Эта трудная дорога к любви

В настоящее время: Азирафель с Кроули немало наслаждаются съемками в Шотландии. В прошлом: Кроули планирует переезд в Лондон. То пресловутое многоточие больше не омрачает их с Азирафелем чат. *** В настоящее время — июнь 2025 года       Говорят, что никогда по-настоящему не узнаешь человека, пока не поживешь с ним, и в каком-то смысле это правда, думает Кроули. Конечно, он уже достаточно знал Азирафеля, но многое он узнал о нем только после их прибытия в Шотландию для съемок фильма, который теперь называется «Соглашение — История на острие бритвы».       Одни вещи он уже знал, просто они стали еще ярче благодаря близости, которую дарит совместное проживание.       Но другие стали для него в новинку. А каких-то он и вовсе не ожидал.       — Ч-черт, ангел. Пожалуйста.       — Потерпи, дорогой.       — Нггхх.       Например, то, что Азирафель разговаривает и иногда поет во сне (он так любит трещать без умолку, так что логично, что даже сон для него не препятствие), что он неделями распаковывает вещи (кстати, до сих пор не закончил), что он воображает себя дирижером всякий раз, когда слушает классическую музыку, что он очень щепетильно относится к тому, как должна висеть его одежда в шкафу (что, вероятно, объясняет распаковку, которая длится целых две недели), и что по какой-то причине ему нравится мыть посуду (а может, и нет — может, это был просто повод попросить Кроули закатать рукава его драгоценной рубашки, а потом наблюдать, как он сходит с ума от его обнаженных запястий и предплечий).       — Ты так хорошо двигаешься.       — ‘Зирафель.       — Продолжай в том же духе.       Существует также другой секретный список того, что Кроули только что узнал об ангеле, и он выглядит так: во-первых, он очень жадный (что, конечно, нормально, ведь Азирафель его об этом предупреждал); во-вторых, он слишком убедителен во вред себе (эти большие блестящие голубые глаза? По мнению Кроули, их следует отнести к тяжелой артиллерии и требовать разрешения на постоянное ношение); в-третьих, он представляет собой поистине душераздирающее сочетание, так сказать, пассивного пассажира и того, кто любит давать советы шоферу.       — Медленнее.       — Е-если я буду двигаться еще медленнее… ах, Господи… черт. Пожалуйста, пожалуйста, п-пожалуйста.       — Ты сможешь. У тебя так хорошо получается.       А поскольку дождь льет как из ведра, вышеупомянутые откровения об Азирафеле, в свою очередь, спровоцировали ряд столь же раздражающих открытий о самом Кроули, например: во-первых, он так стремится угодить, что ему, вероятно, стоит поговорить об этом со специалистом (он и так знал это о себе, но до сих пор ему не приходилось в этом признаваться); во-вторых, все, что он, как ему казалось, знал о сексе, было… не ложью, а лишь неполным; в-третьих, он не ненавидит, когда его направляют, он просто ненавидит, когда его направляет кто-то, кроме Азирафеля (спасибо Кому-нибудь, что он актер, верно?).       — П-пожалуйста, у меня руки б-болят…       — Но ты так хорошо доставляешь мне удовольствие.       Несправедливо, как спокойно и собранно звучит голос ангела, хотя это он лежит на кровати на животе, в него проникают в медленном, размеренном ритме, который длится уже, кажется, часы — недели, месяцы, чертовы века, — и его роскошные изгибы восхитительно распростерты перед Кроули. О, он весь дрожит, его кожа покрыта восхитительным румянцем, но его голос? Азирафель может заставить его звучать как угодно и не боится использовать его в своих низменных целях.       — Тебе нравится быть внутри меня, правда, дорогой?       — Черт, да. Да. Так хорошо тебя чувствовать.       Кроули хочет продолжать в том же духе. С белой, слегка веснушчатой ​​кожей перед собой. Округлыми плечами, которые так и хочется укусить. Восхитительной спиной с этими мягкими складками плоти, на которые он пялится, отчаянно пытаясь не толкаться слишком глубоко, слишком быстро или поддаваться собственному удовольствию.       Все в теле Азирафеля взывает к нему. Мягкая мускулатура его рук, которая просто умоляет Кроули вонзить в нее зубы. Толстые ляжки с россыпью светлых волос и их податливость всякий раз, когда руки Кроули впиваются в них. Бедра, в которые он может запустить пальцы, и его пышная задница — черт возьми, его задница.       — Ты ведь можешь еще продержаться, правда? Еще немного.       — Я сделаю в-все, что захочешь. Все, что тебе нравится.       — Хороший мальчик.       Да, ладно, именно это и втравило его в неприятности изначально, о чем красноречиво свидетельствует отчаянный всхлип, вырывающийся из его рта в ответ на похвалу. Если последние два месяца чему-то его и научили, так это тому, что он готов на все — буквально на все, — чтобы сделать Азирафеля счастливым и услышать, что он делает Азирафеля счастливым в ответ. Что ничто прежде не ощущалось и никогда не будет ощущаться так же хорошо, как доставлять удовольствие ангелу.       — ‘Зирафель, п-пожалуйста.       — Ты весь дрожишь.       — Да ладно?       — Можешь дать мне еще минутку? Всего одну.       И слушайте, это понятно, ладно? Готов он признать это или нет, но Кроули представлял это себе так часто, что и не сосчитать. Он проводил самые пьяные ночи, фантазируя о том, как укладывает Азирафеля на кровать, боготворя каждый сантиметр его тела и любя его так, как он того заслуживает. Срывая всевозможные греховные вздохи с его распухших от поцелуев губ, шепча ему на ухо сладкие непристойности и видя, как он краснеет. Он годами мечтал о соблазнении этого ангела, о сладких поцелуях в щеки, пока нежно-нежно увлекает его в сладчайшую погибель одним движением бедер. Он ждал, чтобы показать Азирафелю все невероятные ощущения, которые может чувствовать его тело, ждал возможности научить его, потому что те придурки, с которыми встречался ангел, наверняка не знали, как любить его должным образом.       — Ты так хорош, Кроули.       — Нгккк…       — Так хорош для меня.       И он знал, что Азирафель любит потворствовать своим желаниям. Что он любит не торопиться и ни при каких обстоятельствах не позволит себя торопить. В конце концов, Кроули провел бесчисленное количество дней и ночей, сидя в бистро и ресторанах, наблюдая, как он пробует все, что ему хотелось, с предельной сосредоточенностью и вниманием.       — Милый?       — Д-да?       — Теперь можешь двигаться быстрее.       — О-о, спасибо, черт.       Чего Кроули не ожидал, так это того, что Азирафель скажет ему, как, где и когда он хочет, чтобы его касались. В мельчайших мучительных подробностях. Он точно не мог предвидеть, что ангел покажет ему это, прикасаясь к себе без тени смущения. Даже в самых смелых мечтах Кроули не мог придумать ничего одновременно столь распущенного и невинного. Он понятия не имел, что Азирафель захочет попробовать его на вкус снова и снова, с той же неторопливой сосредоточенностью, которую он приберегал для ванильного торта с заварным кремом, по которому сходил с ума в «Ритце» в прошлом месяце. И он не знал, что это обернется тем, что Кроули будет учиться, а не учить, и его будут удерживать на грани оргазма по два-три вечера в неделю, пока он выполняет всю чертову работу.       И он уж точно не знал, что ему это так понравится.       — Ангел, ангел, ангел…       — О, Кроули. — И вот так он оказался между бедер Азирафеля, нависая над его преступно восхитительной спиной, прижавшись лбом к плечу ангела и упираясь в матрас перед собой уставшими руками, которые дрожат так, словно он вот-вот разлетятся на тысячу осколков, пока он продолжал толкаться в Азирафеля, снова и снова. Теперь быстрее, хотя он так чертовски устал, что мог бы прямо так и уснуть. Он видит, как капельки пота падают с его лба на спину Азирафеля и медленно стекают по коже, следуя по восхитительным впадинам и ложбинкам его плоти — карте, которую Кроули уже выучил наизусть.       Это зрелище сводит его с ума от желания. Но он не может остановиться. И не станет.       По крайней мере, пока не войдет достаточно глубоко, чтобы Азирафель наконец-то перестал понимать, что происходит, молчаливо давая Кроули разрешение скользнуть рукой по его животу и между ног, чтобы прикоснуться к нему, потому что будь он проклят, если познает покой или наслаждение прежде, чем ангел получит свое.       А этот низкий развратный стон, срывающийся с губ Азирафеля, когда он кончает? Он стоит всех усилий.       — Азирафель…       Едва сдерживаясь, Кроули закрывает глаза и кусает ангела за плечо, зарабатывая еще один тихий всхлип, который отправляет его прямиком за край.       Напряжение в его мышцах достигает предела, а затем взрывается тысячью звезд за опущенными веками. Удовольствие очищает его разум на несколько секунд благословенной, заслуженной тишины. Тепло окутывает его с ног до головы, тело становится текучим, позволяя ему оседлать волну оргазма, пока он не падает на Азирафеля, который, не теряя времени, хватает его за руку и переплетает их пальцы, оставляя тысячу приятных, захватывающих дух поцелуев на костяшках его пальцев.       — Так хорош для меня, — шепчет ангел в тыльную сторону его ладони после целой минуты тишины, наполненной лишь тяжелым, прерывистым дыханием друг друга.       Кроули стонет, его конечности слишком тяжелые, чтобы думать о том, чтобы перенести вес со спины Азирафеля. Еще он усвоил, что ангел всегда скажет, если ему что-то не понравится.       — Ты меня в могилу сведешь.       — Не драматизируй. Тебе было весело.       — Кажется, я потянул десять разных мышц. — Он точно больше не чувствует рук.       Азирафель фыркает.       — Говорят, физические упражнения полезны.       — Мне придется принимать пищевые добавки. — Нет ничего веселее, чем пойти к врачу на съемочной площадке и попросить о помощи, потому что он слишком много занимается сексом, и, сюрприз-сюрприз, его тело не справляется, учитывая, что он ужасно не в форме и все такое (в чем плюс постоянного изображения злодеев? Только от героев ждут накачанного пресса).       — Теперь у тебя есть веская причина поддерживать форму.       — Чтобы тебя трахать? — спрашивает Кроули, открывая глаза, чтобы посмотреть на него.       Азирафель поворачивает голову набок. Кудри на его затылке мокрые от пота, румянец разливается по щекам, и он довольно улыбается.       — Ну да.       «Он похож на картину маслом», — думает Кроули. Одинокая фигура, томно разлегшаяся на смятых простынях в ожидании возвращения возлюбленного в постель. Сердце почти болезненно сжимается в груди при этой мысли, и, вероятно, поэтому он добавляет: — Ты такой красивый.       Азирафель краснеет еще сильнее.       Что совершенно нелепо, ведь все это началось с того, что ангелу стало скучно распаковывать вещи, пока Кроули без дела слонялся по спальне Азирафеля лишь для того, чтобы набраться смелости спросить, могут ли они официально использовать только одну комнату и игнорировать другую, которая находится дальше по коридору, без необходимости придумывать новые оправдания каждый вечер (ну разве продюсерская команда сломалась бы, сняв им коттедж с одной спальней? Никогда ни на кого нельзя рассчитывать, черт возьми, всегда приходится все делать самому в этом проклятом мире).       Затем Азирафель прервал попытки Кроули набраться храбрости, решив немного отвлечься от распаковывания вещей и развлечься, соблазнив его, особенно долго возясь с галстуками-бабочками и подтяжками, которые привез с собой в Шотландию (можно представить, почему он так долго собирался). Кроули позволил себя соблазнить за пару секунд (ничего удивительного, это все-таки лучше, чем болтать), и Азирафель чопорно опустился между его коленей и отсасывал ему, пока не решил, что этого достаточно, и, если Кроули захочет большего, ему придется попотеть.       В общем, самая обычная среда. Глупо рисковать жизнью именно в среду, но Кроули пережил гораздо большие унижения, чем смерть в среду (к тому же, это день перепихона! Идеально!).       — Спасибо, — кокетливо шепчет Азирафель. — Ты и сам неплох.       От нахлынувшего на Кроули прилива нежности у него кружится голова. Иногда осознание того, что они делают сейчас, насколько близки они могут быть после двадцати лет, проведенных в основном на разных концах света, незаметно настигает его и оставляет бездыханным.       Он утыкается лицом в изгиб шеи ангела и неловко обнимает со спины, все еще не разъединяя их тела, пока в голове бесконечно крутиться только одна мысль «дом, дом, дом».       Кроули обнимает его так крепко, как только может, и Азирафель позволяет ему это, нежно лаская его руку.       После этого они приводят себя в порядок. Ну, большую часть работы выполняет Кроули, потому что ангел заслуживает всей любви и заботы мира, и он начинает думать, что его цель в жизни не в том, чтобы сниматься в паршивых блокбастерах и быть единственным ответственным за девяносто процентов фраз о взрывчатке, а в том, чтобы делать все возможное, чтобы Азирафель был счастлив, что каким-то образом совпадает с его собственным счастьем. А затем он занимается сменой простыней на кровати ангела, пока Азирафель накидывает свой пушистый синий халат и возвращается к крайне неэффективному, мучительно медленному распаковыванию вещей.       — Пойду положу это в стиральную машину, — говорит Кроули.       Азирафель поворачивается к нему, держа в руках вельветовый жилет, и кривит губы в сволочной улыбке.       — Должен сказать, дорогой мой, ты действительно очень хороший мальчик.       Кроули издает яростный вопль, краснея за считанные секунды.       — Не смей, твою мать!       — О? Почему?       — Никаких неожиданных похвал вне постели. Таково правило! — Он указывает на матрас руками, словно очерчивая то, что считается зоной похвалы, а что — нет.       Азирафель дуется.       — Ты скучный.       — Я могу быть веселым, пока ты позволяешь мне быть нормальным. — Вместо неловкой лужицы слащавых мыслей.       — Ты никогда не был нормальным.       — Ага, давай, доставь мне удовольствие. — Он весьма хорош в этом. («Правда, гр-р».)       — Когда захочешь, мой дорогой.       — Не надо вот этого «мой дорогой»!       — Почему нет? — В его глазах явно читается вызов.       «Потому что я слабый, — вот что ему хочется прокричать. — Потому что я люблю тебя, и мне чертовски сложно вести себя нормально рядом с тобой». Но тогда им придется выразить это с помощью слов, а не тел, и Кроули к этому не готов.       Слова — не его конек, и если он захочет поговорить об этой ситуации, как ее ни назови, он знает, что ему нужны довольно громкие слова. Недаром он построил карьеру на озвучивании реплик, написанных для него другими, и, несмотря на страсть говорить часами напролет, Азирафель ненамного лучше него. Они научились действительно разговаривать друг с другом с тех пор, как Кроули вернулся в Лондон три года назад, но все еще привыкают не обходить стороной действительно важные вещи.       Что, если Кроули скажет что-то не то? Что, если Азирафель скажет что-то не то, и гордость Кроули поднимет свою уродливую голову? Что, если они снова окажутся на разных концах света?       Нет, он этого не переживет. Он бы не выдержал и сидение на разных концах дивана. Слова придут, ему просто нужно набраться терпения.       К счастью для него, Азирафель учит его тому, как это сделать. *** В прошлом — июнь 2022 года       Кроули       Сегодня, 19:17       Кроули: купил билет ✈       Азирафель: Когда ты вылетаешь?       Кроули: первого сентября       Азирафель: Буду с нетерпением ждать твоего возвращения.       Кроули: слюнтяй *** В настоящее время — июнь 2025 года       Азирафель любит думать, что за свои сорок четыре года, а скоро и сорок пять лет, придумал множество стоящих идей, но «Гамлет» на раздевание, пожалуй, самый достойный гордости момент его жизни.       И да, что ж, во имя интеллектуальной честности, ему, пожалуй, стоит отдать должное бутылке превосходного «Кубка демонов», с которой они начали вечер, как толчку к такому новаторскому изобретению (вот что делают хорошее вино и перспектива отдохнуть от съемок), но все же… хвала тому, кто заслуживает похвалы!       Не каждый день выпадает возможность объединить две самые любимые страсти, поставив перед одной из них задачу вспомнить все реплики другой. Азирафель никогда в жизни не чувствовал себя таким счастливым. Теперь ему просто нужно найти способ заманить Кроули к себе в постель на ночь (становится все сложнее придумывать разумные оправдания, чтобы не спать отдельно, но он старается изо всех сил в эти поистине непростые времена), и тогда это будет идеальный день.       Два часа и две бутылки спустя один из них, по сути, все еще полностью одет, а другой — Кроули, на котором остались только боксеры, один носок и бессмысленно сложные наручные часы, которые Азирафель великодушно счел предметом одежды.       — Ты жульничаешь, — невнятно бормочет Кроули, каким-то образом справляясь со смехом, что дается ему все труднее с каждой неверной фразой. Азирафель, такой же пьяный, как и он сам, поднимает указательный палец в воздух и чмокает губами с важным видом.       — Вовсе нет, — надменно заявляет он. — Я просто настолько хорош.       — Заткнись. — Кроули тыкает его бедро ногой в носке. — Ты жульничаешь. Даже старый поехавший Билл не знал «Гамлета» наизусть.       — Ты просто завидуешь.       — Давай снова.       — Есть гораздо более простые способы раздеть тебя, дорогой.       Шипя, словно пьяный змей, Кроули хватает подушку и бесцеремонно швыряет ее ему в голову. Рука Азирафеля взмывает вверх, чтобы остановить ее, но он слишком пьян, а потому промахивается мимо подушки на добрых пять секунд и просто смотрит, как она падает на пол.       — Гамлет и Офелия, акт 3, сцена 2, — командует Кроули. — Давай.       — Хорошо. — Азирафель поводит плечами, готовясь, и откидывается на спинку. Даже цитируемый в пьяном виде, Бард все еще заслуживает некоторого уважения. — Леди, — начинает он, — не лечь ли на колени мне к тебе?       Кроули тут же подхватывает.       — Нет, принц.       — Я говорю, прилечь к коленям головой?       — Да, принц.       — Ты думаешь, тебе сказал я непристойность?       — Нет, ничего не думаю я, принц.       Взгляд Азирафеля медленно скользит по голым ногам Кроули, и он невольно проводит рукой по левой голени, покрытой жесткими волосками. Он выглядит таким красивым лежа, выставляя напоказ свои соблазнительные бедра.       Видеть Кроули таким раскрепощенным и беззащитным все еще непривычно, по крайней мере, он наслаждается этим зрелищем не так часто, как Азирафелю хотелось бы. Ему все еще приходится прилагать усилия, аккуратно снимая с него слой за слоем и нежно разрушая его защиту, действуя достаточно медленно и давая Кроули себя обманывать, позволяя ему думать, что все происходит совсем не так.       Азирафель любит вызов. На самом деле, наслаждается им. Тем более, выяснив, что близость помогает добиться цели. (Ему приходит в голову, что Кроули больше знаком с той частью секса, что завязана на соблазнении, чем с самим сексом, но Азирафель слишком пьян, чтобы обдумывать это сейчас).       А для чего он не слишком пьян? Для воспроизведения каждой строчки «Гамлета» наизусть.       — Сладка и мысль в ногах у девушки лежать, — говорит он, продолжая лениво исследовать обнаженную кожу Кроули.       Кроули фыркает, но чуть ближе прижимается к нему.       — Ты снова заводишься.       Азирафель раздраженно поджимает губы, что, кстати, неплохой способ свести к минимуму риск расхохотаться.       — Не помню, чтобы Офелия говорила что-то подобное. — Он снова заводится, но это неважно.       — Что вы сказали, принц? — потакает ему Кроули, а затем с нахальной, кривой ухмылкой добавляет: — Сплошное поминание принца, да?       — Ничего. — Азирафель бросает на него пронзительный взгляд. — Ты специально выбрал эту сцену?       Кроули не отвечает.       — Вы счастливы, принц? — О да. Он выбрал ее специально.       — Кто, я? — отважно продолжает Азирафель.       — Да, принц.       — Боже мой, это я тебя только забавляю. Что же людям и делать, как не веселиться?.. — продолжает он, медленно обхватывая пальцами лодыжку Кроули. — Посмотри, какой радостный вид у моей матери, а отец мой умер всего два часа назад.       — Нет, принц, тому уже дважды по три месяца.       Азирафель склоняет голову набок, блуждая пылким взглядом по обнаженному телу Кроули и скользя ладонью по его ноге вверх, пока не запускает ее под колено. Он нежно сжимает ее, слегка тянет, и дрожь, пробежавшая по телу Кроули, лучше тысячи бутылок отменного вина.       — Веселы, а не счастливы, — замечает он, безукоризненно выговаривая каждое слово. — Два месяца, а не три.       Кроули не пытается притвориться удивленным, так же как и не утруждал себя изобретением менее очевидных ошибок.       — Тогда мне все снять?       Азирафель секунду разглядывает его, горящим взглядом скользя по каждому сантиметру обнаженной кожи.       — Нет, — наконец решает он. — Оставь часы. — Все-таки великодушие — одна из его лучших черт.       Фырканье Кроули превращается в настоящий хохот, который, как готов поклясться Азирафель, прокатывается по его телу волной вибрации.       — Сволочь.       — Знаешь, я бы не хотел, чтобы твое ужасающее незнание «Гамлета» стало оправданием для нерасторопности.       — Ужасающее, значит?       — В самом деле, я… Что ты делаешь? — спрашивает Азирафель, когда Кроули собирает свои конечности с дивана и поднимается на ноги, чтобы встать перед ним. Медленная улыбка расплывается на его губах, окрашенных вином, глаза кажутся исключительно золотистыми в тусклом свете гостиной.       — А что, по-твоему, я делаю? — Он быстро расправляется с носком, прежде чем стянуть и трусы, которые не слишком-то хорошо, эм, сдерживали его растущий интерес к чему-то, что имело лишь косвенное отношение к «Гамлету» (то есть вообще никакого. Если только вы не Азирафель, конечно). — Вот.       Азирафель откидывается на подушки; его брюки становятся еще теснее, чем прежде. Неосознанно пытаясь не упускать их из виду, чтобы они не вели себя неподобающим образом, он кладет руки на бедра, вновь скользя взглядом по обнаженному телу Кроули.       Он мог бы часами этим заниматься, понимает Азирафель. Все в Кроули прекрасно. Изящная линия шеи, длинные конечности, тонкая грудь, выступающие тазовые кости, рыжие волоски, обрамляющие грудь и живот, дорожка между ног, узкие бедра, узловатые колени и уже знакомый член, который изо всех сил старается привлечь внимание Азирафеля, не говоря уже о неистовой энергии, которая, кажется, постоянно пульсирует в его гибком теле.       Это довольно лестно, если не сказать больше — просто сводит с ума. Азирафель не чужд плотским утехам — тем, что ему дарили его бывшие партнеры, и тем, что он часто дарил себе сам до того, как (а иногда даже и после) они с Кроули стали обмениваться прикосновениями.       Видите ли, он отлично знаком с удовольствием и своем отношением к нему. Он наслаждается им так же, как хорошим вином и изысканными блюдами, и все же никогда не был так близок к чистому, незамутненному желанию и уж точно не привык становиться объектом такой примитивной, открытой, неоспоримой потребности.       Но Кроули хочет его — хочет так сильно, что само по себе совершенно новое удовольствие, не так ли?       Азирафель облизывает губы и заставляет себя поднять взгляд, потому что на выразительное лицо Кроули, он, пожалуй, больше всего любит смотреть, особенно когда его щеки такие розовые, глаза такие блестящие, а острые углы смягчены той странной магией, что они создают.       — Очень мило, — слышит Азирафель свой низкий и одобрительный голос, мягко впиваясь пальцами в собственные бедра.       Кроули, который явно изо всех сил старается выдержать взгляд Азирафеля и не дрогнуть под его интенсивностью, вздергивает подбородок и приподнимает бедро.       — Ты победил.       — Я бы сказал, что да. — Он также считает, что Кроули сжульничал, но это уже другая история.       — Что ты собираешься с этим делать?       Во рту у Азирафеля пересыхает, в голове проносится целый ряд сценариев, заставляя пульс безнадежно учащаться. Температура подскакивает, пока он пытается удержать под контролем свои размытые вином мысли. Одна из них особенно требует его внимания: у Кроули явно что-то на уме.       — Я открыт для предложений, — наконец выдыхает Азирафель.       — Да?       — Да. — «Боже мой, да».       И стоит ему моргнуть, как Кроули исчезает — нет, крадется в коридор.       Возвращаясь, он бросает в него какую-то вещь, которую Азирафель не в силах поймать из-за замедлившихся рефлексов. Флакон со смазкой — потому что это именно он — ударяет его в грудь и падает ему на колени, а за ним следует обнаженное тело Кроули.       — О, — выдыхает Азирафель — не слишком красноречиво, если быть честным. К счастью, его руки не так удивлены, как он сам, по крайней мере, судя по тому, как они тут же начинают трогать Кроули везде, куда могут дотянуться, словно бы замеряя его теплую обнаженную кожу подушечками наманикюренных пальцев. — Ты…       — Я позволю тебе трахнуть себя, — обрывает его Кроули, уже занятый отстегиванием подтяжек Азирафеля и расстегиванием его неудобно узких брюк. Затем он похлопывает его по обтянутому рубашкой животу, заставляя приподнять бедра и освобождая от всех ненужных слоев ткани, которые Азирафель все еще носит от талии вниз, стягивая их до колен, пока не решает, что этого достаточно. — Не волнуйся, — продолжает Кроули. — Я все сделаю сам. — Он удобно устраивается на коленях у Азирафеля, и оба стонут от этого соприкосновения их тел.       Азирафель вспыхивает и снова растерянно моргает, на мгновение ошеломленный. Он делает нерешительную попытку снять рубашку и жилет, потому что хочет почувствовать, как Кроули прижимается к нему кожа к коже, и да, заодно не испортить одежду. (Он и так не поддерживал ее в идеальном состоянии, позволяя своим, э-э, планам соблазнения развиваться совершенно бесконтрольно).       С помощью Кроули ему удается сбросить рубашку, но жилет, похоже, обречен, и его внимание уже переключается на непреодолимое желание взять член Кроули в ладонь.       — Дорогой…       Кроули отмахивается от него.       — Не надо, а то я кончу раньше, чем ты сможешь… ну, ты понимаешь…       — Трахнуть тебя? — Азирафель отчаянно хочет использовать другое выражение, но, пожалуй, лучше пока попридержать его. Он не уверен, что Кроули оценит такую ​​резкую смену тона.       — Ага. — Кроули, должно быть, улавливает некую нерешительность, потому что добавляет: — А ты хочешь? — В его голосе проступает нотка сомнения, лукавая ухмылка едва заметно меркнет, и Азирафель обнимает его за талию, слегка сдавливая, чтобы успокоить. — Ты не… то есть, ты?..       — Я люблю доставлять тебе удовольствие. — И он использовал это слово, ясно? Как и много раз прежде, по правда говоря, но сейчас ощущения немного другие.       Кроули беззвучно вздыхает с облегчением.       — Отлично.       — Но разве ты не пьян? — Кажется, это важно уточнить.       — Ну и что? Ты тоже пьян.       — Думаю, я немного навеселе, — говорит Азирафель, чуть шмыгая носом.       Кроули фыркает.       — О, обещаю, тебе будет еще веселее.       Азирафель возмущенно ахает, но ничего не может поделать с удивленным смехом, который клокочет в груди и вырывается изо рта, когда, как всегда, жар неумолимо приливает к щекам и скапливается внизу живота.       — Кроули!       — Что? — Он берет флакон со смазкой и слишком обильно смазывает пальцы. — Я просто…       Похоже, удовлетворенный и слишком сосредоточенный на своей задаче, чтобы говорить, Кроули уверенно заводит назад левую руку. Что бы он там ни делал, это заставляет его вздрагивать.       — Черт, холодно. — Затем он морщится и хмурится. — Ох…       Встревоженный, Азирафель заставляет себя выйти из оцепенения и хватает Кроули за руку, останавливая его.       — Боже милостивый, Кроули, помедленнее!       — Неа, хочу сразу перейти к главному событию… — Он ерзает на коленях Азирафеля, и от соприкосновения их тел у обоих вырывается двойной вздох. Если они не будут осторожны, никакого главного события может не случиться. — Мне это нужно.       — Никакого мгновенного перехода к главному событию, я не позволю тебе навредить себе. — Азирафель не так уж далеко зашел, по крайней мере пока. На самом деле, когда дело доходит до этого, он никогда и не зайдет.       — Не навредишь.       — Наврежу, если мы не будем осторожны. Тебе нужно дать себе время…       — Гр-р, небольшая боль еще никому не вредила, — жалуется Кроули, громко фыркая.       Азирафель раздраженно закатывает глаза.       — В этом и суть боли, глупый ты человек       — Не называй меня глупым, я тут веду себя сексуально.       — О, ты очень сексуальный. — «И очень глупый тоже», но это замечание он мудро оставляет это при себе.       Кажется, это успокаивает Кроули.       — Чертовски верно. А теперь позволь мне засунуть пальцы себе в задницу, чтобы ты потом засунул туда свой…       — Ты еще и ужасно вульгарный, — говорит Азирафель, перебивая его, и стирает смазку с левой руки Кроули, чтобы смазать собственные пальцы (оптимальным количеством для достаточно влажного и грязного секса, большое спасибо). — В этом заключается целое искусство.       Кроули фыркает, но его щеки и уши розовеют как никогда.       — В засовывании пальцев себе в задницу?       — Ты позволишь?       — Гр-р, если надо… — суровый взгляд Азирафеля заставляет его пересмотреть тон ответа. — Да! Позволю! — У Кроули действительно талант говорить одновременно нетерпеливо и крайне раздраженно.       И вот Азирафель скользит правой рукой в расщелину прекрасного зада Кроули и неторопливо демонстрирует, что имеет в виду, терпеливо объясняя, что делает, и наслаждаясь тщетными попытками Кроули сдержать реакции своего тела. Кроули всегда такой неугомонный, постоянно в движении, что от возможности сделать это для него, удержать его и побудить насладиться моментом у Азирафеля кружится голова от совершенно иного удовольствия.       Он так полон решимости показать Кроули, как это правильно делается, что лишь с опозданием осознает, что обычно они этим не занимаются. По крайней мере, не таким образом.       Удовольствие накрывает его, когда его блуждающий взгляд снова поднимается к лицу Кроули, который смотрит на него с отвисшей челюстью, потемневшими и расфокусированными глазами; напряжение сковывает его мышцы, пока он бездумно пытается усилить контакт с пальцами Азирафеля.       — Видишь? — Азирафель слышит свой голос откуда-то издалека, все еще сжимая свободной рукой талию Кроули и не давая ему ерзать. — Разве так не лучше?       И Кроули, должно быть, не так пьян, как думал Азирафель, потому что ему удается презрительно сморщить нос.       — То же самое.       — Нет, — настаивает он, не отрывая взгляда от лица Кроули. — Используй руку, раздвинь немного… да, вот так, замечательно.       — Вот как тебе нравится, чтобы тебя трогали, медленно и… — Кроули давится словами, когда их скользкие пальцы соприкасаются. — З-знаешь, чертовски по-декадентски.       Азирафель выгибает бровь, не прекращая своих бережных ласк, и да, он определенно сходит с ума, потому что как будто чувствует рвение Кроули впустить его, словно его тело делает все возможное, чтобы ускорить процесс.       — А какие тебе нравятся прикосновения?       Несмотря на их нынешние действия и неоспоримый эффект, который они производят на Кроули, он все еще находит в себе силы пожать плечами.       — Не знаю. Я никогда не… — Он заметно прикусывает язык и сжимает губы, чтобы не произнести те слова, что чуть с них не сорвались.       «Да, — думает Азирафель, — он определенно не так пьян, как я полагал».       — Ты никогда не делал… чего? — Он наклоняется вперед, оставляя дорожку из влажных поцелуев на его шее, томно посасывает ключицы, а затем спускается еще ниже, чтобы кончиком языка провести по соскам (никто не говорил, что он не может играть не по правилам).       Кроули кривится, ахает и краснеет еще сильнее, хотя это не мешает ему гоняться за прикосновениями Азирафеля внутри себя. Он тянет его за волосы свободной рукой, словно не в силах решить, что лучше: рискнуть выболтать неловкую правду или полностью лишиться поцелуев Азирафеля.       — Это слишком д-долго, ясно?       — Что долго? — теперь Азирафель прибегает еще и к вербальному давлению.       — Это. Это слишком долго, а мне нравится… мне нравится побыстрее, — бормочет он, но на его лице появляется тревога, когда Азирафель осмеливается поднять на него взгляд и замедлить движения. — Какого хрена ты остановился?       — Но ты только что сказал…       — Я не против, если мы с тобой растягивает удовольствие. Это мило, — поспешно говорит Кроули и добавляет: — Ну же, дай мне больше.       Азирафель подчиняется, и смутное понимание начинает формироваться где-то на задворках его сознания, когда у Кроули перехватывает дыхание.       — Ты когда-нибудь…       — Заткнись.       — Но…       — Нет. Продолжай. Заткнись. — Кроули тут же прижимается к нему, проводит рукой по волосам, оттягивая его голову назад, и накрывает его рот своим. Они оба стонут в поцелуе, словно только сейчас вспоминая, что могут это сделать.       Пользуясь этим новым открытием, Кроули продолжает лизать рот Азирафеля и покусывать его губы, чтобы проглотить все возможные возражения прямо в источнике.       Не то чтобы у Азирафеля они были — он любит это делать. Любит видеть Кроули таким, любит доставлять ему удовольствие любым способом, который Кроули сочтет нужным, любит открывать его (в буквальном смысле на этот раз), любит разрушать, стирать и уничтожать пространство, которое всегда существовало между ними, снова и снова, словно какой-то ритуал, способный изгнать бесконечную пропасть прошлого.       Он все это любит.       Он любит Кроули.       И Азирафель продолжает трогать его и целовать (в губы, щеки, скулу, шею, ключицу, грудь, соски), пока наконец не добирается до комка нервов, от которого Кроули поспешно отталкивает его руку и шепчет в распухшие влажные губы:       — С-стой, стой, или я к-кончу. — Он прижимается к его лбу своим, слепо ища вокруг них смазку. — Т-ты просто псих. Как т-ты это вообще выдерживаешь? Ч-чувство такое, будто горишь изнутри.       — Как драматично, — упрекает Азирафель, наблюдая, как Кроули неуклюже смазывает его член, все еще не до конца осознавая происходящее. — Я воспринимаю это скорее как приятное, нежное закипание.       — Не знаю, почему меня это удивляет, — продолжает Кроули, принимая нужную позу… или, по крайней мере, пытаясь ее принять. Азирафель помогает, и Кроули, должно быть, благодарен, потому что не возражает — по крайней мере, явно. — Ты вечно слишком долго возишься, вот что ты делаешь. Вот кто ты.       — А тебе нужно научиться наслаждаться… — Голос Азирафеля срывается, когда он чувствует, как Кроули опускается на него, и его глаза цвета виски округляются от удивления. От восторга, который он в них читает, у него по спине пробегает дрожь. — Медленнее. Двигайся медленнее. — Или это он кончит слишком рано.       Не отрывая от него взгляд, Кроули подчиняется, но не без жалобного стона, медленно (спасибо) насаживаясь на член Азирафеля.       — Я у-умею наслаждаться. Я наслаждаюсь тобой, правда?       — Наслаждайся мной медленнее. — В этот момент он не знает, является ли эта связность речи, пока тело Кроули сжимает его, словно в тисках, признаком опьянения, трезвости или того, что он умер и попал на небеса.       — Еще чуть медленнее, и мы опоздаем на съемки, — запыхавшись, протестует Кроули, хотя уже преодолел почти полпути, и даже бросает взгляд на свои дурацкие наручные часы (Азирафель любит его так сильно, что вот-вот потеряет сознание). — Через два дня.       — П-просто доверься мне.       — Черт, а ты большой.       «И внутри тебя так горячо», — думает Азирафель с отчаянием. — Я… я думал, что нет.       — Заткнись, — бормочет Кроули за секунду до того, как полностью опуститься на него, отчего они оба стонут. — Ох, чееерт.       Не отрывая от него взгляда и готовый вмешаться при первом же признаке дискомфорта, Азирафель впивается пальцами в талию Кроули и удерживает его, пока тот слепо касается рукой места соединения их тел. Одно лишь прикосновение его пальцев к их горящей плоти придает поистине нелепый, но при этом прекрасный, румянец потному лицу Кроули.       — Т-так чертовски странно, — бормочет он.       — Но хорошо?       — Очень.       Азирафель позволяет себе открыться миру вокруг и молится тому богу, который, возможно, слышит, чтобы тот запечатлел в его памяти это ощущение и этот образ.       — Ты восхитителен.       Кроули фыркает, стонет, краснеет и одновременно пытается пошевелиться, но Азирафель не позволяет ему.       — Я потный. И мы трахаемся.       — Впечатляющая наблюдательность. — А затем: — Как ощущения?       — Хорошо, — спешит повторить Кроули. — Ты большой.       Азирафель не может сдержать улыбку на своем раскрасневшемся, вспотевшем лице.       — Самый большой из всех, что ты когда-либо видел?       — Нет, — хрипит Кроули, снова пытаясь пошевелиться. На этот раз Азирафель позволяет ему, достаточно уверенный, что Кроули получает удовольствие, чтобы позволить себе проявить немного сволочности.       — Самый большой из всех, что ты видел в реальной жизни? — Он придерживается убеждения, что любой размер имеет значение, и что удовольствие — это искусство и навык, которые можно отточить любыми инструментами, которыми тебя снабдила природа (или достаточно укомплектованный секс-шоп), но ему так нравится дразнить Кроули.       Который, как и ожидалось, ощетинивается.       — Гр-р, з-заткнись.       У Азирафеля нет времени придумать подходящий ответ, потому что, когда Кроули начинает двигаться, он может лишь следить за тем, чтобы этот демон не причинил себе вреда, толкаясь слишком сильно или слишком быстро. Азирафель едва успевает следить за непрерывным потоком стонов и ласковых слов, срывающихся с его губ без его ведома и проникающих прямо в раздвинутые губы Кроули, красные от вина, поцелуев и легких укусов.       Азирафель проглатывает его стоны и выпрямляется, чтобы их тела соприкоснулись как можно плотнее. Жар нарастает в геометрической прогрессии, кожа становится скользкой от пота, и Азирафель подозревает, что, возможно, использует девяносто процентов своего мозга, просто чтобы не коснуться члена Кроули между ними.       Они медленно, но верно наклоняются друг к другу: Азирафель обнимает Кроули за талию, а свободной рукой придерживает за подбородок, в то время как Кроули продолжает прижиматься своим лбом к его и оставляет смазанные поцелуи на его скулах и кончике носа, их горячее дыхание смешивается и тает в узком, незначительном пространстве между ними.       — 'Зирафель, — зовет его Кроули, и это звучит одновременно как мольба, молитва и приказ.       — Д-да?       — Ты внутри меня.       — Да. — Он запускает пальцы в волосы Кроули, отчаянно пытаясь не закрывать глаза, хотя голова кружится от удовольствия и опьяняющего вкуса губ Кроули, смешанного с послевкусием вина.       — Т-теперь ты знаешь, что я чувствую, когда трахаю тебя, — шепчет он ему в губы.       — Что? — Азирафель лениво накрывает их своими. — Что ты чувствуешь?       — Как будто ты так крепко меня сжимаешь, что никогда не отпустишь. — Кроули медленно покусывает кожу его лица. — Как будто я твой пленник.       — Хочешь, чтобы я тебя отпустил?       — Никогда. — В его голосе тут же появляются мольба и отчаяние. — Никогда, никогда, пожалуйста, ангел.       — Не отпущу. — Азирафель притягивает его ближе — так близко, как только может, его сердце колотится в груди так быстро, что почти причиняет дискофморт. — О-ох, Кроули, мой дорогой, я не отпущу. — И добавляет: — Я т-тоже не выдержу долго. — Чудо, что он вообще продержался до этого момента.       Кроули стонет, и ритм его сбивается, словно он все это время ждал, когда Азирафель скажет ему, что делать.       — Тогда кончай. Просто н-не оставляй меня позади.       Азирафель подчиняется, сжимая пальцы вокруг члена Кроули и прижимаясь губами к его губам, пока не начинает поглощать его тихие проклятия и ощущать дрожь, пробегающую по его телу, когда удовольствие наполняет их обоих, превращая их в лепечущую массу из прерывистых вздохов и бессвязных слов.       Они закрывают глаза, по-прежнему обнимаясь и целуясь, и просто переживают накатывающие на них волны оргазма, которые кажутся вечностью, позволяя тишине медленно окутывать их. Первым нарушает ее Азирафель, озвучивая единственную мысль, которая сейчас крутится в его голове.       — Растет любовь, растет и страх в крови, — бормочет он в раскрасневшуюся щеку Кроули. — Где много страха, много и любви.       — Черт возьми, — фыркает Кроули, но его голос звучит влажным от слез. Азирафель держит глаза закрытыми, чтобы дать ему хоть какое-то уединение, хотя время от времени позволяет себе несколько поцелуев. — Ты слишком нелепый, чтобы иметь такой большой член.       Азирафель поднимает голову и возмущенно смотрит на него.       В глазах Кроули читается вызов, несмотря на блестящие в них слезы.       Затем он разражается смехом. Или, может быть, это Азирафель начинает смеяться первым. А может, и они оба одновременно. В любом случае, не успевают они опомниться, как уже падают друг на друга и хихикают, как идиоты. *** В прошлом — август 2022 года       Ангел       Сегодня, 11:23       Азирафель: Ты закончил собирать вещи?       Кроули: ага       Кроули: все равно у меня мало барахла       Азирафель: Все готово?       Кроули: давай звони в букингемский дворец на даунинг-стрит или куда там еще       Кроули: передай им что дьявол вернулся       Азирафель: 🙄 *** В настоящее время — июль 2025 года       Азирафель рядом с ним ахает, нарушив уютную тишину, царящую в их спальне (технически спальне ангела, но они спят здесь с первой ночи в коттедже, так что теперь она практически их).       — Что? — спрашивает Кроули, отрываясь от телефона и глядя на Азирафеля, который разгадывает кроссворд.       Кроули провел достаточно вечеров, лежа рядом с Азирафелем, пока тот читал или как-то иначе развлекал себя, чтобы стать настоящим экспертом в интерпретации его многочисленных ахов. Этот звучит одновременно удивленно и восхищенно, но с намеком на что-то еще.       Хм. Сложно сказать наверняка.       Это точно не из-за опечатки — такой ах невозможно забыть, это уж точно. Азирафель был так взбешен, что чуть не позвонил в газету в тот же момент с требованием уволить виновного.       Ангел приходит в себя и выпрямляется на подушках, на которые опирается, затем прочищает горло и читает вслух:       — Энтони, актер из «Вампирской школы».       Кроули закатывает глаза так сильно, что чуть не слепнет.       — Макки.       Азирафель цокает языком.       — Шесть букв.       — Хопкин.       — Начинается на «К».       — Тогда Копкин. — Он демонстративно возвращается к телефону.       — О боже. Боюсь, я никогда о нем не слышал.       — Довольно хорош, если не считать тех дурацких фильмов, в которых он снимался.       — Наоборот, они, по-моему, довольно неплохи.       — Вампирами увлекаешься?       — Мне нравится сцена, где старый добрый Энтони Копкин спит, свисая с потолка.       — Как семнадцатилетний болван.       — Как очень милая рыжая летучая мышь, если честно.       Кроули нарочито недовольно ворчит и глубже зарывается в подушки, надеясь, что Азирафель слишком увлечен своим благословенным кроссвордом, чтобы обращать внимание на его порозовевшие кончики ушей.       Когда наступает тишина, Кроули расслабляется на кровати, продолжая листать ленту новостей на телефоне. Так продолжалось до тех пор, пока он не натыкается на рекламный пост в Instagram о новом фильме Люка — что-то о злобных инопланетянах, решивших захватить Землю и поработить ее обитателей.       Он дважды пересматривает трейлер без звука. Даже несмотря на фиолетовый грим на лице, видно, что Люк все еще прекрасен в своей резкой и опасной манере. Он одни сплошные мышцы — это стало его фишкой в ​​последние годы, как и отсутствующий взгляд, от которого он, кажется, не может избавиться, независимо от того, играет он или нет.       Он выглядит отчаянным, думает Кроули, и вдруг ему приходит в голову, что он всегда так выглядел. Это случалось нечасто, всего несколько раз, но бывали моменты, когда они с Люком лежали вот так, бок о бок, после доставленных друг другу пьяных оргазмов. Как бы ему того не хотелось, Кроули помнит все, что он тогда чувствовал, причем очень отчетливо.       То, как он особенно остро ощущал, как выглядит его собственное тело в любой момент. Если они были обнажены, Кроули всегда следил за тем, чтобы простыня искусно прикрывала те части его тела, которые он презирал больше всего (в основном колени). Или то, на какие ухищрения он шел, чтобы добиться привлекательного выражения лица в момент оргазма; он проводил много времени, репетируя перед зеркалом, тренируя лицевые мышцы, чтобы каким-то образом сохранить движения, заставив их действовать, как надо, в самый ответственный момент, так сказать.       Но дело было не только в сексе. Все с Люком, а следовательно, и с остальными, было игрой. Подобно придворным шутам перед своим королем, они постоянно пытались перещеголять друг друга, чтобы завоевать его расположение, титул лучшего друга месяца. Заставить его улыбнуться или засмеяться, чтобы ему не было скучно.       Несмотря на то, что у Кроули остались не очень теплые воспоминания о тех немногих оргазмах, что они разделили, он не может припомнить ничего хуже того случая на вечеринке, где он всю ночь изображал Маргарет Тэтчер, просто чтобы угодить Люку. И у него получилось — Кроули помнит, как сиял от похвалы, как чертов болван, в то время как остальные кипели от зависти.       Гр-р, как же чертовски смущающе.       Он неловко ерзает на кровати при этом воспоминании, поддаваясь желанию оторвать взгляд от все еще беззвучно проигрываемого на телефоне трейлера. Его взгляд тут же падает на Азирафеля, который покусывает нижнюю губу, считая буквы себе под нос.       Как только Кроули смотрит на него, его беспокойные ерзания прекращаются, конечности снова становятся тяжелыми и расслабленными.       Резкая разница между тем, что он чувствовал тогда, и тем, что чувствует сейчас, обрушивается на него, словно тонна кирпичей. С Люком и остальными не было и следа той уютной близости, которую Кроули разделяет с Азирафелем. Ангел никогда не просил его быть в ударе постоянно. Более того, он никогда не просит Кроули о чем-то, чего тот не хочет дать.       Азирафель просто… принимает его, думает он.       Кроули осознает, что слишком долго пялится, потому что ангел наконец откладывает кроссворд и вопросительно смотрит на него.       — Что-то случилось? — спрашивает Азирафель, и в его словах сквозит тихое раздражение.       Кроули скользит по кровати, чтобы придвинуться поближе.       — Нет?       — Ты беспокойный.       — Неа.       — О чем думаешь?       О целой куче дерьма, о котором совсем не хочет говорить… Жаль, что его рот не соглашается с ним.       — А тебе… ну, знаешь, не скучно?       Азирафель снимает свои круглые очки и кладет на прикроватный столик.       — Нет. С чего бы мне скучать? — Он тут же озабоченно хмурит брови. — А тебе?       — Неа, — спешит сказать Кроули. Последнее, чего ему хочется, — это заставлять ангела волноваться без причины. — Но… разве это не странно?       Азирафель выглядит, мягко говоря, озадаченным.       — Не понимаю, почему.       — Ну, знаешь, когда ты с кем-то в постели…       — Знаю ли?       Кроули старательно игнорирует легкий лукавый огонек в глазах ангела.       — И ты пытаешься быть… э-э, желанным. Понимаешь, о чем я? Достаточно занимательным и все такое.       На лице Азирафеля нет даже отдаленного понимания.       — О боже, — говорит он после паузы. — Так ты пытаешься сказать, что хочешь что-то для меня исполнить? Потому что в таком случае я бы с удовольствием посмотрел какой-нибудь экзотический брачный танец. Такой, какой самцы птиц исполняют, ухаживая за самками. Райские птицы, например…       Кроули тянется рукой к левому бедру ангела и предупреждающе сжимает его:       — Продолжишь, и я задушу тебя во сне.       — Ты уже это делаешь. Это как спать с удавом.       — Я этого не делаю.       — Я не говорил, что возражаю. — На его губах играет улыбка, которая медленно сменяется чем-то более мягким и менее дразнящим. — О чем ты на самом деле думаешь?       Слова вырываются сами собой.       — Как ты можешь мириться с тем, что мы просто… лежим здесь?       — Хочешь, чтобы мы сделали что-нибудь еще?       — Нет, — бормочет он. — Мне это нравится. Мне это очень нравится, но я подумал…       — Ты подумал?.. — настаивает Азирафель со своей поистине сводящей с ума мягкостью.       — Прежде такого не было.       — О. У меня тоже.       — Правда? — Он не в состоянии объяснить, почему это его удивляет. — Значит, с Оскаром, с тем другим, и со всеми остальными…       Азирафель посмеивается.       — С какими остальными?       Кроули морщится в недоумении.       — С другими людьми, с которыми ты…       — Других людей не было, — признается ангел. Должно быть, это признание немного смущает его, потому что он сползает с изголовья кровати и раскладывает подушки так, чтобы поудобнее лечь рядом с Кроули. — Я, что называется, поздно расцвел, наверное.       Кроули невольно фыркает.       — Вовсе нет. — Наверное, сейчас не время признавать вслух, что Азирафель гораздо более подкован в сексе, чем он сам, но это все равно правда.       Азирафель переворачивается на левый бок к Кроули, которого вдруг завораживает необыкновенная голубизна его глаз и то, какими милыми и знакомыми кажутся ему его черты.       — Да. Помнишь, как ты позвонил мне после того, как разразился скандал?       — Да? — Он старается не думать о тех месяцах, о том, как отчаянно искал утешения где угодно — в алкоголе, во сне, в чужих постелях — и не находил его, пока вдруг не решил ответить на сообщение от едва знакомого мужчины, пришедшее за месяцы до этого.       — Ну, я помню, как думал, считается ли это сексом по телефону.       Кроули невольно смеется.       — Уверен, что для секса по телефону нужно больше, чем просто кровать и телефон, знаешь ли.       — О, теперь знаю.       — Но ты…       — Мне нравится экспериментировать самостоятельно, — откровенно признается ангел.       — Например, с секс-игрушками? Что-то в этом роде? — Кроули посетил всего 1 (один) секс-шоп в своей жизни, и ему совершенно не понравилось.       — Да. Мне казалось глупым ждать, пока другие покажут мне, что я могу делать со своим телом. Конечно, в компании есть свои преимущества, я этого не отрицаю, но мне нужно чувствовать себя достаточно комфортно с кем-то, чтобы показать себя с другой стороны или попробовать определенные вещи. Даже если это просто лежать в постели и наслаждаться обществом друг друга, не говоря ни слова. Или, может быть, тем более. В конце концов, тишина может быть более откровенной, чем действие.       Сердце Кроули болезненно сжимается, когда он неотрывно наблюдает за ангелом.       — Значит, я вижу другую твою сторону?       — Дорогой мой, ты увидишь их все, если пожелаешь. Возможно, некоторые мне еще предстоит открыть самому.       Вот это мысль так мысль.       — Значит, тебе комфортно.       — Ну да. А тебе?       — Наверное. — И затем добавляет: — Ага.       — Возможно, — мягко улыбается Азирафель, продолжая тихим, но не колеблющимся голосом, — все сводится к тому, что мы друзья. Настоящие друзья. Должен сказать, мне очень приятно твое присутствие, независимо от того, чем ты занимаешься.       В голове у Кроули кружится тысяча разных мыслей, стремящихся привлечь его внимание.       — Мда… — вот что ему удается выдавить из себя. — Может быть.       И вот в чем дело: Люк и остальные были не так уж плохи. Они были всего лишь людьми, проходящими через то же дерьмо, что и он, но они принадлежали тому миру дымовых завес, за которым Кроули вечно гнался — к тому миру, в котором он заставлял себя пребывать почти всю свою жизнь. Миру, который требовал от него притворяться тем, кем он не был, чувствовать и наслаждаться тем, что ему не нравилось, постоянно носить маску, чтобы вписаться.       Кроули готов признать, что это был ад, созданный им самим, хотя он и был убежден, что путь к желанному им успеху неизбежно пролегал именно через него. Похвалу и дружбу приходилось заслуживать так же, как он пытался заслужить любовь родителей, но безуспешно.       Короче говоря, ничто хорошее никогда не давалось даром.       Встреча с Азирафелем, напротив, ощущалась как проблеск света, неожиданно прорезавший эту суровую гламурную тьму и сделавший ее терпимой. Кроули помнит, как ужаснулся, когда Фурфур указал на ангела в том баре в Сохо, и как он хотел убедиться, что его свет не будет ничем омрачен, хотел защитить его любой ценой.       — Мне кажется, дело в тебе, — слышит он свой голос откуда-то очень издалека.       — Как так?       Кроули моргает и видит рядом с собой Азирафеля, который просит его только быть собой.       — Ты — все, что есть прекрасного в этом мире, ангел, — кое-как умудряется выдавить он сквозь ком в горле.       — О, мой дорогой, — выдыхает тот, прежде чем придвинуться еще ближе.       Не колеблясь, Кроули раскрывает объятия, позволяя ему прижаться к себе, и Азирафель тут же обнимает его и кладет голову в изгиб его шеи, их ноги сплетаются под одеялом. Кроули обожает, когда его обнимают. Насколько это катастрофично?       — Ты тоже.       Если ангел продолжит говорить подобное, Кроули, возможно, не сможет сдержать слезы. А он чертовски сильно этого хочет. Он ужасно много плачет в последнее время и хотел бы подать официальную жалобу, потому что разве плач не вызван грустью? Почему он так много плачет сейчас, хотя никогда не был счастливее?       — Это неправда.       — Правда. Ты хорош для меня. — И, чтобы еще раз доказать свою правоту, Азирафель начинает покрывать шею Кроули тысячью легких поцелуев. — Доверься мне.       — Гр-р.       — Настолько плохо?       — Я тебе доверяю. — И разве это не шокирующая мысль? Кроули, который и сам себе-то в лучшие дни не доверяет, доверяет другому человеку.       Азирафель легонько стискивает его в ответ.       — Уверен, ты выживешь. — Впервые Кроули тоже в это верит. *** В прошлом — сентябрь 2022 года       Кроули       Сегодня, 8:53       Кроули: посадка       Азирафель: Во сколько мне быть в аэропорту?       Кроули: спроси трэйс она заберет тебя       Кроули: не делай ничего смущающего       Азирафель: Например?       Кроули: цветы или странные таблички с добро пожаловать домой.       Азирафель: 😟       Кроули: черт возьми ангел *** В настоящее время — июль 2025 года Глазго — 1925 год       Деклан не слышит, как за ними захлопывается дверь — настолько громко бьется его сердце, настолько чутко он слышит тяжелое дыхание Логана рядом.       В темной комнате в глубине маленькой заброшенной церкви, которую он годами использовал как последнее убежище, Деклан возится с ключом, чтобы запереть ее изнутри, затем быстро подходит к заколоченному окну и выглядывает в щели, осматривая пустую дорогу.       Он скорее чувствует, чем слышит выстрелы вдалеке.       — Черт, — шипит Логан за его спиной. — Ты бросил их умирать.       Деклан не оборачивается, даже не шевелится. Позже он отругает себя за этот момент слабости. Но не сейчас. Нет. Сейчас ему нужно время, чтобы вернуть себе более нейтральное выражение лица и заставить сердцебиение замедлиться, в идеале до того, как Логан заметит, насколько он потрясен.       Поэтому он сосредотачивается на дыхании, на успокаивающей тяжести пистолета в руке. Его мать всегда говорила, что оружие придает вес моральному аргументу, если оно в правильных руках, и с тех пор это стало целью его жизни: убедиться, что эти руки — его. Всегда его.       Взгляд Деклана скользит по его запятнанным кровью пальцам, подсвеченным светом луны. «Нет рук праведнее моих, — думает он. — Нет рук праведнее моих». Обычно требуется повторение, прежде чем смысл слов доходит до него.       Праведность, в конце концов, для него не столько источник гордости, сколько костыль, лучшая броня, которую он только мог найти.       Только на этот раз она не так эффективна. Потому что он не один.       — Твои люди и мои, — продолжает Логан, яростно расхаживая по комнате, освещенной лишь лунным светом, пробивающимся сквозь щели между досками окна и, кажется, дыру в крыше над ними. — Ты бросил их там на убой, как животных. — Его голос хрипит от ярости, дыхание вырывается из него гневными, прерывистыми вздохами.       Деклан сглатывает, надеясь, что слова прозвучат ровно, как он задумывал.       — Они все равно были обречены.       Новый начальник полиции неустанно борется с организованной преступностью в городе, побудив «Змей Саут-сайда» и «Горбалз» объединиться после многих лет соперничества, чтобы противостоять натиску полиции. Только они были так заняты взаимным недоверием, предугадыванием каждого шага друг друга, пытаясь согласовать детали своего хрупкого соглашения, что не подумали о том, что их собственные люди могут сдать их властям.       — Кто-то нас предал, — продолжает Деклан, понизив голос в надежде, что Логан не услышит его дрожь. (Они были на волосок от смерти. Так близко. Еще минута, и этот склад стал бы их могилой).       Логан раздраженно ворчит, его нервная энергия наполняет комнату.       — Ну и что? Кто-то нас предал, и они все заслужили смерть? Что за безумная логика?       Деклан поджимает губы и снова сглатывает. Ему не нужно видеть его, чтобы представить, как он лихорадочно размахивает тонкими, гибкими руками, как нежные запястья обнажаются от резких движений, когда он закатывает рукава.       — Нам пришлось минимизировать потери, — говорит он, как всегда, рассудительно. Он притворялся годами, что значит еще одна ночь?       — Нет, тебе пришлось минимизировать свои потери! — выдыхает Логан, расхаживая по комнате, как одержимый. Деклан чувствует ритм его гневных шагов под ногами. — Ты вытащил меня оттуда! Ты не оставил мне выбора!       Деклан закрывает глаза.       — Я поступил правильно. — Он так устал, и в бледном, ледяном лунном свете эта его броня уже не кажется такой уж прочной.       — Черта с два! — резко бросает Логан. — Вот тебе и Добрый Самаритянин! Чтобы им быть, нужно заботиться о людях! Ты — мошенник!       — Успокойся, Логан.       — Ты хоть на меня посмотришь?       — Это никому не поможет.       — Иди на хер!       Внезапно голос Логана раздается гораздо ближе, чем несколько секунд назад. Деклан знает, что сейчас произойдет, но слишком медлит с реакцией. Он едва успевает открыть глаза, как его разворачивают за плечи и грубо прижимают к стене. Логан хватает его за лацканы пальто своими изящными руками и прижимает их тела друг к другу, так что их лица оказываются совсем близко.       — Ты не имел права принимать это решение за меня! — практически рычит Логан ему в лицо, обнажая зубы в гневном рычании.       Деклан затаивает дыхание.       Они близко. Слишком близко. Ближе, чем когда-либо за долгое-долгое время.       Лицо Логана прямо перед ним, посеребренное лунным светом и частично скрытое тенями, шрам на щеке — словно улыбка, окутанная тьмой, демон, искушающий его из тени. Его теплое дыхание, все еще вырывающееся резкими облачками, щекочет лицо Деклана, словно ласка, обещание чего-то большего. Того, чего он жаждал годами. Всю свою жизнь.       Но он не может. Они не могут.       Это была ошибка. Безумие, порожденное безрассудством юности.       — Я сделал то, что должен был, — слышит Деклан свой голос откуда-то издалека, но эти слова кажутся безжизненными и банальными даже для его собственным ушей.       Логан, похоже, не собирается успокаиваться.       — Не втирай мне эту чушь!       — Это не чушь.       — Я не один из твоих подхалимов! Ты слышишь меня, О’Брайен? Эта ханжеская чушь на меня не действует! — Логан тянет его на себя, но затем снова швыряет о стену. Боль пронзает спину Деклана и отдается в конечностях, но он не делает попыток освободиться от хватки Логана. — Ты меня слышишь, черт возьми? Это не работает!       Деклан чудом удержался от желания схватить Логана за запястья и силой заставить отпустить себя.       — Тебе надо успокоиться.       — НЕТ! — Он уже практически кричит ему в лицо, брызжа слюной, гнев искажает его прекрасные острые черты. — Перестань притворяться таким спесивым! Ты гребаный покойник!       — Логан…       — Или на хер! — Еще один толчок в стену, и дерево вокруг них скрипит, совсем как хладнокровие Деклана. Как и его маска. — Ходячий мертвец, вот кто ты!       — Ты нас выдашь.       — Ты мертв! МЕРТВ! Ты слышишь меня, я… — Внутри Деклана что-то щелкает.       Следующее, что он осознает, — это как бросает пистолет на пол и хватает Логана за руки. Он разворачивает их обоих, неожиданно демонстрируя силу, меняя их местами, пока Логан сам не оказывается прижатым спиной к стене.       — Я сказал, прекрати, — шипит Деклан, вдавливая его в стену своим весом.       Логан смотрит на него широко распахнутыми глазами. Он заметно дрожит, все еще тяжело дыша.       — Иди на хер. Ты мертв. Внутри тебя ничего нет, ты давно себя убил, ты…       Деклан прижимает их тела друг к другу. Обжигающий жар разливается по телу в местах их соприкосновения.       — Заткнись!       Теперь, когда ему удалось вызвать у него реакцию, в глазах Логана появляется дикий блеск.       — Почему? — поддразнивает он, явно не желая упускать преимущество. — Потому что ты знаешь, что я прав?       Деклан стискивает зубы, пот медленно стекает по его вискам.       — Не прав.       — Ты мертв.       — Глупец! Мы оба будем мертвы, если ты не заткнешься.       — Может, я и глупец, но ты ходячий труп. Ты чертов трус. Ты бросил своих людей умирать после всех своих громких заявлений и своего тупого гребаного кодекса, ты позволил им…       — Это был единственный способ вытащить тебя! — выпаливает он и тут же жалеет о сказанном, когда Логан охает.       Мысли несутся в его голове с бешеной скоростью. «Мне нужно успокоиться, иначе я себя выдам. Я не могу выйти из себя. Я выше этого. Я выше этого, я выше этого, я выше этого…»       Логан, который читает его как открытую книгу, нравится это Деклану или нет, смеется.       — Нет. Нет, пошел ты. Ты не можешь этого сделать. Хочешь умереть — так умирай, нахрен! Я тут ни при чем.       — Я не мертв.       — Еще как мертв!       — Нет.       — Так докажи это, мать твою! Дай мне что-нибудь! — Логан впивается ногтями в тыльную сторону рук Деклана, его голос меняется с гневного на… отчаянный. — Иди на хер, Деклан. Н-на хер… на хер. Просто дай мне что-нибудь. В-все, что угодно. Это было так давно, так чертовски давно. Я приму все.       Решимость Деклана рушится, как карты на ветру, дыхание становится поверхностным, веки тяжелеют, и он шепчет:       — Ты этого хочешь?       — Все, что угодно. Все, что захочешь мне д-дать.       Последовавший за этим поцелуй — неистовый, яростный, и на вкус как кровь и металл. Больше похоже на какой-то другой вид борьбы, и в нем задействованы скорее зубы, чем губы, но он заставляет их обоих стонать от облегчения. Огонь, который Деклан годами подавлял, внезапно вспыхивает внутри него, больше несдерживаемый, сжигая все на своем пути, пока внутри не остается ничего, кроме голодной, жгучей, пульсирующей потребности в мужчине перед ним, обостренной за годы отчаянного желания.       Логан извивается, так что их тела трутся друг о друга.       — Некоторые вещи можешь разрушить только ты, — с трудом выговаривает он, задыхаясь.       — Да.       — Так разрушь же меня.       Деклан стонет и отстраняется, давая ему лишь крошечную возможность для движения.       — Повернись.       Логан подчиняется, и далее следуют тянущие, толкающие руки, тяжелые, прерывистые вдохи, губы, находящие друг друга над плечом Логана, укусы, проклятия, мольбы и…       — Снято! — эхом разносится голос Анафемы, разбивая тишину на площадке и довольно эффектно разрушая чары. — Отличная работа! Давайте сделаем пять кадров, прежде чем снимать крупным планом!       Внезапно на них светит не луна сквозь трещины в дереве, а искусственное освещение, искусно расставленное, чтобы имитировать ее свет. В обветшалой комнате вокруг них отсутствует стена, а это оборудование точно не похоже на что-то из Шотландии 1920-х годов.       Азирафель моргает, сбрасывая с себе образ Деклана, и наконец сосредоточивается, чтобы отойти от человека, который, как он понимает, все еще прижат к стене.       — О, мне ужасно жаль, — торопливо говорит он.       — Не надо, — хрипло говорит Кроули. В его голосе слышны грубые нотки, которые Азирафель сразу узнает, потому что в последнее время часто их слышит. В основном, когда они вместе в постели, — а именно там они проводят большую часть своего свободного времени (можно даже сказать, все).       — Ты в порядке?       — Мда… просто нужна… э-э, минутка.       — О.       — Господи. Умерь свое самодовольство.       Азирафель поворачивается к помощнице, которая подходит к ним с мягкими белыми халатами для каждого из них. Несмотря на их бурные страсти, Деклан все еще одет, поэтому Азирафель вежливо отказывается от своего, быстро приводя себя в порядок. Логан же сбросил обувь, спустил брюки и нижнее белье, и теперь на нем только рубашка, которая, к счастью, достаточно длинная, чтобы скрыть его прекрасную задницу от посторонних глаз.       Кроули, конечно, там не совсем голый (он очень твердо настоял на соблюдении своих границ, обсуждая сцену с Анафемой и координатором по интимной близости, что Азирафель нашел довольно… э-э, заманчивым, если можно так выразиться), но эти тонкие телесного цвета трусы не скроют его нынешнюю проблему.       — Я возьму это, дорогая, спасибо. — Как только Азирафель принимает халат Кроули от помощницы, она опускает голову и убегает, заметно раскрасневшись. — Ну что ж, — говорит он, непринужденно накидывая мягкую ткань на плечи Кроули. — Похоже, ты не единственный, на кого повлияла наша химия.       — Гр-р, заткнись.       С невероятно нежной улыбкой, тронувшей уголки его губ, Азирафель помогает Кроули нащупать рукава, а когда убеждается, что никто не увидит, даже приседает и подтягивает брюки и нижнее белье, чтобы Кроули мог легко поправить их под халатом.       Ну уж точно никто не посмеет усмотреть что-то неприличное в простом проявлении доброты между коллегами. Это не обязательно что-то значит, что важно, поскольку они с Кроули решили — не проговаривая этого, заметьте, это было скорее молчаливое согласие — не привлекать к себе излишнего внимания, несмотря на то, чем они занимаются с момента своего прибытия в Шотландию почти два месяца назад (ключевое слово здесь — занимаются).       — Это часто случается? — спрашивает он, когда Кроули наконец принимает приличный вид.       Кроули фыркает.       — Часто ли у меня бывает неконтролируемая эрекция во время съемок сексуальных сцен? — спрашивает он все так же колко. — Нет, ангел, не бывает. Нет ничего менее сексуального, чем чертова сексуальная сцена… — И затем почти шепотом добавляет: — Обычно.       Азирафель порхает рядом с ним. Сегодня с ними только самая необходимая для съемок команда, практически закрытая съемочная площадка, но ему все равно хочется прикрыть Кроули на случай, если это ему понадобится.       — На самом деле, я не против, — предлагает он ни с того ни с сего.       Он думал, что сочтет их крайне смущающими и, ну, неловкими, но вместо этого чувствует себя увереннее. Может быть, просто присутствие Кроули придает ему смелости — это справедливо для всех аспектов жизни Азирафеля, так почему же этот случай должен быть исключением? Однако, принимая во внимание все обстоятельства, сейчас, вероятно, не самое подходящее время говорить Кроули, что он с нетерпением ждет возможности чаще его раздевать.       Кроули не только не соглашается с Азирафелем, но и раздраженно ворчит, наконец поворачиваясь к нему. Он все еще не справился с румянцем, и его зрачки расширены сильнее, чем мог вызвать приглушенный свет. Зрелище настолько прекрасное, настолько знакомое, что Азирафель ловит себя на том, что раздвигает губы, не в силах сдержать легкий тоскливый вздох.       — Говори за себя, — ворчит Кроули. — Я только что нашел еще одну причину их ненавидеть.       — О, — надувает губы Азирафель. — Если тебе от этого некомфортно, мы можем…       — Нет. Если ты не заметил, мне слишком комфортно.       — Ты уверен?       Где-то за последние несколько месяцев назойливое подозрение Азирафеля, что невозмутимый подход Кроули ко всему, даже отдаленно связанному с сексом, был скорее фасадом, чем чем-либо еще, превратилось в уверенность. Годами он создавал видимость, флиртуя и намекая время от времени на вечеринки, свидания и все такое. И, кто знает, возможно, у Кроули действительно тысяча зарубок на спинке кровати, но он также болезненно застенчив. Несмотря на то, что секс может быть практически безличным, не более чем соединением тел, он также требует определенной степени уязвимости, которую, как известно Азирафелю, Кроули люто ненавидит и всеми силами избегает.       Нет, боится.       И какой же радостью это стало для Азирафеля, какой привилегией было сокрушать одну за другой защиты Кроули, терпеливо соскребая с него налет флиртующего демона, которым он всегда себя считал, чтобы позволить прекрасному мужчине за этой маской засиять во всей красе. Мужчине, который получает удовольствие от того удовольствия, которое дарит, жаждущему близости, одновременно боящемуся и жаждущему, чтобы его воспринимали таким, какой он есть.       Конечно, секс и сексуальные сцены совершенно не пересекаются: одно — реальная жизнь, другое — всего лишь неловкая хореография, которую нужно выучить и исполнить, — но сомнения, высказанные Кроули по поводу последнего, когда Азирафель навестил его в Лос-Анджелесе много лет назад, должны были подсказать ему его отношение к этому вопросу.       «Боже правый». Азирафель так сильно его любит.       Кроули пожимает плечами, все еще смущенный.       — Ты никогда не заставишь меня чувствовать себя неловко.       — Рад это слышать.       — Перестань злорадствовать.       — Я не злорадствую!       — Конечно нет. Ты просто стоишь тут, весь такой сияющий и злорадствующий без причины. — Кроули украдкой оглядывается. — Все подумают, что мы этим занимаемся наедине.       Азирафель выгибает бровь.       — И будут правы, — замечает он.       — Да, но они этого не знают, — возражает Кроули, морщась. — Слава Кому-нибудь, мы проявляли осмотрительность.       — Эй, вы, голубки! — окликает их Анафема. — Нужно поправить вам грим перед съемками крупным планом.       Азирафель морщит нос.       — Тебе не кажется, что мы были менее осмотрительными, чем думали? — Они изо всех сил стараются, чтобы кровать Кроули выглядела так, словно он в ней спит, хотя каждую ночь проводят в комнате Азирафеля, на случай, если тот, кто убирается в коттедже каждые три дня, решит обратиться продюсерам с нелепыми (и абсолютно обоснованными) обвинениями.       Правда и то, что слухи циркулируют безостановочно с момента церемонии вручения премии «Оливье» (с поцелуем, благодарственной речью и медленным танцем) и тем более с анонсом спин-оффа почти два месяца назад.       Но, в целом, они были осторожны.       — Я давно хотела сказать, — тут к ним подходит гример Жюстин и тут же начинает поправлять шрам и татуировку Кроули, — это очень вдохновляет — видеть, как настоящая пара так хорошо ладит на съемочной площадке.       Очень осторожны.       — С тех пор, как я начала работать в этой индустрии, я имела дело со многими парами, некоторые из которых даже поженились, и вы не поверите, сколько из них друг другу не нравились.       Кроули издает странный гортанный звук.       — Мы не пара, — бормочет он.       — Мы команда, — без колебаний поддерживает его Азирафель. Он уже знает эти слова наизусть. Хотя чем чаще он их слышит, тем меньше в них смысла, но Кроули, похоже, верит, что это так, так что…       — Группа.       — Группа из нас двоих.       Жюстин замирает с кистью в воздухе, переводит взгляд (отнюдь не полный скептицизма, это просто игра света) с одного на другого и, цокнув языком, возвращается к работе.       — C’est ça.       — Что это значит? — шепчет Кроули.       Азирафель, который выучил французский трудным путем (единственным возможным, на его взгляд) перед съемками в детективном сериале, действие которого происходило в Провансе, великодушно объясняет:       — Думаю, это означает «молодцы».       Жюстин кивает.       — Mais oui, bien sûr.       — Она сказала: «Добрый вечер, добрый сэр», — добавляет он со всей уверенностью в себе.       Кроули не выглядит убежденным.       — Не похоже на то.       — Ну, тогда сам иди на занятия к месье Россино, — отвечает Азирафель, явно задетый. — Хотел бы я посмотреть, как у тебя получится.       — Черт возьми, не могу поверить, что ты меня возбуждаешь…       Жюстин фыркает.       — …то есть пробуждаешь на работу, — спешит уточнить Кроули. — У нас такая приятельская схема.       Азирафель кивает.       — Он такой соня! Если бы я его не будил…       — Крича мне на ухо.       — Ну, зовя тебя по имени с должной громкостью, — поправляет он.       — Иногда ты все-таки кричишь.       — Только потому, что ты отказываешься просыпаться.       Кроули возмущенно взвизгивает.       — О, я сейчас весьма бодр.       — Я имею в виду по утрам.       — Особенно по утрам. Что ты пытаешься сказать?       Азирафель расстроенно морщится.       — Не знаю!       Они оба поворачиваются к Жюстин, которая, к счастью, успела уйти во время их… э-э, чего бы это ни было.       — Думаешь, она поверила? — шепчет Кроули.       — Не понимаю, почему бы и нет.       «Да, — говорит себе Азирафель. — Действительно, очень осторожны». *** В прошлом — сентябрь 2022 года       Ангел       Сегодня, 19:48       Кроули: почти прошел паспортный контроль       Азирафель: Не торопись, дорогой.       Кроули: чеееерт       Кроули: не могу дождаться когда выйду отсюда       Кроули: вижу тебя       Азирафель: Правда? Где?       Азирафель: Неважно. Вот ты где.       Кроули: ангел       Азирафель: Да?       Кроули: это… банка печеных бобов?..       Кроули: с бантиком?       Азирафель: 🎀🫘       Кроули: я улетаю назад       Азирафель: Повернешься, и я больше никогда не буду с тобой разговаривать.       Кроули: сволочь       Азирафель: 😇