом деле, прессе не пришлось особо напрягаться, чтобы придумать какой-нибудь предлог или повод для диких, беспочвенных, совершенно необоснованных инсинуаций в их адрес. — И мы все еще здесь.       Кроули скалит зубы, все еще заметно напряженный.       — Пока.       — Посмотри на меня, дорогой, — говорит ему Азирафель со всей возможной твердостью. Кроули подчиняется, но не скупится на фырканье, чтобы выразить свое раздражение как можно громче и яснее. — Они могут говорить что угодно, но я не пойду на попятный.       — Нггх. На попятным от чего?       — От этого, — говорит Азирафель, поднимая их переплетенные руки, и самым дружеским образом целует костяшки пальцев Кроули, главным образом потому, что не может удержаться и не вернуть тот самый очаровательный румянец на его щеки. Этот мужчина такой восхитительно отзывчивый, и Азирафель потратил последний месяц или около того, учась вызывать у него всевозможные приятные реакции. Это было… ну, довольно весело. — А ты? Позволишь их ужасным историям отвлечь тебя от этого?       Кроули кривится, все еще красный до кончиков ушей.       — Конечно нет.       — Замечательно. Тогда мы пришли к согласию.       — Правда?       — Позволь мне купить эту книгу, и мы уйдем через главный вход, — продолжает он. — Кроме того, могу я напомнить тебе, что у меня с собой есть маскировка, специально предназначенная для таких случаев?       Лицо Кроули мрачнеет, когда его озаряет понимание, сопровождаемое очень знакомым раздражением.       — Нет, пожалуйста.       Не обращая внимания на его протесты, Азирафель достает из кармана пиджака накладной нос, сопровождая этот жест нелепым свистящим звуком, который обычно приберегает для своих фокусов. Этот напряженный момент, решает он, отчаянно нуждается в изяществе.       — Не надевай его, — умоляет Кроули. — Ради Кого-нибудь, не надевай его. Все, что угодно, только не это.       — Хватит драматизировать. Это гениальная идея. — Честно говоря, самая недоброжелательная часть Азирафеля втайне убеждена, что Кроули ненавидит эту затею, потому что не сам ее придумал.       — Ты сказал, что не сделаешь этого.       — Я сказал, что больше не буду носить накладные усы. Это другое дело.       — Это накладной нос.       — Кроули, научно доказано, что изменения носа достаточно, чтобы сбить людей с толку.       — Научно доказано кем?       — Мной. Это называется эмпирическим доказательством, поищи определение в справочнике.       Кроули фыркает достаточно громко, чтобы привлечь внимание угрюмого мужчины, просматривающего исторический раздел, но все же позволяет Азирафелю оттащить себя к кассе, где ворчит еще немного, а затем в конце концов настаивает на покупке Азирафелю книги, чем вызывает у того лучезарную улыбку.       — О, спасибо, Кроули.       — Ага. Только нос не надевай.       Радость Азирафеля сменяется возмущением.       — Оставь, пожалуйста, свои шантажистские замашки.       — Я перестану шантажировать, если ты перестанешь настаивать на носе.       — Нет. Я честный человек, Кроули. Ты меня не купишь.       — Разве я не убедил тебя переночевать у меня, пообещав отвезти тебя в «Ритц»?       Азирафель задирает нос.       — Это другое дело.       — Как?       — Я хочу пойти в «Ритц». — С этими словами Азирафель благодарит клерка и с привычной легкостью надевает накладной нос. Затем, игнорируя протесты Кроули, берет его за руку и идет к двери.       — Поверь мне, они меня не узнают, — уверенно повторяет он за несколько секунд до того, как вытащить Кроули за дверь магазина.       — Смотрите! — тут же кричит фотограф. — Это же тот парень, Фелл, и его долговязый бойфренд в темных очках!       Азирафель в ужасе смотрит на ливень вспышек фотоаппаратов, внезапно направленный на них. Кроули поворачивается к грубому фотографу с таким громогласным проклятием, что Азирафелю кажется, будто у него лопнула левая барабанная перепонка.       «Вот же ж».       Ну, он теперь и наслушается в свой адрес. *** В прошлом — ноябрь 2021 года       На сеансе «Внутренних теней» в 23:00, кроме Кроули, присутствует всего один человек, что, с одной стороны, вызывает у него презрение (жители Лос-Анджелеса не распознали бы хороший вкус, даже если бы он отвесил им пощечину), а с другой — заставляет вздохнуть с облегчением.       Это значит, что он может выбрать любимое место (посередине второго или третьего ряда от конца), закинуть ноги на спинку переднего сиденья и наслаждаться фильмом, и никто его не потревожит и, не дай Кто-нибудь, не узнает. Уже достаточно того, что девушка за стойкой распечатала ему билет, не спросив, на какой фильм он идет, так что не стоит еще больше позориться.       И, послушайте, он ведь не то чтобы не искал других кинотеатров, предпочитая самые паршивые и уединенные (те, где обычно показывают дешевые инди-фильмы с плохой рекламой), но этот — ближайший к его квартире, а поскольку обдумывание решения(-й) пойти на новый фильм Азирафеля обычно связано с колебаниями и попытками удержаться, пока он неизбежно не сдается в самый последний момент, ну… не может же он просить таксиста провезти его через весь город на рекордной скорости, только чтобы убедиться, что никто не запомнит этого странного человека, который снова и снова приходит смотреть один и тот же фильм (он так сделал однажды и чуть не добился полного запрета на пользование каршерингом).       Уже знакомые начальные титры приветствуют его, как старого друга, возвещая о начале фильма. Кроули откидывается на сиденье и устраивается поудобнее.       Он отчетливо помнит момент, когда узнал, что Азирафель на самом деле будет сниматься в фильме о серийном убийце, сценарий которого Кроули тайно отправил его агенту (и только потому, что одна из первых реплик главного героя начиналась с возвышенного «И скажите на милость…», что сразу же вызвало в воображении Кроули весьма определенный образ).       Он листал Твиттер, как ни один уважающий себя человек делать бы не стал, когда наткнулся на статью Deadline, сообщавшую эту новость. Автор назвал Азирафеля «относительно неизвестным британским театральным актером», из-за чего Кроули непрестанно ругал его и весь его род, засоряя комментарии откровенными ругательствами, пока какой-то чертов модератор наконец не решил его забанить. («Трусы»).       К концу своей маленькой пылкой войны Кроули пришел к выводу, что Азирафель… ну, в каком-то смысле ответил на его зов. Словно два одиноких космических корабля (которые все еще не могут заставить себя поднять чертову трубку), они посылали свои сигналы в безбрежную пустоту, пока наконец не установили контакт.       Или типа того.       Может быть, Азирафель просто пытался ему что-то доказать. Или, может быть, он даже не понял, что это Кроули рассылает сценарии. Кто, нахрен, может это сейчас сказать наверняка?       Поэтому он сделал то, что сделал бы на его месте любой нормальный человек: установил оповещение в Google и стал искать новости о том, что позже назовут «Внутренними тенями», и когда пару месяцев назад вышел первый трейлер, он чуть не лишился остатков рассудка.       Потому что в фильме Азирафель совсем не походил на себя. Он худее, его светло-русые локоны окрашены в темно-каштановый цвет с серебристыми прядями на висках. У него густая борода, а глаза… ну, если бы можно было засмотреть ролики на YouTube до дыр, от этого трейлера ничего бы не осталось.       Как и от самого фильма.       Кроули смотрел его не меньше двадцати двух раз — скоро будет двадцать три — и каждый раз наслаждался абсолютным совершенством, которым является Азирафель, вытягивающий этот фильм на себе от начала до конца. Он совсем не похоже на те постановки, которые обычно нравятся Кроули — и как актеру, и как зрителю. Во-первых, все снято практически в офисе, где персонаж Азирафеля дает интервью разным профессионалам, пытающимся выяснить, действительно ли скромный, мягко улыбающийся мужчина средних лет на экране — жестокий серийный убийца.       «Никаких излишеств, — как однажды сказал ему Азирафель о театре. — Это актерская игра, сведенная к своей сути». Вот что это такое, думает Кроули. На бумаге это должен быть самый скучный фильм из когда-либо снятых — и он готов признать, что никогда бы не посмотрел его, если бы в нем не было Азирафеля, — но ангел в нем настолько обаятелен, так хорошо умеет завоевать внимание зрителей и даже их сочувствие, что полтора часа всегда пролетают в мгновение ока.       И хотя Кроули обычно против романтизации их работы или даже того, чтобы рассматривать ее как вид искусства (в случае с Кроули это, конечно же, не так), он без колебаний назвал бы игру Азирафеля в этом фильме гипнотической.       Как будто он позволил этому мерцающему в его глазах отблеску сволочности овладеть всей своей личностью. Он не похож на себя, не говорит в своей привычной манере и даже сидит иначе. И в нем есть этот спокойный вызов, как будто он постоянно подначивает своих партнеров по сцене и зрителей не верить его словам.       Где-то на десятый или двенадцатый просмотр Кроули осознал, что в игре Азирафеля есть частичка его самого. То, как его вежливая улыбка порой сменяется лукавой ухмылкой. То, как он наклоняется к эксперту-психотерапевту, который оказывается безнадежно соблазнен этим человеком против своей воли. То, как он жадно облизывает нижнюю губу в конце, когда никто не обращает внимания, словно вампир, предвкушающий момент, когда вонзит клыки в свою следующую жертву. («Гребаные вампиры»).       Это заставило его задуматься.       О… ну, о многом.       Спустя почти пять лет от той ярости, которую он испытывал у Альберт-холла, не осталось и следа. Гнев сначала растворился в горьком разочаровании, постепенно превращаясь в ту слабую тупую боль, которая остается с ним и по сей день. Только, наверное, уже слишком поздно что-либо с этим делать. Что ему предпринять? Связаться с Азирафелем после всех этих лет радиомолчания? Признать, что, возможно, он немного переборщил (самую малость, ничего существенного), и спросить его, почему он так и не позвонил? Даже не попытался извиниться?       Неа. Это глупо. Зачем ему снова делать себя уязвимым для новой обиды? Чтобы ему ответили: «О, мне так жаль, дорогой друг, но боюсь, ты, возможно, переоценил глубину моих чувств к тебе» (и неважно, что он на девяносто девять процентов уверен, что Азирафель никогда бы ему ничего подобного не сказал, ведь есть еще один процент, в котором Кроули не так уж уверен, и не хочет рисковать. Не знать и надеяться лучше, чем потерять надежду раз и навсегда).       Несмотря на это дурацкое многоточие, которое он несколько раз видел в их чате (конечно, он тут же сделал скриншот точек, чтобы убедиться, что это не очередной трюк его перегруженного мозга), намекающее на то, что Азирафель тоже мучился с тем, что хотел сказать, ангел, похоже, с ним согласен, потому что так ничего и не написал. И уж точно не позвонил.       Ангел       12 февраля 2017 г., 19:38       Азирафель: Где ты?       Кроули:       Азирафель печатает…       Может быть, всем было бы лучше не предпринимать никаких действий. Да, определенно.       Только… ну, с тех пор, как вышел фильм «Внутренние тени» и Кроули увидел на экране эти проблески себя (которые, ему, вероятно, привиделись), он уже не так уверен.       Так что да, возможно, он просто видит то, чего нет, и явно не в первый раз. (Он не может дождаться цифрового релиза фильма, чтобы сделать дохрена скриншотов и доказать себе, что ему и вправду кажется).       Но он надеется.       И простая надежда на то, что Азирафель думал о нем, готовясь к роли, заставляет его чувствовать себя менее одиноким, чем в комнате, полной людей, которые ангелом не являются.       Это не значит, что Азирафель больше не стыдится называть его своим другом, но это все равно что-то.       Иногда это кажется всем. *** Настоящее время — май 2025 года       Они вместе смотрят телевизор в гостиной, когда Азирафель внезапно осознает, что они делают это, впервые оба сидя на диване. И одновременно, если можно в это поверить.       Обычно Азирафель занимает кресло, а Кроули разваливается на диване, располагая свои непослушные конечности как ему вздумается. Так было всегда, с того самого первого раза, как они были здесь вместе… до сих пор.       Это такая нелепая, незначительная деталь, особенно в свете всего, что произошло за последние несколько недель, но ее все равно достаточно, чтобы сердце Азирафеля замерло, и уже знакомое согревающее ощущение медленно разлилось внутри. Он молит Бога, чтобы отныне ему никогда больше не приходилось обходиться без этого.       С легким волнением он мысленно прокручивает в голове их расписание на ближайшие три месяца, которые они проведут на съемках спин-оффа «На острие бритвы» в Глазго. Кстати, телеканал Eden TV предоставил им небольшой коттедж на все съемки, и разве могут они отказаться от такой возможности? Это, наверное, своего рода маленькое удовольствие — все эти домыслы вокруг их отношений, типа «сошлись-не сошлись», внесли немалый вклад в создание ажиотажа вокруг первого сезона основного сериала, премьера которого назначена на осень.       Даже в самых розовых мечтах Азирафель не мог представить, что они с Кроули когда-нибудь будут жить вместе целых четыре месяца.       Счастье расцветает внутри него. У него будет еще много возможностей смотреть телевизор вот так, блаженно думает он.       — Почему ты перестал? — лениво протягивает Кроули, ранее положивший голову ему на колени.       Азирафель тихонько посмеивается и наконец отбрасывает свои праздные размышления, чтобы снова запустить пальцы в волосы Кроули, который удовлетворенно мурлычет и снова тает, уткнувшись носом в бедро Азирафеля, словно огромный кот в человеческом обличье, которым, судя по всему, и является.       — Намного лучше, — бормочет Кроули, обдавая кожу Азирафеля теплым дыханием даже сквозь одежду.       — Ну разве ты сегодня не требовательный? — поддразнивает он в ответ, лениво почесывая его голову, чтобы пресечь любые возможные жалобы на корню.       Кроули фыркает, но слишком расслаблен, чтобы выдать даже малейшее раздражение.       — Кто бы говорил.       Ну да. Все началось с того, что Азирафель изо всех сил пытался уговорить Кроули посмотреть с ним «Боже упаси». Это единственный его проект, который Азирафель до сих пор не видел, учитывая как то, что фильм вышел, когда они не разговаривали, так и слухи о Кроули и Еве. Он подумал, что было бы неплохо посмотреть его вместе и, возможно, заодно изгнать призраков прошлого. (Он не особо задумывался о том, насколько сложным вызовом для него станет одновременное восхищение двумя Кроули, хотя готов признать, что это очень приятная проблема, особенно зная, каково это, когда рядом с ним нет ни одного).       В спешке добиться от него положительного отклика, Азирафель признает, что, возможно, э-э, слегка переусердствовал. Совсем чуть-чуть, ничего лишнего. Не его вина, что Кроули отказывался смотреть на себя на экране, и его пришлось немного… уговаривать.       Итак, один потрясающий оргазм спустя, джинсы и рубашка Кроули оказались в стиральной машине, и на нем теперь клетчатая пижама Азирафеля, которому он позволяет играть со своими волосами, пока они смотрят «Боже упаси».       И хотя он, возможно, и переусердствовал, это сработало. Более того, это также решило маленькую раздражающую проблему с поиском повода, чтобы Кроули остался у него на ночь (честно говоря, работа была проделана на отлично, если можно так сказать). Это единственное, что имеет значение, и Кроули просто прекрасен в подобном состоянии.       Ну, конечно, он всегда прекрасен для Азирафеля, но видеть его таким? Расслабленным и податливым, когда ему слишком удобно, чтобы скрывать хоть что-то, как он так часто делает? Чтобы показать свою потаенную мягкость?       Кроули милый, вот главный вывод Азирафеля за последние недели. Милее, чем он когда-либо позволял себе быть с… ну, с кем угодно, подозревает Азирафель, и чувствует себя еще счастливее, получив такую ​​привилегию.       На экране ангел в исполнении Евы Гарднер пытается убедить своего светловолосого друга с квадратной челюстью, что между ней и демоном, которого играет Кроули, нет ничего предосудительного. Светловолосый ангел и не подозревает, что Кроули на самом деле прячется за дверью, строя нелепые рожицы каждый раз, когда камера переключается на него.       — Ты смешной, — говорит Азирафель, глядя на особенно глупое лицо.       — Нет. Я сексуальный.       — И смешной.       — Я выгляжу нелепо.       — Это неправда. Ты выглядишь симпатично. — Азирафель пытается представить, каково это было бы — лениво водить пальцами по волосам таким же длинным, как у демона, которого изображает Кроули в сериале. — Мне очень нравятся длинные волосы.       Кроули что-то мычит в ответ.       — Не стану их отращивать.       — Я и не рассчитывал.       — Хорошо.       Следующие несколько сцен они смотрят молча. Или, по крайней мере, Азирафель завороженно наблюдает за ними. Он не уверен, смотрит ли Кроули или дремлет.       — Ты ведь знаешь, что очень хорош в этой роли? — все равно говорит он.       Кроули фыркает.       — Этого никто и никогда не скажет о шоу, которое когда-то выходило на CW.       — Ну, я только что сказал. Ты производишь впечатление.       — Да, хорошая попытка меня подбодрить. Но я не смогу прийти в боевую готовность еще… не знаю, часов пять-семь.       Азирафель закатывает глаза.       — Я ни на что не пытался намекать.       — Начинаю думать, что ты всегда пытаешься на что-то намекнуть, — поправляет его Кроули невнятным голосом. — Я тебя не виню. Как я уже сказал, я сексуальный.       — И впечатляющий.       — В первую очередь сексуальный.       — Ладно, как скажешь, дорогой. — Это не проблема. Он просто прибережет похвалу для следующего раза, когда они будут делить спальню. *** В прошлом — март 2022 года       — Черт возьми, только не снова! — кричит Кроули телевизору в очередной рекламный перерыв за вечер. Он бросает подушку в экран, отчаянно желая выместить свое раздражение на чем-нибудь — на чем угодно.       Осталось всего три номинации, и комментаторы «Оскара» выжимают из них все соки так, словно от этого зависит их жизнь.       Азирафель был прав, угрюмо думает Кроули: нет ничего хуже дурацкой церемонии награждения, особенно если смотришь ее по телевизору. Неудивительно, что рейтинги летят прямиком в ад с каждым годом, это же проклятая пытка. Мучение с большой буквы «М», которое могут себе представить только самые садистские обитатели ада.       Кроули откидывается на оставшиеся подушки в своем гостиничном номере в Кейптауне, где он сейчас снимается в одном из тех отвратительных блокбастеров с кучей ненужных взрывов и кринжовых односложных реплик. Хорошо, что он столько раз играл колоритного злодея с британским акцентом, что может делать это практически во сне. Он мог бы сочинять реплики на ходу, и это ничего бы не изменило — вот насколько похожи эти роли.       Безмерно скучающий, он берет телефон, ранее брошенный под скомканные простыни, и бездумно листает свои (секретные) соцсети, ожидая возобновления показа, ругая критиков и журналистов, которые вечно забывают упомянуть Азирафеля в своих прогнозах на «Оскар». (Что бы они ни думали, в этом году явного фаворита нет, так что шанс есть у всех).       В Кейптауне чуть больше семи утра; Кроули не спит, подпитываемый большим количеством кофе (руководство отеля, вероятно, сейчас пересматривает свою политику круглосуточного обслуживания номеров) и явно нервничает.       Он открывает чат с Азирафелем примерно в шеститысячный раз за пять лет, игнорируя последнюю фотографию, которую отправил ему в 2017 году, чтобы сосредоточиться на последних сообщениях.       Ангел       12 февраля 2017 г., 19:38       Азирафель: Где ты?       Кроули:       8 февр. 2022 г., 14:31       Кроули: я ж говорил 🥂       Азирафель: Спасибо, дорогой.       И да, ладно, награды за хорошее взаимодействие они, вероятно, не получат (да, скорее всего), но прошло уже почти два месяца, а это «дорогой» все еще заставляет Кроули дрожать, сколько бы раз он его ни перечитывал. На самом деле, чем больше он его перечитывает, тем ярче оно становится, как будто Азирафель был рядом, шепча ему это на ухо.       Пять невероятно долгих лет — вот сколько Кроули не слышал подобных слов напрямую, вот как долго открывал эту дурацкую цепочку сообщений, печатал слова, которые у него не хватало духу отправить (некоторые — гневные, другие — умоляющие), и наблюдал, как эти благословенные точки появляются и исчезают, так и не превратившись в настоящие слова.       Так что да, Кроули кое-что знает о пытках, особенно о тех, которые сам себе причиняет.       И нет, они точно не получат наград за хорошее взаимодействие, что иронично, учитывая, сколько месяцев — лет — их дружба была им наполнена. Только они вдвоем, круглосуточно болтающие в попытке заполнить расстояние между ними с помощью слов, которые были словно невидимый мост, перекинутый через континент, через целый океан.       Только Кроули никогда не осознавал, как трудно говорить, когда тебе действительно есть что сказать.       В свою защиту он может сказать, что, хотя так долго найти нужные слова, чтобы прервать молчание, было невозможно, как только объявили имя Азирафеля среди номинантов на «Оскар» этого года, он не стал терять времени и поздравил его.       Ну, более или менее.       Он решает критически взглянуть на собственное послание. Он же, по сути, злорадствовал, не так ли?       Дело в том, что он действовал спонтанно, не остановился, чтобы как следует обдумать свои действия. И да, возможно, это как-то связано с тем, что он проснулся в пять утра только для того, чтобы увидеть объявление в прямом эфире, но все равно набрал текст и нажал «Отправить», а ангел ответил менее чем через пять минут. Впервые за пять лет это многоточие стало словами.       А теперь…       Теперь Кроули снова не спит ни свет ни заря, смотря церемонию вручения «Оскара» из гостиничного номера и крича на телевизор каждый раз, когда телеканал прерывает трансляцию для очередной рекламной паузы.       Да, он уставший и скучающий, не говоря уже о том, что через секунду он вот-вот выпрыгнет из собственной кожи от волнения. Слава богу, ему не надо быть на съемочной площадке до позднего вечера, иначе он рискует быть уволенным.       Шоу как раз возобновляется, вырывая его из бесполезных нервных размышлений. Осталось всего три категории, и следующей должна быть «Лучшая мужская роль».       Да, слава дьяволу и всем его благословенным собратьям.       Фрэнсис Макдорманд, получившая в прошлом году награду за лучшую женскую роль, выходит на сцену под бурные аплодисменты, чтобы представить номинантов. Что бы она ни говорила, Кроули не слышит: кровь шумит в ушах, а сердце колотится так громко, что он не удивится, если соседи пожалуются на шум.       Черт, такими темпами его найдут мертвым в этом гостиничном номере, и весь мир узнает, что он умер от сердечного приступа, вызванного его, возможно, бывшим лучшим другом, получившим высшую награду в кинематографе. Он уже представляет заголовок: «Плохой парень Энтони Джей Кроули не смог взять себя в руки, как какая-нибудь маленькая сучка, и почил в возрасте 41 года».       Хорошо, что он сохраняет спокойствие.       Настолько, что, когда начинают показывать клипы с каждым из номинантов, он стискивает зубы так сильно, что боится что-нибудь сломать. Само собой, ситуация не улучшается, когда наступает очередь Азирафеля.       Как будто его ударило током, Кроули вскакивает с кровати и начинает ходить по номеру, лихорадочно зарываясь пальцами в волосы и не отрывая взгляда от экрана, отчего бездумно натыкается на предметы и ругается, как настоящий комок нервов, коим и является.       Узнав, что для клипа Азирафеля выбрали одну из его любимых сцен (ту, где его персонаж с вежливой улыбкой и множеством тщательно продуманных двусмысленных фраз, произнесенных с абсолютно серьезным выражением лица, насмехается над присланным для оценки экспертом-психологом), он тычет пальцем в экран и просто восклицает:       — Да!       Кто-то стучит по другую сторону стены за его кроватью, и тут же раздается звук, похожий на немецкое ругательство.       — Отвали! — резко отвечает Кроули. Он занят.       Клип заканчивается, и камера показывает Азирафеля. Сердце Кроули замирает, легкие отказываются работать. Конечно, он мельком видел его во время церемонии, но первый раз может как следует рассмотреть.       Азирафель все еще худее, чем помнит Кроули, но его похожие на одуванчики кудри вернули себе прежнюю красоту, щеки безупречно выбриты. На нем очень строгий костюм-тройка ярко-синего цвета с белой рубашкой и галстуком-бабочкой, жилет украшен цветочным узором.       Зрители взрываются аплодисментами, и Азирафель улыбается, румянец разливается по его щекам от такого внимания.       «Он выглядит хорошо», — думает Кроули, пытаясь заставить сердце перестать бешено колотиться в груди, но что-то не так. Во-первых, глаза Азирафеля не мерцают, как обычно, и, черт возьми, остается только надеяться, что он похудел не из-за своего придурка-братца, который настаивает, чтобы он постоянно сидел на гребаной диете.       Что еще хуже, рядом с ангелом, похоже, нет никого близкого. Неужели Азирафель действительно пришел на «Оскар» один? Может быть, Сара с ним, но театр не смог вместить ее инвалидную коляску («чертовы некомпетентные придурки»), поэтому ей пришлось сесть в другом месте?       К ужасу Кроули, он хотел бы, чтобы этот глупый бойфренд Азирафеля (бывший или нет?), сидел рядом с Азирафелем. Это определенно признак стремительного ухудшения состояния его мозга и верный симптом его неминуемой смерти.       И все же он предпочтет разбитое сердце тому, что Азирафель оказался в этот момент совсем один. Этого бы не произошло, не будь они оба такими трусами, слишком помешанными на своей гордыне.       — Черт! — громко ругается Кроули, как только ситуация — его поистине шокирующая глупость — наконец доходит до него, довольно эффективно стряхивая с него пятилетнее оцепенение. — Черт, черт, чееееерт.       Пока представляют последних двух номинантов, Кроули продолжает расхаживать по номеру, взъерошивая волосы и останавливаясь перед телевизором каждые несколько секунд, его шаги становятся все быстрее и беспокойнее по мере приближения объявления. Он пытается сесть, но тут же вскакивает на ноги.       — И «Оскар» достается… — Фрэнсис Макдорманд медленно открывает конверт. Кроули замирает.       И задерживает дыхание.       Его желудок сжимается до размеров мяча для гольфа.       Он может умереть. Он может, нахрен, умереть прямо сейчас. Он умрет, и Трэйси придется найти способ объяснить прессе, что его сердце не выдержало, потому что Фрэнсис Макдорманд не переставала ходить вокруг да около, чтобы…       — Эзре Феллу, «Внутренние тени»!       У Кроули отвисает челюсть, изо рта вырывается самый неловкий звук в его жизни: скуление, больше похожее на всхлип, стон и крик в одном флаконе. Если быть честным с самим собой, то это напоминало хныканье, но Энтони Джей Кроули не хнычет.       Энтони Джей Кроули, наблюдающий, как его, возможно, бывший лучший друг встает с кресла и вежливо благодарит окружающих его знаменитостей, прежде чем выйти на сцену и принять «Оскар» (Оскар!) из рук улыбчивой Фрэнсис Макдорманд, совершенно спокоен. Некоторые (вероятно, не немецкий турист, барабанящий по стене по соседству) сказали бы, что он — воплощение хладнокровия.       — У него получилось, — шепчет Кроули себе под нос. — У него и вправду получилось. — Может быть, повторяя это достаточно часто, он наконец в это поверит? — У него, нахрен, получилось! — Он запрыгивает на кровать и стучит по стене, зарабатывая новые проклятия от всех, кто находится в соседнем номере. — У него получилось, гребаный ты придурок!       Фрэнсис Макдорманд наконец отходит в сторону, и Азирафель, с раскрасневшимися под светом прожекторов щеками, подходит к микрофону, прижимая награду к груди. Он тоже заметно дрожит.       — О боже, — выдыхает ангел, и Кроули хочется закричать. Он чувствует себя полным идиотом. Чувствует, что его прямо сейчас должны арестовать и приговорить к самой ужасной смерти, какую только можно придумать, потому что он должен был быть там с Азирафелем. Он должен был быть среди зрителей, подбадривать его и поздравить первым, убедившись, что в толпе есть хотя бы одно дружеское лицо, которое Азирафель может высматривать, пока произносит речь.       Как они вообще могли пять лет не разговаривать друг с другом? Как они умудрились так все испортить?       — Эм, пожалуй, мне стоит поблагодарить нескольких человек, — продолжает Азирафель, явно взволнованный. — Ужасно извиняюсь. Боюсь, я не подготовил речь. Видите ли, я был совершенно уверен, что не выиграю. — Он нервно прочищает горло, и сердце Кроули сжимается в ответ, когда ангел начинает перечислять всех, кто участвовал в создании «Внутренних теней». — И, конечно же, меня бы здесь не было без неиссякаемого терпения моего агента, Сары Келли, которая была со мной с самого начала.       Азирафель сглатывает и опускает взгляд на золотистую статуэтку в своих руках, словно она вот-вот начнет давать ему советы. Он держит ее так крепко, что костяшки пальцев побелели.       — Давай, ангел, — бормочет Кроули, и его собственное горло сжимается от волнения. — Ты сможешь.       — Я происхожу из рода людей, которые всегда верили в магию кино, — продолжает Азирафель после паузы. — Я также благодарен им за предоставленные мне возможности, которых, уверен, у меня бы иначе не было.       Кроули морщится, ожидая неизбежного упоминания о Гэбриэле. Проходит секунда.       Две.       Но упоминания нет.       Вместо этого Азирафель, кажется, собирается с духом и вдруг принимает какое-то решение. Когда он снова поднимает голову, в его глазах появляется новый блеск.       — Я никогда не думал, что получу награду такого уровня, да еще и за главную роль. Видит Бог, я всегда метался между желанием быть увиденным и остаться незамеченным. — Он слегка качает головой, и на его губах медленно появляется натянутая улыбка. — Думаю, я боялся. Многих вещей, если честно. Занимать место — одна из них. Рисковать и совершать ошибки — другая. Я никогда не чувствовал, что мне суждено стать великим, и никогда не пытался этого достичь. Думаю…       Азирафель останавливается, чтобы перевести дыхание, отчего сердце Кроули болезненно сжимается.       — Думаю, я сделал себя незаметным, прежде чем другие смогли бы сделать это за меня. — Его голос дрожит, но он не позволяет этому остановить себя. — Но это было приятно — дать волю той части меня, которая хочет быть увиденной. И замеченной. Которой это нравится.       Он поднимает взгляд и смотрит прямо в камеру, прямо на Кроули, который прижимает руку к груди и падает на край кровати, словно какая-то нелепая плюхающаяся в обморок девица из одной из тех помпезных исторических драм, в которых ему никогда не доведется сниматься.       — И, Энтони, ты был прав. Это та часть меня, которая всем заправляет. Неудивительно, что ты увидел во мне то, чего я сам и представить себе не мог. —Азирафель тут же улыбается — это первая искренняя улыбка, которую Кроули видел у него сегодня вечером, пусть даже она едва заметная и неуверенная. — Ты, конечно, единственный, кто достаточно безумен, чтобы считать меня подходящим на роль серийного убийцы. — Он обводит взглядом толпу и продолжает заговорщическим тоном: — Вы, возможно, не знаете меня, но, как вы наверняка заметили, я — просто прелесть.       Зрители хихикают, а Азирафель снова смотрит в камеру. Он расправляет плечи с внезапной решимостью, как всегда, когда собирается одернуть жилет или поправить галстук-бабочку, только руки у него заняты — чертовым «Оскаром».       — Кроули, — продолжает Азирафель, словно пытаясь вспомнить, как произносится его имя, и это бьет Кроули прямо в сердце. Или, может быть, наоборот, реанимирует. Возможно, Азирафель не в театре за тысячи километров отсюда, а в этом самом гостиничном номере, стоит перед ним, разодетый с иголочки, в своем идеально сшитом костюме, сжимая в руках «Оскар» и смотря на него столь хорошо знакомыми проблескивающими голубыми глазами. — Я за многое мог бы и должен тебя поблагодарить, но все сводится к тому, что ты бросил мне вызов быть собой, несмотря ни на что. Мне очень больно это говорить, но, похоже, я ошибался, а ты был прав. — Он поднимает свою награду. — Спасибо, что поверил, что я могу быть чем-то большим, чем просто суммой всех своих частей. Спасибо, что увидел меня, мой дорогой.       Начинает звучать музыка, сообщающая ему, что его время истекло, но Азирафель уже закончил свою речь, поэтому он изящно машет зрителям на прощание и исчезает за кулисами вместе с Фрэнсис Макдорманд.       Впервые с начала церемонии Кроули молчит, когда объявляют следующий перерыв. Он слишком занят тем, что смотрит в телевизор и изо всех сил пытается уговорить свое сердце не взорваться, или напомнить своему рту о слюне, или уговорить глаза хоть на что-то, хоть отдаленно напоминающее моргание.       — Что за херня, — наконец выдыхает Кроули. — Что. За. Херня.       Он вскакивает с кровати и молниеносно бросается за ноутбуком, лежащим на столе. Открывает его, включает, бросается на матрас и ищет прямую трансляцию из пресс-зала «Оскара». Слава Кому-нибудь, он ее находит, и через пару минут Азирафель уже там, с горящими глазами и розовыми щеками, отвечает на вопросы прессы.       — Привет, Рэйвен Сейбл из Hungry For News. Вопреки всем прогнозам и предсказаниям всех крупных изданий, вы обошли конкурентов и обставили одних из самых любимых актеров Голливуда. Каково это?       Азирафель наклоняется к микрофону, который находится слишком высоко для него. Кроули не терпится как-нибудь пробраться сквозь экран и поправить его.       — Это, безусловно, честь, — говорит ангел, прежде чем ставит «Оскар» на пол и возится со стойкой микрофона, пока тот не достигнет нужной высоты. — И это хорошее напоминание, что не стоит верить всему, что читаешь в интернете.       Это вызывает вежливый смешок у журналистов, собравшихся за кадром. Диктор предлагает задать следующий вопрос.       — Поздравляю, Эзра. Меня зовут Полли Уайт, я пишу для Toxic Movies. — Услышав это название, Азирафель выгибает бровь, но не перестает вежливо улыбаться. — Ваш брат — Гэбриэл Истгейт, глава Upstairs Production, одной из самых плодовитых студий Великобритании. Как вы упомянули в своей речи, у вас, безусловно, был уникальный доступ к этой индустрии. Что вы думаете о текущей дискуссии о «непо-детях»?       — Думаю, что это важная тема.       — Вас не устраивает определение?       — Вовсе нет. Как я уже сказал, я знаю, что привилегирован.       — Что бы вы сказали начинающим актерам, которые испытывают трудности и не могут рассчитывать на семейные связи?       Это, кажется, ставит его в тупик, словно он впервые об этом задумывается.       — Ну, не уверен, — говорит он, нахмурившись. — Возможно, мне сначала понадобится время, чтобы все обдумать.       — Ваш брат, должно быть, очень вами гордится, — продолжает Полли Уайт. — Вы планируете извлечь выгоду из своей победы, может быть, попробовать добавить еще один «Оскар» в свою коллекцию в ближайшем будущем?       Улыбка Азирафеля становится одновременно шире и холоднее.       — Напротив, не думаю, что мой брат когда-либо гордился кем-то, кроме себя. — Он говорит это в шутку, и журналисты воспринимают это соответственно, но в его голосе есть безошибочная резкость, которую Кроули не упускает. — Что касается будущих проектов, мы оба очень заняты, так что сомневаюсь, что найдем время.       — Никогда не говори никогда? — предлагает Полли Уайт.       — О нет, дорогая. Я верю, что бывают моменты, такие как этот, когда это определенно необходимо.       Кто-то хохочет как сумасшедший, и Кроули лишь чуть погодя понимает, что это он сам. Он смотрит YouTube в восемь утра, смеется как злодей, предвкушающий реализацию своих коварных планов по уничтожению мира, и все потому, что его, возможно, бывший лучший друг наконец-то явно послал брата куда подальше.       Гордость трепещет в груди Кроули, когда диктор переходит к следующему репортеру.       — Кармайн Цуйгибер, для Entertainment Wars. Во-первых, поздравляю с неожиданным достижением. — Азирафель явно обижен этим замечанием, и его оскорбленное выражение лица заставляет Кроули фыркнуть. Оно превратится в гифку — скорее всего, в несколько — еще до конца вечера. — Просто для ясности: вы посвятили свою победу Эй Джею Кроули или нет?       Кроули замирает. Он никак не ожидал, что его имя будет упомянуто хоть раз сегодня вечером, не говоря уже о двух.       — Вообще-то, его зовут Энтони Джей Кроули, — поправляет ее Азирафель со стервозной улыбкой. — И я так и сделал.       «Черт».       — Ну, не могу не заметить, что у вас двоих, похоже, нет вообще ничего общего.       — Это вопрос, дорогая?       Социально приемлемо есть попкорн в восемь утра? Кроули очень на это надеется, потому что он в двух секундах от того, чтобы попросить о нем администратора отеля, который после десятков заказов, которые Кроули сделал за вечер, вероятно, подумывает о смене карьеры, и чем быстрее, тем лучше.       Голос Кармайн Зуйгибер за кадром становится холоднее. Кроули встречался с ней пару раз в Голливуде и с нетерпением ждет, когда Азирафель очень вежливо разделается с ней.       — Энтони Джей Кроули, — говорит она сквозь зубы, — заработал себе дурную репутацию. В конце концов, он покинул Великобританию с позором, при этом разорив студию, на которую работал, спалив съемочную площадку проекта, в котором тогда снимался.       — Да, я в курсе, — подтверждает Азирафель отнюдь не терпеливо.       — Если я правильно помню (а я уверена, что помню), компания Upstairs Production в то время выпустила весьма резкий пресс-релиз, осуждающий несчастный случай и призывающий наказать мистера Кроули и его друга, мистера Морнингстара, и отстранить их от всех будущих проектов.       Азирафель открывает рот, чтобы что-то сказать, но Кармин его опережает:       — Вопрос в том, как можно после этого посвятить ему «Оскар»? Вы не похожи на человека, который стал бы общаться с такой сомнительной личностью.       Глаза Азирафеля раздраженно вспыхивают.       — Кроули вовсе не сомнительная личность! Он совершил ошибку и уже достаточно наказан за нее. Гораздо больше, чем некоторые другие в этой индустрии, которые всегда остаются безнаказанными, несмотря на свои отвратительные преступления, включая владельцев студии, которых он якобы разорил, — возражает он. — Кроме того, не обязательно быть плохим человеком, чтобы совершать определенные ошибки. Видит Бог, я так мало их совершил. На самом деле, мне не терпится совершить еще. И это все, что у меня есть сказать по этому поводу.       Что ж, Кроули вот-вот вырвет, иначе чем объяснить внезапный порыв поспешно извлечь телефон и пролистать историю звонков до самых ее глубин, чтобы набрать номер Азирафеля.       Ошеломленный, он смотрит на ноутбук, где ангелу задают очередной вопрос, что-то о проведенном им исследовании для роли серийного убийцы, и тут телефон Азирафеля начинает вибрировать во внутреннем кармане пиджака, явно усиленный микрофоном.       — Извините, я его просто выключу, — говорит он, явно смущенный, выуживая телефон из кармана.       Надежда разливается (нет, взрывается) внутри Кроули и заставляет его конечности покалывать от того, как Азирафель оживляется, когда видит имя, высвечивающееся на экране.       — Вообще-то, мне, наверное, придется ответить.       — Но у нас еще осталось время, — возражает модератор.       Азирафель уже спешит вниз по ступенькам маленькой сцены, прижимая телефон к уху.       — Тогда я уступаю свое время другим.       В следующую секунду Кроули осознает, что Азирафель исчезает из виду, и когда слышит его снова, его голос доносится уже не из ноутбука, а льется прямо ему в ухо.       — Кроули?       Ощущение, будто умираешь — от счастья. А умиреть от счастья вообще возможно? Кроули вот-вот узнает, судя по реакции его тела на этот голос, произносящий его имя.       — «Оскар», ангел, — хрипит он; сердце пропускает несколько ударов, во рту пересыхает.       — Знаю, я выиграл! — взволнованно отвечает Азирафель.       — Нет, я имею в виду, ты забыл свой «Оскар».       Ангел замирает.       — Вот досада.       На другом конце провода раздается какой-то шорох, и Азирафель снова появляется в кадре. Он поднимается на сцену, тараторя направо и налево «Простите» и «В следующий раз и голову забуду», чтобы забрать «Оскар», который все еще ждет его на прежнем месте, прежде чем снова исчезнуть из виду.       — Вот, забрал.       Кроули не знает, откуда у него силы сказать:       — Ты молодец.       — О. — Голос Азирафеля полон надежды и благодарности, и Кроули все еще достаточно хорошо его знает, чтобы распознать и то, и другое, чувствуя себя при этом полным идиотом. — Ты правда так думаешь?       — Ага, смотрел фильм… э-э, достаточное количество раз.       У него в горле стоит болезненный ком, отчетливо напоминающий ему о том, что они разговаривают. Спустя пять лет они наконец-то, наконец-то разговаривают, и, вероятно, поэтому он ломает голову, пытаясь придумать что-нибудь гениальное и умное — то, что мгновенно растопит лед, гвоздь программы, — но безуспешно.       Он больше не видит Азирафеля, но слышит его прерывистое, поверхностное дыхание, и ему не нужно читать мысли, чтобы понять, что они думают об одном и том же: о последних пяти годах и о том, какими глупцами они были. О том, как легко им это снова дается, несмотря ни на что. О том, что они, возможно, все еще друзья…       — Я должен был быть там, — шепчет Кроули, и в тот же момент Азирафель говорит: — Мне так жаль.       Оба ахают от неожиданности, но Азирафель приходит в себя первым.       — Я бы очень хотел, чтобы ты был здесь, — выпаливает он голосом, полным боли. — Мне следовало бы тебя пригласить. Мне следовало позвонить тебе, Кроули. Мне так жаль.       Кроули, привыкший не получать желаемого и долго жалующийся на несправедливость происходящего, никогда не задумывался о том, каково это — все-такие его получить. Он никогда не представлял, что это будет настолько чертовски ошеломительно. Или, может быть, вот что происходит, когда тебя захлестывает поток эмоций после пяти лет апатии и оцепенения. Самоналоженное одиночество, которое кажется все менее разумным, чем больше об этом думаешь. Его руки отвратительно потеют, голова кружится, в животе творится что-то странное.       — Я тоже мог бы позвонить, — еле выдавливает он из себя, словно слова грозят задушить его.       Ангел резко вздыхает и затем снова говорит:       — Кроули, мне очень жаль, что я наговорил ужасных вещей. Мне не следовало выбирать брата вместо тебя. Честно говоря, я никогда не хотел выбирать брата вместо тебя, поверь мне. Это было словно… словно порочный рефлекс. Ты был прав, мне следовало занять твердую позицию раньше, мне следовало сказать ему «нет» — и я так и сделал! Я разорвал с ним отношения, Кроули, он исчез из моей жизни навсегда!       Почему так сложно удерживать нить разговора? Сосредоточиться на голосе ангела, а не на крови, шумящей в ушах? Кроули закрывает глаза и зажимает переносицу.       — Мне тоже жаль, ‘Зирафель. — Вздох. — Я рад, что ты от него избавился.       — Тебе единственному я хотел об этом рассказать, — продолжает Азирафель, шмыгая носом, отчего Кроули пронзает острая боль. — О номинации. Единственному. А я не мог, и это все моя вина.       — Ангел…       — О, Кроули, — перебивает его Азирафель, прежде чем Кроули успевает придумать, что сказать дальше, голосом, в котором, несомненно, слышатся слезы. — Я так по тебе скучал.       — Я тоже по тебе скучал. — Черт, он так рад, что чувствует себя опьяненным. Иначе он бы никогда не признался ни в чем столь компрометирующем.       А потом, поскольку у Азирафеля, по-видимому, нет совести, зато полно решимости отправить Кроули в могилу раньше времени, он говорит:       — Я люблю тебя, и мне ужасно жаль. Ты мой лучший друг.       «Ну, гребаный господи боже».       — Нгк.       — О, дорогой. Я тоже. — Азирафель посмеивается, и если Кроули хочет пережить этот телефонный разговор, ему придется сделать сознательное усилие, чтобы притвориться, будто он не заметил слез ангела.       — Черт возьми, — ворчит он, надеясь вопреки всему изобразить скорее раздражение, чем невероятную нежность. И отчаяние. И слезливость. — Если ты не прекратишь, мне придется улететь отсюда первым же рейсом и приехать, чтобы как следует встряхнуть тебя.       — О. — Если Азирафель пытается скрыть свое разочарование, у него это плохо получается. — А где ты?       — В Кейптауне?       — Ты меня спрашиваешь?       — Нет. — Суетливая сволочь.       — Но разве там не раннее утро?       — Мда.       Азирафель снова ахает, и на этот раз всхлип, вырывающийся из его уст, невозможно ни с чем спутать.       — О, Кроули, ты рано проснулся, чтобы посмотреть церемонию?       — Э-э, нет? — «Постарайся говорить нормально, постарайся говорить нормально, постарайся говорить нормально». — Не мог заснуть, вот и все.       — Ты ничуть не изменился, — мягко говорит Азирафель, проявляя достаточно вежливости, чтобы не указывать на неубедительность объяснений Кроули. Они оба знают, что он отнюдь не жаворонок.       — Ты тоже.       — Хорошо.       — Хорошо, — без колебаний соглашается он и совершенно спонтанно добавляет: — Ангел?       — Да?       Кроули закрывает глаза и делает глубокий, сосредоточенный вдох.       — Я возвращаюсь в Лондон.       Конечно. Почему бы и нет? Зачем раздумывать над своим жизненным выбором, если можно просто сделать его по прихоти?       Азирафель издает легкий удивленный вздох, который, возможно, является лучшим звуком, который Кроули слышал за всю свою жизнь.       — П-правда?       — Ага. — И тут его озаряет ужасная мысль. — Ты все еще там живешь, да?       — Конечно! Где же мне еще жить?       — Знаю, глупый вопрос.       — Значит, ты возвращаешься ради меня?       Кроули фыркает, чувствуя, как пылают щеки.       — Конечно нет. Что навело тебя на эту мысль?       — Не знаю, право.       — Тушеная фасоль, — выпаливает он. — Вот ради нее я и переезжаю. Тушеная фасоль на тосте. — Яркий образчик британской культуры. — И «Бентли».       Он сбился со счета нелепых сценариев, придуманных за эти годы в мечтах об их воссоединении, но почти уверен, что ни в одном из них не фигурировала печеная фасоль.       «Да неужели?» — думает он смущенно.       — Что ты делаешь после церемонии? — спрашивает он, пытаясь как можно дальше увести разговор от дальнейшего упоминания о печеной фасоли.       — Меня ждут на афтепати Vanity Fair, но я бы предпочел… — Азирафель замолкает и переводит дыхание. — В смысле, я бы предпочел вернуться в отель и поговорить, если ты… э-э, согласен.       Кроули плюхается на кровать, уставившись в потолок, пока счастье медленно занимает все больше места внутри него, отчего он чувствует себя восхитительно тяжелым, усталым и готовым вот-вот взорваться.       — Да.       — Да?       — Мда. Ты должен мне все рассказать.       — Дорогой мой, с превеликим удовольствием.