Эта трудная дорога к любви

В прошлом: У Кроули есть хорошие новости, и они касаются не только его любимой машины. Азирафель пытается пережить обе.        В настоящее время: Съемки «Соглашения» завершаются, и три месяца, которые Кроули с Азирафелем провели вместе, подходят к концу. Кроули, предприимчивый, как всегда, даже в последнюю минуту умудряется найти время, чтобы себя накрутить. *** В прошлом — январь 2023 года              Азирафель всегда задавался вопросом, как мог бы выглядеть Кроули, открыто выражающий свою привязанность, в реальной жизни.       Конечно, он знает его фильмографию наизусть (за одним заметным исключением), особенно ранние работы, когда кастинг-директора еще приглашали его на роли героев или парней, которые завоевывают девушек, но это ведь не считается, правда? Это же актерская игра. Притворная мягкость.              Никогда до сегодняшнего дня не видевший Кроули, открыто выражающего свою привязанность, Азирафель просто пришел к выводу, что любое публичное проявление им чувств следует считать крайне редким явлением, чем-то, что видят лишь самые близкие ему люди (и да, прежде чем вы спросите, оказаться вне этого эксклюзивного — и, скорее всего, несуществующего — ближнего круга для него источник невыразимой боли — или был таковым?).       Азирафелю и в голову не приходило, что в тот день, когда он увидит Кроули, сентиментальным, улыбающимся и воркующим (воркующим!), они будут стоять в гараже, восхищаясь не чем-нибудь, а машиной.       Не поймите его неправильно, это очень симпатичная машина, нельзя этого отрицать. Винтажный «Бентли», когда-то принадлежавший его покойной тете, насколько Азирафель понял, весь черный и блестящий, такой же стильный, как и его владелец, но все же это машина.              Итак, вы понимаете недоумение Азирафеля, когда он увидел, что Кроули обращается с ней, как со своим первенцем, и это… настоящая, искренняя улыбка? Это ямочки на щеках? Нет, этого не может быть. Должно быть, он случайно попал в параллельную вселенную, сам того не желая.              — Ты скучала по мне? — мурлычет Кроули, наклоняясь к открытой дверце машины, чтобы осмотреть кожаный салон. — Держу пари, что скучала.              — Уверен, что скучала, — бормочет Азирафель, переводя взгляд с Кроули на машину и чувствуя, как в нем пробуждается нечто опасно близкое к ревности. Что было бы, ну, совершенно нелепо, учитывая, что речь идет о машине, которую встречают гораздо теплее, чем Азирафеля, когда они с Кроули впервые увиделись после его возвращения на родину.              Не то чтобы Азирафель ожидал объятий или чего-то подобного. С ними была Трэйси, и все произошло довольно неловко: эмоции били через край, радость и смущение боролись за первенство, и удивительно, что Азирафель не разрыдался (причем отдавая банку печеных бобов!), так что он не собирается жаловаться на то, как все прошло.       Ну, ладно, собирается. Совсем немного.       К тому же, они никогда не обнимались. Ни разу. Между ними всегда стояла невидимая преграда после того первого и единственного (очень профессионального) поцелуя в пустой гримерке, и это нельзя просто так взять и изменить.       Правда ведь?       Но теперь, когда Кроули изливает свою нескрываемую любовь на неодушевленный предмет, Азирафель очень хотел бы знать, что ему нужно сделать, чтобы получить такое же отношение. Включая ласковые словечки, нежные улыбки и…              И, словно этого недостаточно, он еще и… гладит машину?       О да. Кроули определенно гладит машину. Что, опять же, довольно абсурдно, по мнению Азирафеля. Гладят живых существ, таких как кошки, собаки, пушистые кролики и лучшие друзья, которые стоят прямо рядом.              — Разве она не великолепна? — воркует Кроули («опять!»), как всегда по-акульи кружась вокруг машины и разглядывая ее со всех сторон.       Он определенно говорит о ней, как об одушевленном предмете. Боже милостивый.       Азирафель искоса смотрит на механика, которую, по всей видимости, сочли достойным поработать над драгоценной машиной Кроули и присматривать за ней, пока тот будет за границей. Она, похоже, не особенно удивлена, что означает либо то, что Кроули уже показал себя человеком, слишком дорожащим своей машиной, либо то, что, как правило, все, кто любят свою машину, действительно ее любят.              В любом случае, она не похожа на человека, способного посочувствовать Азирафелю по поводу мужчин и их нелепых увлечений.              — Что думаешь, ангел? — спрашивает Кроули. Заметив, как на краткий миг выражение лица механика смягчается, Азирафель поворачивается к своему нехарактерно эмоциональному лучшему другу, который смотрит на него с… надеждой. — Она тебе нравится?       Что ж, как бы нелепо это ни звучало, энтузиазм Кроули одновременно заразителен и мил, и Азирафель обнаруживает, что тепло улыбается в ответ, вместо того чтобы придать чертам лица более пассивно-агрессивное, мелочное выражение.              — О, она красавица, без сомнения.              Сидящий за рулем Кроули ухмыляется, словно гордый отец.              — Правда? Тетя Лил немного пренебрегала ею, правда, милая? («Поджигание машины считается дурным тоном?» — размышляет Азирафель). — Я вернул ей былое великолепие и все такое. — Механик фыркает где-то позади них, но Кроули, кажется, даже не замечает этого.              — Ты отлично справился, — соглашается Азирафель, улыбаясь механику в знак извинения (к тому же, есть небольшой шанс, что он спалит это место дотла, и сочувствующий свидетель, если все пойдет не так, не помешает). В любом случае, ничего страшного не случилось, поскольку Кроули слишком занят любованием своей (весьма метафоричной) работой, чтобы обращать на них внимание. — Ну что, теперь мы отвезем ее обратно к тебе?              Кроули перестает возиться с приборной панелью и недоуменно смотрит на него.              — Ты имеешь в виду, что я ее поведу?              — Это… ну, она же машина. Разве их обычно не водят? — Азирафель не особо разбирается в машинах, но даже он кое-что в них понимает.       Кроули возмущенно взвизгивает.              — Только не эту! Ты что, спятил? Мы ее погубим! — Азирафель думает, что есть родители настоящих малышей, которые бы спокойнее отнеслись к тому, что кто-нибудь предложил бы виски их отпрыскам.       Он нервно посмеивается. О, он определенно что-то упускает.              — Так что же мы здесь делаем?              — Мы проверяем, что с ней все в порядке.              — О.              — Когда я буду жить за городом, у меня будет отличный гараж, специально для нее. С собственным отоплением и всем остальным, чтобы ей не пришлось страдать зимой. И с изоляцией, чтобы дождь не протек внутрь. И, может быть, мы подарим ей сестру.              И поскольку рыбак рыбака видит издалека, то из всей этой ерунды, которой его только что попотчевал Кроули, Азирафель сосредоточивается на одном-единственном слове из двух букв, от которого у него учащается пульс.              — Мы?              Кроули давится чем-то и пытается отвести взгляд, кончики его ушей подозрительно краснеют.              — Мда, мы с ней, — быстро бормочет он. — Типа того.       — А, конечно. — Боже милостивый, они вроде как говорят о совместном удочерении машин? Неужели здесь происходит что-то подобное? Нет, погодите, не стоит так забегать вперед.       Боже, Азирафель, должно быть, еще больше изголодался по ласке, чем думал, потому что почти уверен, что у него в животе отчаянно порхают бабочки. «Ох, боже мой». По правде говоря, он с радостью усыновит целый автопарк, если это осчастливит Кроули.              И он счастлив. С момента своего возвращения Кроули много улыбается, и его походка стала более пружинистой, чем обычно, что Азирафель научился воспринимать как хороший знак. Само собой, он также долго жаловался на скудные предложения работы за последние месяцы, но мы же говорим о Кроули. Именно отсутствие жалоб должно вызывать беспокойство, а не наоборот.       Кроме того, этот Кроули не идет ни в какое сравнение с тем Кроули с угрюмо-пустым взглядом, которого Азирафель помнит по своему визиту в Лос-Анджелес. А это? В конечном счете, это все, что имеет значение. Даже если Азирафелю остается просто наблюдать за тем, как он благоговейно гладит руками руль, словно ласковый маньяк.              С другой стороны, всему есть предел, и Азирафель решает, что «Бентли» уже отнял у них достаточно времени, а у него — внимания Кроули. Поэтому он старательно прочищает горло и говорит:       — Ну что ж, теперь, когда ты убедился, что она в более чем надежных руках… — Он позволяет голосу затихнуть, надеясь, что Кроули поймет намек.       В последний раз нежно погладив приборную панель (интересно, сможет ли Азирафель сам превратиться в одну из таких?), Кроули выскальзывает из «Бентли».              — Да, пошли отсюда. Хочешь позавтракать? Угощаю.              Азирафель тут же оживляется. Возвращение Кроули в его жизнь, вполне ожидаемо, привело к возвращению аппетита, и теперь он почти все время голоден.              — О, мы что-то празднуем? — Обычно Кроули требуется гораздо больше времени, чтобы набраться смелости пригласить его куда-нибудь по любому поводу. Они все еще привыкают к тому, что постоянно доступны друг для друга (конечно, если позволяет работа). Раз Кроули просто так взял и сказал это, он, должно быть, сегодня в очень хорошем настроении.              Азирафель бросает взгляд на машину.       Если подумать, «Бентли» все-таки оказался полезным.       — Конечно. Благополучие моей малышки…       «Ну, еще бы».              — …и то, что мне предложили роль. Весьма пикантную.       Азирафель сияет, искренне обрадованный новостью.              — Правда?              Кроули отвечает ему самодовольной улыбкой, так что ямочки на щеках появляются в полную силу, и Азирафель невольно слепо тянется одной рукой к ближайшей поверхности (рабочему столу, заваленному инструментами, названия которых он даже примерно не знает), ища поддержки, в то время как другая порхает над сердцем. «Боже правый!» Может быть, вечно колючая внешность Кроули — это способ Вселенной помочь Азирафелю выжить или, по крайней мере, вести себя как полноценный член общества.              — Да, и это не типичная для меня роль, — продолжает Кроули, не обращая внимания на почти обморочное состояние Азирафеля. — Не хочу быть оптимистом, но все наконец-то налаживается. — Его слова полны безудержного ликования.              — П-правда? — выдавливает из себя Азирафель, заслужив странный взгляд механика, которая возится с какими-то документами в другом конце гаража.              — Да. Это роль второго плана в исторической драме, действие которой происходит в Шотландии. Что-то вроде «Острых козырьков»? Всего восемь серий. Я буду играть гангстера, но на этот раз он не злодей и не умирает. По крайней мере, пока. — Кроули замолкает, недоуменно глядя на Азирафеля. — Что ты делаешь?       Сам того не осознавая, Азирафель медленно обходит «Бентли», следя за тем, чтобы машина закрывала его от Кроули, и делает вид, что разглядывает дверную ручку (довольно красивую для дверных ручек). Он всего в паре секунд от того, чтобы начать посвистывать в попытке придать себе большей невозмутимости.              — Просто, э-э, любуюсь ею.              Он знал — нет, надеялся, — что этот разговор произойдет, еще когда упомянул Кроули в разговорах с Мюриэль и Анафемой, но сейчас не готов к нему. Он ничего не репетировал, даже не придумал короткой речи, чтобы ясно и твердо объяснить мотивы рекомендации его Eden TV, и, что самое главное, сообщить, что его взяли в тот же проект, желательно до того, как Кроули успеет отругать его за вмешательство в его работу… снова.       Видите ли, он уже однажды это сделал, когда дал номер Кроули Трэйси, и хотя результат оказался именно таким, на какой надеялся Азирафель, и даже лучше (если не считать той раздражающей детали, что Кроули пересек океан и целый континент), он не забыл ядовитые слова Кроули, сказанные им у Альберт-холла.              «Мне не нужна твоя помощь, Азирафель, ни сейчас, ни когда-либо. Ты мне не нужен».              Он отгоняет эту мысль (и вызванный ею рефлекторный страх), пытаясь взять себя в руки. Сердце бьется так быстро, что кажется, будто Кроули его услышит.              — Как странно, — говорит он, наклоняя голову и не мигая глядя на пассажирское сиденье сквозь идеально отполированное окно. — Так уж получилось, что я тоже подписался на сериал, действие которого происходит в Шотландии. В Глазго 1920-х годов, если быть точным. И я тоже гангстера играю, — торопливо произносит он, затаив дыхание и надеясь на лучшее.              — Чего? Кого? — раздается голос Кроули с другой стороны «Бентли». Он звучит радостно? Грустно? Раздраженно? Или так, словно его обладатель готов перестать с ним разговаривать следующие восемьдесят лет?       Азирафель делает еще один глубокий вдох, а затем… ну, нет смысла тянуть:       — Eden TV?              Сдавленный, удивленный звук, вырывающийся из уст Кроули, заставляет Азирафеля поднять голову и посмотреть на него поверх крыши «Бентли». Он без солнечных очков, поэтому восторженный шок в его глазах виден невооруженным глазом.              — Я тоже! — недоверчиво восклицает Кроули, но тут же выражение его лица сменяется на раздраженное. — Черт возьми, надеюсь, нас обоих не назначили на одну роль. Мне сказали, что все решено. Кого ты играешь?              — Деклана О’Брайена. — Сердце Азирафеля бьется так быстро, что он вот-вот рухнет на эту прекрасную машину. Боже мой, Кроули никогда ему не простит, если он хотя бы слюну на нее пустит (Бог свидетель, в этом отношении он постарался за них двоих).              — Подожди, а я — Логана Томсона. Это значит… — Азирафель завороженно наблюдает, как недоумение Кроули постепенно сменяется сначала пониманием, а потом воодушевлением. — Черт, это значит… мы будем работать вместе?       Азирафель моргает.              — Похоже на то? — вот что ему удается выдавить из себя тонким, хриплым и запыхавшимся голосом, потому что во рту сухо, как в пустыне. — Тогда это «На острие бритвы»?       — Да! — Глупая ухмылка, расплывшаяся на лице Кроули, творит с мозгами Азирафеля то, что происходит с яйцом, брошенным в стиральную машину, которую закружил ураган. Он выглядит таким счастливым и таким совершенно не обеспокоенным по поводу их совместной работы, что Азирафелю ужасно хочется его обнять.              Именно поэтому он не может сдвинуться с места. Если бы между ними не стояла «Бентли», бурлящий в нем коктейль эмоций подтолкнул бы его к совершенно глупым поступкам, за которые он решительно не был бы ответственен.       Это не мешает ему искренне улыбнуться Кроули, пытаясь удержать трепещущее сердце под контролем.              — Это великолепные новости, дорогой. — И так оно и есть.              — Нгх, ага. — Вспомнив, что его лицо на виду, Кроули быстро снимает солнечные очки с воротника рубашки и одевает их на нос. Затем, явно изображая безразличие, он протягивает руку и хлопает по крыше «Бентли». — Значит, коллеги по съемочной площадке? Или, скорее, приглашенные знаменитости в одном шоу.              — Похоже на то. — Если бы Азирафель мог прожить остаток жизни, открывая для себя, кем еще они могут стать друг для друга, то считал бы себя самым счастливым человеком на Земле.              Кроули открывает рот, чтобы что-то сказать, но телефон издает звуковой сигнал прежде, чем он успевает это сделать. Он смотрит на устройство в руке, морщит нос и убирает его обратно в карман.              — Все в порядке?       — Ева выходит замуж в какой-то винодельне в Калифорнии.              — О. — В самом деле! Неужели Вселенная не может дать ему хотя бы пять минут, чтобы как следует насладиться хорошей новостью, прежде чем тут же обрушить на него плохую?              — Ага.              — Ох, дорогой, мне так жаль.       Кроули пожимает плечами, явно сбитый с толку.              — Не то чтобы я умирал от желания попасть на эту свадьбу. Ненавижу свадьбы. Не то чтобы я был на многих, но… — Он замолкает. — Подожди, а откуда ты знаешь, что я не могу на ней быть? Я что, опять по ошибке поделился с тобой своим расписанием?              — Нет, просто я знаю, что вы были вместе… — Азирафель, честно говоря, не знает, сколько времени. На самом деле, он ни разу не спрашивал Кроули об этом. Отчасти потому, что Кроули никогда не поднимал эту тему, а отчасти… ну, слушать о его романтической победе (в единственном числе) — не совсем то, что Азирафель считает приятным времяпрепровождением. — Два года?       — Технически, ага.              — В смысле, я знаю, что никогда не спрашивал тебя, как и почему все закончилось, и, если подумать, это очень дурной тон с моей стороны. Друзьям положено обсуждать такие вещи…       Кроули снова пожимает плечами.              — Мда, если бы я жаловался, то, наверное, сделал бы всю эту фальшивую пиар-кампанию немного терпимее.       — Именно, — соглашается Азирафель, медленно обходя «Бентли», но замирает, когда до него доходят слова Кроули. — Прошу прощения?       — Почему ты так удивлен?       — Что ты имеешь в виду под «пиар-кампанией»?              — Это была фальшивка, ангел. — Кроули машет механику на прощание и идет к выходу. — Просто способ создать ажиотаж вокруг «Боже упаси», немного поиграть на всей этой истории с любовным треугольником, которая там закрутилась. — Он фыркает себе под нос. — Любовный треугольник — самый ленивый сюжетный ход, какой только можно придумать. Хотелось бы, чтобы кто-нибудь осмелился использовать квадраты или, не знаю, шестиугольники. Это было бы интересно.       Азирафель, отнюдь не интересующийся геометрией и в лучшие дни, все еще застрял на первой части его заявления.              — То есть вы двое никогда…              — Мы с Евой? Черт, нет. Милая девочка и все такое, не пойми меня неправильно. Отличный вкус в моде и, к тому же, отменная певица, но она никогда не затыкалась о своем настоящем бойфренде, этом придурке по имени Адам, который грозился сломать мне руки не меньше пятнадцати раз, если я позволю себе воображать что-то на ее счет. Что бы это, черт возьми, ни значило. Как будто я хотел застрять в романтических отношениях, настоящих или нет! — Он качает головой. — Кстати, она выходит за него замуж. По крайней мере, не зря он мне угрожал.       Тут его словно что-то осенило, заставив скривиться.              — И даже не заводи разговор про тот гребаный внедорожник, на котором меня заставили ездить. Гр-р, пожалуй, стоит подать на них в суд за ущерб. Кто я, по их мнению? Один из тех жалких натуралов, которые пытаются компенсировать свою бесхарактерность? Нет уж, спасибо.              Азирафель в оцепенении следует за ним из гаража, и прохладный ветерок снаружи лишь немного помогает ему прочистить голову.              — О.       Кроули рискует бросить в его сторону растерянный взгляд.              — О?              — Я думал…              — Ты же не думал, что я буду водить такую машину, правда?              — Нет, но…              — Или что отношения были настоящими?              — Да? — Откуда он мог знать, что это не так? Они выглядели такими счастливыми! Держались за руки, целовались и… «о боже».       Восторг медленно расцветает на лице Кроули, постепенно приходя на смену недоумению.              — Я? Какого хрена я понимаю в отношениях? Ты же знаешь, я в них не вступаю.              — Но люди же меняются, правда?              — Понятия не имею, как они работают… или что они такое, если честно. — Он содрогается, и весьма драматично. — Представляешь? Прожить с другим человеком целых два года? Ты вряд ли найдешь того, кто выдержит меня так долго. — Он настойчиво грозит пальцем Азирафелю. — И я говорю это не потому, что напрашиваюсь на комплименты. Это для меня и есть комплимент.              — Ну, — раздраженно говорит Азирафель, стараясь не привлекать слишком много внимания к тому факту, что он терпит Кроули гораздо дольше, или что это терпение, возможно, его любимое занятие. — Я думаю, отношения — это то, что ты хочешь в них найти.              — Ясно, — бормочет Кроули, голос которого сочится скептицизмом. — Но, знаешь, эта штука… чувство…       — Любовь?       — Да, она. Она должна длиться, но никогда не длится.       — Это очень мрачный взгляд на вещи.       — Но это правда! И теперь, если подумать, проблема даже не в слове на букву «л», понимаешь? Это больше похоже на… болезнь.              — О боже. Теперь ты просто драматизируешь. — Вот это новость.       Кроули игнорирует его.              — Иногда это случается, даже если ты этого не хочешь. Например, с моими родителями. Не сказал бы, что я их сейчас люблю, но было время, когда любил, но совсем этого не хотел.              Азирафель заметно смягчается.              — Справедливо. — Он тоже знает кое-что о такой любви.              — Нет. Думаю, самое сложное — это любить кого-то так долго.              — И тебе не нравилась Ева?              — Не в этом смысле, нет. Ей слишком нравилась Тейлор Свифт.              — Это веское основание, — соглашается Азирафель, хотя и не знает, кто такая эта Тейлор Свифт. — Значит, — продолжает он через некоторое время, — это действительно было не по-настоящему? — Как-то глупо теперь думать о том, как он был опустошен при виде тех фотографий.       Кроули фыркает.              — Иногда ты такой наивный, — говорит он, и в его голосе слышны нежные нотки, напоминающие Азирафелю те, с которыми он разговаривал с «Бентли». Осознание этого заставляет щеки Азирафеля еще больше раскраснеться, а Кроули тем временем добавляет: — Настоящий ангел.       — Ну, спасибо. — «Наверное».       — Такой милый и невинный, — продолжает Кроули уже с поддразниванием. Его улыбка открыта и полна нежности, поэтому Азирафель принимает ее как должное.       — Не будь так уверен, — говорит он, слегка самодовольно шмыгая носом.              — О, да? Какая самая непристойная мысль приходила тебе в голову? Держаться за руки, когда на тебе нет галстука-бабочки?       Азирафель закатывает глаза. Если Кроули так считает, то самая непристойная его мысль, вероятно, за долю секунды превратила бы его волосы из рыжих в седые. Азирафелю нравятся его волосы такими, какие они есть, так что, пожалуй, стоит воздержаться от упоминания о ней… пока.              — Поверь мне, тебе лучше не знать.       — Шокирует, да?       — Дорогой, ты даже представить себе не можешь. *** В настоящее время — август 2025 года Глазго — 1925 год       — Перестань на меня так смотреть, — бормочет лежащий в кровати Логан, лениво прикрыв глаза рукой. Солнце светит сквозь грязное окно, согревая его обнаженную кожу.         — Ты меня даже не видишь, — раздается рядом голос Деклана — низкий, глубокий гул, который пронзает Логана прямо в уязвимое место между ребер.       — Но я тебя чувствую. — Так было всегда, нравится это Логану или нет. Он никогда не ощущал чужого присутствия так, как присутствие Деклана. В юности, когда он начал работать в борделе, прежде чем заняться другими видами незаконной деятельности, некоторые девушки постарше предупреждали его об этом. Большинство клиентов приходят и уходят, говорили они, но другие оставляют свой след. Некоторые видимые, большинство — нет. Они найдут способ пробраться под кожу и остаться там.       Именно так и поступил Деклан, хотя никогда не был его клиентом. Он просто тот странный светловолосый ирландец, что жил за углом от борделя. Тот, с идеально причесанными волосами и безупречно отглаженной рубашкой, какой бы потертой и обтягивающей она ни была на его коренастой фигуре. Тот, чьи глаза всегда встречались с глазами Логана с другой стороны улицы. Чей взгляд, полный вопросов и невыразимых надежд, не отрывался от него, пока он не исчезал из виду.       Логан чувствовал его тогда, когда он обжигал его кожу, как чувствует и сейчас. Его глаза голубые и чистые, как два озера пресной воды, и все же они горят жарче расплавленного железа, с которым работал отец Логана, когда тот был совсем малышом. Даже сейчас, когда он поддался своим желаниям, страсть Деклана так же глубока и обжигающа, как сильна была его способность отказывать себе в ней.        Так что нет, неудивительно, что Логан чувствует его взгляд на себе. Трудно не почувствовать.       Теплая рука Деклана поднимается по его обнаженному боку и спускается вниз по груди, прежде чем остановиться на сердце, которое лениво замирает от прикосновения. Страсть не нова, но нежность — да. Новая и такая хрупкая.       Логан опускает руку, открывает глаза и поворачивает голову к Деклану. Несмотря на бинты вокруг его голого живота, где рана еще не до конца зажила, он опирается на локоть и смотрит на него с такой молчаливой интенсивностью, к которой Логан никогда не привыкнет.       — Давай сбежим вместе, — говорит Деклан уже не в первый раз. Логан накрывает его руку своей, медленно переплетая их пальцы на своей груди.       — Нет. Мы уже говорили об этом.       — Мы можем еще об этом поговорить.       — Нет. Мы не можем оставить детей одних. И этот ублюдок еще не закончил с нами. — Новый начальник полиции вернется, в этом он уверен. Возможно, они ударили его по больному месту, но он не сдался и не отказался от идеи навести порядок в городе. Он просто перегруппировывается. Выжидает.       — Мы можем уехать из Глазго.       — Я не хочу прожить жизнь беглецом.       — Но у нас хотя бы будет жизнь, которую стоит прожить.       Логан улыбается ему, и, только посмотрите, Деклан отвечает ему тем же.       — Ты меня не убедишь.       — Я сделаю все, что захочешь, если позволишь убедить себя.       — Я хочу, чтобы мы остались. И боролись. Вместе.       Деклан стонет и падает на подушку; солнце превращает его волосы в ореол белых спутанных кудрей. Видеть его таким совершенно непривычно. Обнаженная кожа, растрепанные волосы, распухшие от поцелуев губы и расслабленные конечности — наконец-то свобода от суровых ограничений роли, которую он сам на себя наложил, чтобы выжить. Добрый Самаритянин. Джентльмен-гангстер. Тот, кто никогда не теряет самообладания и ставит разум превыше всего. Не более чем маска, скрывающая энергичного, страстного мужчину.        Мужчину, которого Логан годами притворялся, что не хочет, хотя они были любовниками — друзьями? — задолго до того, как жизнь решила развести их по разные стороны баррикад.       — Ты слишком упрям ​​для собственного блага.       — За некоторые вещи стоит бороться, не так ли?       — Да, за тебя. Вот почему я хочу, чтобы мы ушли.       — Там нам нет места. Наши люди здесь.       Деклан фыркает.       — Меня всю жизнь считали изгоем.       — Меня тоже, но мы живем в окружении изгоев. Таких же, как мы. — По опыту Логана, сообщество — единственное, что может превратить выживание в жизнь. И, возможно, любовь. Такая, о которой пишут стихи. — Мы, бродяги, должны держаться вместе.       — Они не ты, — шепчет Деклан, когда Логан ерзает на кровати, кладя голову ему на плечо. — Только ты важен.       — Мне не нужна защита. — Он годами возглавляет «Змей Саут-Сайда» и умеет постоять за себя.       — Да, как будто ты вечно не влипаешь в неприятности.       — Неприятности сами меня находят, — возражает Логан, приподняв бровь. — Даже залезают ко мне в постель.       — Не припомню, чтобы ты жаловался, — говорит Деклан, проводя рукой по шрамированой щеке Логана, прежде чем наклониться и поцеловать ее.       — Потому что некоторые неприятности стоят усилий. — Логан подносит руку Деклана ко рту и прижимается к ней губами. — Особенно, ради такого секса.       — Ты действительно готов на все ради хорошего перепихона.       — На все.       — Ну, тогда не могу же я бросить тебя на произвол судьбы.       — Первые твои разумные слова за все утро.       — И снято! — кричит Анафема. — Огромное спасибо за вашу тяжелую работу, ребята! Увидимся сегодня вечером на вечеринке.       Аплодисменты разносятся по площадке, члены съемочной группы обнимаются и поздравляют друг друга, а двое актеров встают с расшатанной кровати в одних панталонах, ранее скрытых искусно смятыми одеялами. Один из них, тот, что с бинтами на животе, радостно хлопает, пока другой смотрит на мягкую грудь своего партнера, которая выделывает всякие интересные движения. Например, колышется.       Если бы кто-нибудь сказал Кроули, что однажды он увидит Азирафеля, не стесняясь расхаживающего по съемочной площадке с сиськами наружу, он бы рассмеялся во весь голос и посоветовал бы тому, кто осмелился нарисовать такую ​​безумную картину, пройти тщательную проверку мозга. Или, еще лучше, выбросить его на помойку и заменить новым, поскольку он явно слишком поврежден, чтобы функционировать.       Что ж, оказывается, это ему нужно проверить мозги («сюрприз, сюрприз!»), потому что не только Азирафель предпочитает аплодисменты и ликование натягиванию чертовой рубашки, но и Кроули не может оторвать глаз от него и его подпрыгивающих сисек. И поскольку, несмотря на все усилия, он учится на своих ошибках (до отвращения разумно, если хотите знать), он взял за правило всегда держать солнечные очки под рукой, чтобы быстро надеть их, как только Анафема скажет «снято».       Что он сейчас и делает.       Он все еще пялится на грудь Азирафеля — очевидно, — но если кто-нибудь спросит его, на что он смотрит, он сможет все отрицать (хотя он и виноват в том, что постоянно пожирает глазами ангела, правдоподобное отрицание — лучшее, на что ему остается рассчитывать).       — Разве это не волнительно? — говорит Азирафель, когда аплодисменты наконец стихают.       Кроули издает пронзительный неразборчивый звук.       — Мда. — Это подпрыгивание явно его заводит, и теперь, надев очки (они, кстати, с диоптриями), он отчетливо видит застарелый синяк под плавным изгибом левой груди Азирафеля. Это эквивалент флага США, водруженного на Луну, только на нем лицо Кроули и кричащая надпись, гордо гласящая: «ЗДЕСЬ БЫЛ Я».       От этого, как всегда неудачно, пересыхает во рту, и тело перенаправляет кровоток туда, куда ему не следует, особенно когда они на съемочной площадке, среди всех этих людей.       — И горько-сладко, — продолжает Азирафель, не замечая мучений Кроули. — Не могу поверить, что все закончилось.       Кроули, который старался не думать о том, что они больше не будут работать вместе ежедневно (по крайней мере, до второго сезона «На острие бритвы»), игнорирует это, предпочитая… ну, сиськи Азирафеля. Это зрелище, в любом случае, не так уж медленно посягает на его рассудок, как и на его способность быть более-менее нормальным человеком, которому не нужно постоянно прикрывать промежность.       — Надень рубашку, пожалуйста! — выпаливает он возмущенно. Достаточно того, что ему пришлось бороться за свою жизнь целых три мучительных («невероятных») месяца. Три месяца жить бок-о-бок с Азирафелем. Повторять реплики за завтраком. Смотреть фильмы, обнявшись на диване. Принимать душ вместе, обсуждая актерские выборы, спрашивая совета или предлагая разные точки зрения. Спорить буквально по любому поводу, просто так. Раз за разом играть в «Гамлета» на раздевание. Дразнить Азирафеля и, что довольно шокирующе, подвергаться поддразниваниям с его стороны.       По большей части, это было именно то блаженство, о котором Кроули всегда мечтал. Но, с другой стороны, было и то, чего он совершенно не ожидал, то, что сильно недооценил или совершенно неверно истолковал в своей голове. То, с чем, после долгого самоанализа и душевных поисков, он, возможно, наконец-то готов столкнуться.       Неоспоримая правда, поистине новаторское открытие последних нескольких месяцев, которое он больше не может отрицать, заключается в том, что Азирафель — чертовски распутный. Кроули говорит это в самом уважительном и любящем из возможных смыслов. На самом деле, он бы солгал, если бы сказал, что это тоже его не заводит (все в Азирафеле его заводит, ничего нового), это просто было… знаете, удивительно, вот и все. Как будто он наконец-то взглянул на обратную сторону Луны и обнаружил, что там, вдали от любопытных глаз, скрывается целый огромный город, целый шумный мир, о котором он ничего не знал.       И да, конечно, в Азирафеле всегда была эта сволочная жилка, которая сразу же привлекала Кроули, словно мотылька на пламя, но это не мешало ему думать об ангеле как о… ну, буквальном ангеле в Диснеевском стиле. Таком, для кого бурная ночь — это лечь спать в час ночи, обмениваясь очень целомудренными поцелуями с закрытыми ртами. Таком, кому нужна защита, спасение и все такое прочее, что Кроули с радостью (и до сих пор) готов ему обеспечить, если возникнет такая необходимость, а также протянуть руку помощи при необходимости и мягко провести через множество открытий. Кем-то изначально чистым, невинным и порой простодушным, и… Азирафель — все это, только не в стереотипном понимании Кроули.       Нет, месяцы между вручением премии «Оливье» и началом съемок «Соглашения» научили его, что милому, нежному, стервозному Азирафелю не нужно никакого руководства, чтобы пройти через царство плотских удовольствий (если честно, все совсем наоборот, но в этом Кроули осмелится признаться себе через пять-десять лет), а те месяцы, что они провели в Шотландии с тех пор, дали дополнительное представление о самой декадентской стороне Азирафеля.       Так что да, ангел, который так чист сердцем, что Кроули едва это выносит, еще и восхитительно распутен, и если это кажущееся противоречие не характеризует Азирафеля, то ничто другое не может.       Конечно, он может быть и по-настоящему стервозным, что прекрасно видно по тому, каким взглядом он сейчас одаривает Кроули.       — Почему? — спрашивает он, вызывающе вздергивая подбородок. — Тебя беспокоит моя нагота?       Кроули пожимает плечами, но, хотя его тело и изображает безразличие, рот не понимает намеков.       — Очевидно. — Честно говоря, он начинает сомневаться, испытывал ли когда-либо настоящее сексуальное влечение к другим людям, кроме Азирафеля, ведь ему никогда не приходилось прилагать таких титанических усилий, чтобы просто держать себя в руках.       Азирафель фыркает.       — Никогда бы не подумал, что ты ханжа.       — Эй! Я не ханжа! Я совершенно бесстыжий демон, — говорит он, потому что ни одному по-настоящему бесстыжему демону не нужно об этом напоминать. — Я всю жизнь склонял людей к греху.       Ангел выглядит все более раздраженным с каждой секундой.       — Может быть, тогда тебе придется привыкнуть к тому, что искушать будут тебя.       Кроули издает невнятный протест, сердито натягивая рубашку.       — Я совершенно не против искушения! — В этом нет ничего смущающего или типа того. Нет ничего шокирующего в том, чтобы узнать, что он больше похож на девушку Бонда, которую соблазняют, чем на гребаного Бонда.       Когда он наконец просовывает голову в воротник футболки, то обнаруживает, что Азирафель смотрит на него, раздраженно приподняв бровь.       — В самом деле, — невозмутимо говорит он.       — Пожалуйста, надень рубашку.       — Или что?       — Или я примусь сосать твои сиськи прямо на этой дурацкой кровати! — выплевывает он сердитым шепотом, прежде чем для пущего эффекта пнуть шаткую конструкцию, о чем тут же сожалеет, когда боль пронзает пальцы ног, напоминая ему, что он босиком. — Черт! Чума вас всех побери…       — О боже, — испуганно перебивает его Азирафель, тут же подхватывая рубашку. — Мог бы дать понять, что все настолько плохо.              Кроули рычит, прыгая на здоровой ноге в ожидании, когда боль перестанет терзать другую.       — Заткнись.       — Ты отпускаешь самые приятные комплименты.       — Я даже не начинал.       Азирафель поводит своими мягкими и, теперь, к счастью, прикрытыми плечами.       — Жду не дождусь. — И с этими словами он надевает тапочки и уходит, чтобы поблагодарить команду за их тяжелую работу или сделать что-то столь же уместное, приятное и раздражающее с его стороны.       Облегчение Кроули длится недолго.       — Я рада, что вы двое так хорошо сработались, — голос Анафемы заставляет его одновременно подпрыгнуть и обернуться. Чудо, что он не ударился большим пальцем другой ноги.       — Какого хрена?! Не подкрадывайся так! — Он, похоже, немного на взводе. Самую малость, ничего особенного.       — Извини, — говорит она, но в ее взгляде нет ни капли сожаления. — Хорошо поработали сегодня.       — Ага, — бормочет он, прежде чем открыть страницу из книги Азирафеля, известной как «Скучные ангельские страницы». — Ты тоже, наверное.       Анафема скрещивает руки на груди и улыбается своей понимающей улыбкой.       — А вы неплохо друг к друг притерлись, да?       О, она даже представить себе не может, насколько сильно и как часто они друг к другу притираются! Хотя обычно Кроули делает всю работу, пока Азирафель просто лежит и получает удовольствие и все такое.       Но, вероятно, она не это имеет в виду — или это? Почему она так ухмыляется? — ну да ладно.       — Можно и так сказать.       — Знаешь, меня всегда интриговали ваши отношения. Твои и Азирафеля, конечно.       — Круто.       — Любой бы сказал, что вы — полные противоположности. И так и есть, но не в том смысле, как все думают.       — Давай поподробнее, — раздраженно протягивает Кроули. — Мне так нравится слышать, что мой начальник думает о нас с Азирафелем. — Ему в некотором роде и нравится — это сродни тому, как людям нравится читать свой гороскоп, словно кто-то тебя понимает, но дело не в этом.       Она посмеивается при виде его неловкости.       — Расслабься, я просто рада, что Азирафель предложил тебя на эту роль.       — Да, я тоже. — «Нет, погоди-ка». Его мысли резко тормозят. — Погоди, что ты имеешь в виду?       Анафема пожимает плечами.       — Это он рекомендовал нам тебя.       Кроули пялится на нее с отрытым ртом, трясясь от переполнявших его противоречивых эмоций.       — Поэтому ты предложила мне роль? — Первая приличная роль, которую ему предложили напрямую за всю его карьеру, и все из-за Азирафеля?       — Да? Мы, конечно, просмотрели твои предыдущие работы и все такое, и подумали, что было бы интересно использовать вашу дружбу вне экрана. И, боже мой, как же я рада, что мы это сделали, химия между вами…       — Спасибо, — обрывает ее Кроули. — Кажется, я уже достаточно услышал.       Анафема выглядит озадаченной.       — Ты не знал?       — Конечно, знал! — рявкает он. — Мы с Азирафелем рассказываем друг другу все. — Ага, когда исчерпают все остальные способы общения, включая чтение мыслей, дымовые сигналы, многолетнее игнорирование друг друга и забывание того, о чем им изначально следовало поговорить. — А теперь я пойду посплю перед вечеринкой.       — До вечера?       — Да, увидимся. — Убейте его кто-нибудь, прежде чем он выставит себя еще большим дураком, черт возьми.       Неудивительно, что Кроули так и не смыкает глаз. Сон — наименьшая из его забот сейчас. Вместо этого он говорит Азирафелю, что у него болит голова, и ложится на кровать — ту, которую никогда не использует, но которую не забывает расстилать каждые три дня, чтобы обмануть уборщицу (которая наверняка проводит много времени, размышляя о том, что они там делают), — только чтобы уставиться в потолок и попытаться разобраться с абсолютным хаосом, бушующим внутри него.       С одной стороны, он разочарован, без сомнения. Все роли, которые ему предлагали до «Гамлета», были более-менее однообразными (типичные злодеи, которые неизменно умирают в конце, и мультипликационные животные, испытывающие проблемы с управлением гневом). А вот Логан — другой. Он отнюдь не хороший парень, но и не злодей, в нем есть глубина, даже доброта, о которой герои половины фильмографии Кроули могут только мечтать.       Так что да. Он был рад, что его специально выбрали на эту роль. Он думал, что это своего рода поворотный момент, неопровержимое доказательство того, что индустрия начинает воспринимать его как серьезного актера, что бы это ни значило. Только теперь он понимает, что все сводится к тому, что Азирафель оказал ему услугу или что-то в этом роде.       С другой стороны… тот факт, что ангел за спиной Кроули утроил так, чтобы они работали вместе, вызывает у него трепет. Это заставляет его чувствовать тепло и отвратительное покалывание внутри, особенно после пяти лет, в течение которых они не разговаривали друг с другом, потому что Азирафель не хотел, чтобы его брат знал, что они друзья.       И да, конечно, возможно, он просто пытался помочь, потому что Кроули первые месяцы после возвращения в Великобританию проклинал свою неспособность найти стабильную работу, кроме озвучки (что само по себе неплохо — одному Кому-нибудь известно, что большинство анимационных персонажей, которых он играл, гораздо многограннее, чем половина персонажей в игровом кино, — но в жизни актера должно быть что-то большее, чем метросексуальные злодеи в строгих костюмах и говорящие кошки с еще большими проблемами с гневом).       Так что, кто знает. Может быть, это был способ Азирафеля бросить ему кость. Фу, хуже и не скажешь.       Он утыкается лицом в подушку (она даже не пахнет Азирафелем, какой позор) и кричит в нее, пока у него не начинает болеть горло.       Несколько часов спустя он с трудом вылезает из постели и готовится к вечеринке по случаю окончания съемок, надев самый распутный черный пиджак из всех, что у него есть, без рубашки под ним. Несмотря на солнечные очки и необычно обнаженное тело, Азирафель сразу чувствует его беспокойство и вместо того, чтобы прямо спросить, в чем дело (точнее: «Что случилось, дорогой мальчик?»), заполняет тишину пустой болтовней. К ее чести, водитель, присланная, чтобы отвезти их на мероприятие, мастерски притворяется, что интересуется искусством переплетения книг, хотя нельзя не заметить вздох облегчения, вырывающийся из ее уст, когда Кроули закрывает за ними дверь машины.       Он ее не винит. Не все настолько патологически влюблены в голос Азирафеля, чтобы слушать его рассказы о чем угодно часами, не уставая (хотя это не значит, что он обращает внимание на слова — даже Кроули не настолько мазохист).       — Какая приятная юная леди, — восторженно восклицает Азирафель, входя в паб, арендованный для вечеринки постановщиками — тот самый, где всего полтора года назад Кроули сказал ему, что дебютирует на сцене в «Гамлете», и ангел чуть не получил сердечный приступ.       Кроули ворчит в ответ, пытаясь отключить свой разум, чтобы предотвратить какое-либо судьбоносное откровение. К счастью, Азирафеля перехватывает парень, играющий молодого Деклана, так что Кроули может спокойно дойти до бара и заказать двойной виски, который должен помочь ему отключить мозги.       Ему это удается… всего на пару секунд.       Все это бессмысленно, и это место — просто кошмар! Как он может игнорировать то, как далеко они с Азирафелем продвинулись с тех пор, как были здесь в последний раз? Или насколько большими, пугающими и неизвестными стали его чувства к нему, как только он перестал удерживать их в тесном уголке своего сердца, где раньше обитали все его невысказанные желания?       Годами Кроули активно убеждал себя, что ему достаточно видеться с Азирафелем лишь раз в десять, в лучшем случае, пятнадцать месяцев. И вот в чем дело: вернувшись в Лондон, он смирился с тем, что уже никогда не сможет вернуться к прежнему, довольствоваться крохами, зная, что может получить весь торт, и, возможно, даже его съесть. И это было нормально — у него была только одна причина вернуться (к черту проклятую печеную фасоль!), так что им оставалось лишь наслаждаться обществом друг друга.       Но после «Оливье» ситуация еще больше обострилась: они привыкли чаще ночевать друг у друга и двигались к… к тому, о чем Кроули почти ничего не знает. К тому, в чем он, несомненно, потерпит неудачу.       А теперь? Они только что пережили три месяца совместного проживания. Совместной жизни. Сна в одной постели — которая не принадлежала ни Кроули, ни Азирафелю, а им обоим. Нахождения в личном пространстве друг друга в любое время суток, как на работе, так и дома.       Неужели он действительно должен вернуться в свою квартиру в Мейфэре, как будто в его жизни ничего кардинально не изменилось?       Паника медленно оседает в его животе, как свинцовый шар.       Нет, ему надо что-то с этим сделать. И быстро. Превратить временную ситуацию в более постоянную.       Азирафель находит его час спустя у бильярдных столов, где Кроули пытается убедить Мюриэль дать спин-оффу Деклана и Логана второй сезон.       — Боюсь, это невозможно, — пытаются возразить Мюриэль. На их лице появляется нерешительная улыбка, словно они пытаются понять, говорит ли Кроули всерьез или просто подшучивает. — Они нужны нам в «На острие бритвы».       — А как насчет спин-оффа к спин-оффу? — настаивает Кроули. — Они могли бы, не знаю, вместе реставрировать дома. Или ходить по антикварным магазинам! Держу пари, Деклан был бы в восторге. — Он внутренне морщится от собственных предложений, потому что говорит совсем не об их персонажах…       — Что все это значит? — Азирафель вмешивается с легкой улыбкой и бокалом красного вина в руке.       Мюриэль, похоже, рады его видеть.       — О, кажется, Кроули просто шутил о том, что Логан с Декланом занимаются недвижимостью. — Они неловко смеются. — Представляешь? Как нелепо!       Кроули скрежещет зубами и невнятно бормочет:       — Я не шутил.       — Ты в порядке, дорогой? — спрашивает Азирафель, в его глазах явно читается беспокойство.       — Конечно, в порядке. Почему бы мне не быть в порядке? Лучший вечер в моей жизни.       Последний, который он проведет, живя с Азирафелем, на которого Кроули типа злится за то, что тот разрушил его мечты о том, чтобы когда-либо считаться «серьезным» актером, которому предлагают содержательные, достойные наград роли. А поскольку Азирафель просто жаден и, по-видимому, хочет сыграть все главные роли в жизни Кроули, ангел — также любовь всей его жизни, и что станет с ними, если они больше не будут вместе?       Что, если спин-офф окончательно утвердит Азирафеля в качестве потенциального главного героя (каким он и должен был быть с самого начала), и он влюбится в своего следующего партнера по съемкам прямо во время съемок интимной сцены? Что, если он бросит Кроули? Возможно ли это вообще, учитывая, что для того, чтобы тебя бросили, нужно быть частью настоящей пары? Не команды или группы из них двоих, а настоящей пары, что совершенно другое понятие, которое полностью ускользает от понимания Кроули.       Так что да. Конечно. Кроули не только не перегибает палку, но и прекрасно проводит время. Он вспотел, сердце в груди выделывает странные штуки, а виски никак не хочет задерживаться в желудке, но что поделать, верно? В худшем случае он сорвет с себя пиджак и использует соски как оружие массового отвлечения (судя по всему, это всегда срабатывает — по крайней мере, на нем, но, возможно, это прерогатива сосков Азирафеля, а не его. Черт. Что ж, ему предстоит это выяснить).       — Ты уверен? — допытывается Азирафель, недоуменно хмуря брови. — Ты что-то бледный, милый.       Это как получать поцелуй и пощечину одновременно.       — Нгк, не называй меня милым прилюдно! — жалуется Кроули.       — Знаешь, дорогой, ты так и не дал мне ни одной веской причины, почему мне не следует этого делать.       — Потому что! — «Потому что я настолько на взводе, что сейчас расплачусь».       Азирафель прищуривается, явно разрываясь между беспокойством и раздражением.       — Не хочешь подышать свежим воздухом?       — Неа.       Он хочет сделать их отношения максимально четко определенными и найти гениальный ненавязчивый способ вклиниться в повседневную жизнь Азирафеля и не покидать ее, независимо от того, работают они вместе или нет. Звучит сложно — потому что так и есть, спасибо большое, это действительно сложная задача, с которой большинству людей не приходится сталкиваться в жизни, но Кроули умен и найдет решение.       Он знает, что найдет, ему просто нужно успокоиться, чтобы разработать надежный план, но порхающий вокруг него, словно наседка, Азирафель совсем не помогает. Нет, Кроули уже чувствует, как целая куча слов застревает у него в горле, и если он не отойдет сейчас от ангела, то просто выпалит их все разом и все испортит.       Поэтому он проводит остаток вечеринки, избегая Азирафеля, что приводит к тому, что он прячется в туалетах и ​​целые полчаса просматривает ленту TikTok, пока к нему не подходит гример Жюстин и не спрашивает, не болит ли у него живот. Фраза и ее раздраженный вид подсказывают ему, кто именно послал ее проверить его (интересно было бы узнать, сколько преступлений против французского языка при этом совершил Азирафель).       — Мне что, нельзя уединиться для размышлений? — как всегда раздраженно ворчит он, выходя из туалета, чтобы вернуться к празднованию.       Неважно, что праздновать здесь нечего. Его дружба с Азирафелем на грани краха, и никого — даже самого Азирафеля — это, похоже, не волнует. Никого, кроме Кроули, который ни о чем другом думать не может. Неудивительно, что он чувствует, будто на его (очень стильных, но слегка костлявых) плечах лежит вся тяжесть мира.       Несмотря на катастрофическую неосведомленность о надвигающемся кризисе, Азирафель больше не выпускает Кроули из виду, даже беря его за руку и таская за собой, чтобы завязать разговор с остальными присутствующими. «Гадость». То есть это не так уж и ужасно — выступать единым фронтом и показывать людям, что они как-то связаны друг с другом, — в конце концов, они все еще остаются группой из них двоих, — особенно когда сталкиваются с этим художником-постановщиком с нелепыми усами и еще более нелепой страстью к коврам (и к Азирафелю, но это уже совсем не нелепо).       Любитель ковров, строящий ангелу глазки, открывает целый ряд более-менее новых проблем. Для начала, кто знает, сколько людей уже пробовали подкатить к Азирафелю? Кто знает, сколько еще попробуют? Одна только мысль об этом вызывает у Кроули спазмы в желудке, и проблема с потоотделением обостряется в геометрической прогрессии, что весьма примечательно, учитывая, что на нем даже нет рубашки. А теперь, вдобавок ко всем остальным проблемам, ему еще приходится постоянно поправлять очки на потном носу, чтобы они не сползли сами собой.       И вот так он снова начинает паниковать из-за того, что Азирафель влюбится в своего следующего партнера по съемкам. «Гребаный господи боже ты мой!». Достаточно больно представлять его похотливое поведение с его бывшими бойфрендами и то, что он делал те же невероятные вещи, что и с Кроули, с кем-то еще, позволяя им трахать себя таким образом, что Кроули кажется, будто это им овладевают, а не наоборот. Да, достаточно больно представлять это и без размышлений о будущих бойфрендах.       Ничего другого не остается — он никогда не отпустит руку Азирафеля. Все просто. Нельзя ходить на свидания, если за тебя цепляется еще один взрослый мужчина… То есть, наверное, можно, но это было бы чертовски неловко. Или, по крайней мере, не идеально. О таком снимают странные документальные фильмы.       Азирафель, должно быть, замечает, что с ним что-то серьезно не так, потому что после еще одного часа напряженного, неловкого общения он прощается с остальными (к этому моменту Кроули практически не разговаривает, если не считать редких всплесков согласных тут и там) и вызывает такси обратно в коттедж.       Тишина в машине дает Кроули минутную передышку, замедляя его тревожное скатывание в неопределенную панику, что, в свою очередь, позволяет ему слегка ослабить хватку на руке Азирафеля. Если ангел попытается сбежать, он просто бросится на дверь или что-нибудь в этом роде.       Поездка длится достаточно долго, чтобы Кроули смог восстановить дыхание, и когда они прибывают в коттедж, он уверен, что ему удалось обмануть Азирафеля, заставив его поверить, что у него все под контролем.       Поэтому для него становится настоящим шоком, когда в тот момент, когда дверь за ними захлопывается и они снимают обувь в коридоре, Азирафель поворачивается к нему и просто выпаливает:       — Ради всего святого, ты скажешь наконец, что с тобой такое?       Застигнутый врасплох, Кроули в состоянии лишь издать ужасный хриплый смешок, который, как он надеется, ангел тут же забудет.       — Со мной все в порядке.       Азирафель, который с каждой секундой выглядит все более измотанным, не трудится скрывать накопившееся раздражение.       — Ох, в самом деле! Ты весь день странно себя ведешь!       Судорожно пытаясь придумать ответ, Кроули выдавливает из себя лишь красноречивое:       — Неа.       Глаза ангела расширяются до невероятных размеров, в их серо-голубой глубине мерцает опасная искорка.       — Неа?       Может, стоит попробовать быть вежливым?       — Нет… спасибо?       Приличия не приносят желаемого эффекта, по крайней мере, судя по тому, как Азирафель топает ногой в носке. Если бы Кроули не был на грани полного срыва, то даже нашел бы это милым. Невозможно поверить, что это тот самый мужчина, который может превратить его в дрожащий, пульсирующий комок желания…       — Боже правый, Кроули!       — Не бог, насколько я знаю, — цедит он сквозь зубы, потому что, видимо, никак не может перестать нести всякую чушь, и в желудке снова возникает то трепещущее ощущение, и есть большая вероятность, что его стошнит на Азирафеля, что совсем не соответствует представлениям Кроули о сближении. Разве что рвота на кого-то — это способ заявить о своих правах, чтобы никто другой не смог ими завладеть, в таком случае… нет, это просто смешно.       Азирафель, похоже, согласен с этим, потому что полностью игнорирует его слова.       — Я знаю, что у тебя что-то на уме.       — У меня ничего нет на уме.  — Ничего, кроме полного бардака.       Ангел поджимает губы.       — Ладно, — наконец сдается он. — Тогда сними очки.       Опять этот старый трюк? Кроули дважды на него не попадется!       — Нет.       (А может, и попадется? Гр-р, еще рано говорить). (Вовсе нет).       — Видишь? — раздраженно восклицает Азирафель. — У тебя и вправду что-то на уме.       Чувствуя себя загнанным в угол, Кроули делает то, что у него получается лучше всего: переходит в наступление.       — Может, это твоя совесть говорит, — парирует он, несмотря на легкую дрожь в голосе. — Не думал об этом?       Азирафель качает головой.       — О чем ты говоришь?       — Анафема мне сказала.       — Что сказала?       — Что ты попросил их предложить мне роль, потому что тебе было меня жаль. — «Типа того».       Ангел пялится на него с открытым ртом.       — Она точно ничего такого тебе не говорила. — Он выглядит достаточно расстроенным, но на его щеках горит красноречивый румянец, от которого сердце Кроули начинает учащенно биться. О, он определенно напал на след.       — Ну, сказала. — «В основном». Это самое близкое к тому, чтобы одержать верх в разговоре с самого утра, поэтому Кроули, конечно же, хватается за этот шанс обеими руками и не отпускает. — Ты отрицаешь, что просил продюсеров нанять меня?       — Я не просил их нанимать тебя.       — Значит, ты это отрицаешь, — настаивает Кроули, надеясь как-то поймать его в ловушку.       Азирафель вздыхает и теребит манжеты рубашки.       — Им нужен был актер на роль Логана, и да, я, возможно, упомянул твое имя.       — Потому что тебе было меня жаль, — настаивает он.       — Потому что я хотел работать с тобой, глупый ты человек! — кричит ангел, заметно раздраженный.       О нет, ему это не сойдет с рук, Кроули не позволит.       — Тогда почему ты мне не сказал?       — Ну, я… я… я просто подумал… — Азирафель поджимает губы, делает глубокий вдох и пытается снова, на этот раз спокойнее. — Когда ты сказал мне, что с тобой связались по поводу роли, ты выглядел таким гордым собой, что я не хотел портить твой триумф.       — Лжец.       Ангел фыркает и начинает снимать пиджак. Это всего лишь способ занять его дрожащие руки, но все равно пагубно влияет на способность Кроули сосредоточиться на разговоре.       — Ну, ладно, — признается Азирафель, и его щеки с каждой секундой становятся все розовее. — Это не ложь, но и не вся правда.       Кроули угрюмо следует за ним в спальню, где, словно ястреб, наблюдает за Азирафелем, пока тот с величайшей осторожностью вешает пиджак в шкаф.       — Очевидно.       Ангел бросает на него укоризненный взгляд через плечо и снова начинает возиться с пиджаком, что совершенно бессмысленно, ведь весь завтрашний день они проведут, собираясь обратно в Лондон. Как бы он ни был на взводе, Кроули позволяет Азирафелю суетиться сколько его душе угодно, пользуясь затишьем в их, э-э, споре, чтобы сосредоточиться на разговоре. Конечно, было бы неплохо понять, о чем разговор, но, ну…       Плечи Азирафеля быстро поднимаются и опускаются от тяжелого дыхания, которому Кроули подражает лишь для того, чтобы успокоиться. Когда ангел оборачивается, он выглядит одновременно встревоженным и решительным. Он одергивает жилет и поднимает подбородок.       — Я… я боялся, что ты отреагируешь так же, как когда бросил мне в лицо ту историю с Трэйси, — наконец признается он, и живот Кроули ухает куда-то вниз. Меньше всего он ожидал, что Азирафель заговорит об их ссоре на церемонии вручения премии БАФТА. Они никогда, никогда этого не делают.       Азирафель, не отрывая от него взгляда, продолжает:       — Я сделал это не потому, что мне было тебя жаль, и не потому, что я думаю, что ты во мне нуждаешься. Я сделал это, потому что… — Его голос дрожит и затихает. Он пару раз хлопает ресницами, явно стараясь при этом не опустить голову.       Кроули чувствует, как нервная энергия ангела проникает и ему под кожу, отнюдь не помогая остановить медленно нарастающую волну эмоций в груди.       Азирафель готовится сделать какое-то грандиозное заявление. Он готовится привлечь внимание к тому, что они оба старательно игнорировали месяцами. Кроули нутром это чувствует и вовсе не уверен, что сам готов к этому откровению.       Нет, он чувствует себя бомбой замедленного действия, готовой взорваться и все испортить. Как будто то, что собирается сказать Азирафель, не позволит ему больше притворяться, что то, чем они тут занимались последние месяцы, не монументально или, по крайней мере, не заслуживают упоминания вслух. Они ходят с самыми драгоценными камнями, небрежно рассованными по карманам, и делают вид, что это не так, потому что: во-первых, они — актеры и привыкли притворяться; а во-вторых, если не признаешь их существование, то, черт возьми, и не потеряешь, верно? И Кроули знает, что он бы потерял — это как навязчивая проверка наличия паспорта, когда ему нужно лететь на самолете — все знают, что именно так паспорт и теряется!       «Черт».       Итак, Кроули ждет, затаив дыхание, пока Азирафель пытается справиться с нервозностью, надеясь и страшась момента, когда он сможет с ней совладать.       Наконец ангел облизывает губы и расправляет плечи, по-видимому, принимая решение.       — Я сделал это, потому что ты… может, я тебе и не нужен, Кроули, но ты мне нужен.       А он сразу бьет по больному. «Черт».       — Нгк.       — Да, ты мне нужен, и я не хотел, чтобы мы снова виделись лишь изредка, — продолжает Азирафель как можно более будничным тоном, хотя его глаза, скользящие по лицу Кроули, выдают его нервозность. — Я хочу видеть тебя часто. Хочу видеть тебя каждый день, если смогу. И я…       Кроули, должно быть, хуже, чем он думал, потому что следующее, что он осознает, — это как умоляет его… остановиться? Не останавливаться? Он не может решить.       — ‘Зирафель, пожалуйста. — Если его запутанные чувства — бомба замедленного действия, Азирафель делает все прямо противоположное ее обезвреживанию.       — Нет, это важно. — Неизменно упрямый, ангел прочищает горло. Его щеки все еще румяные, глаза блестят, руки стиснуты в дрожащие кулаки, прижатые к бокам. — Кроули, я…       «О боже».       — Я люблю тебя.       — Чт…       — И мне кажется, я влюблен в тебя. Уже давно.       «Черт».       — И, более того, мой дорогой, ты мне нравишься. Отчаянно.       Как и ожидалось, бомба в груди Кроули взрывается, и теплые, тягучие, липкие эмоции разлетаются во все стороны (он однажды так умер в фильме, так что знает, как это грязно). Его бедный мозг замыкается и активно бастует, в то время как ошеломляющий жар, от которого кружится голова, распространяется по лицу и шее.       Это уже третий раз, когда кто-то признается ему в любви, и человек, ответственный за все из них, стоит прямо перед ним.       Только это не искреннее «Я люблю тебя», вырвавшееся в пылу момента, это как… это как три дополнительных признания в любви в одном. Даже в самых смелых мечтах Кроули не мог представить, что получит хотя бы одно признание в любви за всю свою жизнь, не говоря уже о трех, а даже если бы и получил, то никогда бы не подумал, что рискует упасть из-за этого в обморок.       Кроули настолько оскорблен своей (объективно стыдной) реакцией, что игнорирует кружащуюся голову и хватается за все, до чего может дотянуться, — за возмущение.       — Как ты, нахрен, смеешь! — рявкает он, и, не успев придумать лучшего способа справиться с ситуацией, просто бросается к двери и выбегает из спальни Азирафеля, чтобы укрыться в собственной.       Он с гневным шипением снимает солнечные очки, бросается на кровать и утыкается лицом в первую попавшуюся подушку, крича до боли в легких. «Черт возьми!»       Затем, так же быстро, как и прибежал сюда, он выскакивает из спальни и возвращается обратно в комнату Азирафеля, запыхавшийся и невероятно красный.       — Ты не можешь так говорить! — возражает Кроули как можно громче, театрально тыкая пальцем в Азирафеля.       Ангел стоит неподвижно там же, где и секунду назад, словно не в силах выбрать между раздражением и страхом, и, возможно, даже крошечным проблеском веселья. Он открывает рот и уже собирается что-то сказать, когда Кроули решает, что больше не может рисковать, что Азирафелю нельзя доверять. Он подпрыгивает и зажимает ангелу рот рукой.       Глаза Азирафеля вспыхивают негодованием.       — Серьезно, Кроули? — вероятно, говорит он приглушенным ладонью голосом, и, в довершение ко всему, его дыхание щекочет кожу Кроули.       — Нельзя просто так взять и ляпнуть подобное! Не без должного предупреждения, я имею в виду… Кто так делает? Какого хрена с тобой не так? Это… Это… Нггггх. Это безумие, ясно?       Ангел, весь красный, но со стальным блеском в глазах, обхватывает запястье Кроули и, видимо, решает, что сейчас самое подходящее время напомнить ему о своей силе, без труда освободившись.       — Глупый ты демон, я планирую любить тебя вечно, так что тебе лучше смириться с этим сейчас.       Кроули снова взвизгивает. На него никогда не нападал свирепый рой разъяренных огненных муравьев, но именно так погибает один из его злодеев, и именно это чувство он пытался вызвать, снимая ту сцену (проклятье, это умирание тысячей разных смертей помогает).       — Прекрати! Ты это нарочно!       Терпение Азирафеля настолько истощено, что, наверное, уже и терпением не считается.       — Конечно, нарочно!       — Ты не можешь говорить, что любишь меня, вот так!       И да, теперь они кричат ​​друг другу в лицо.       — Почему?       — Потому что!       — Потому что ты не отвечаешь мне взаимностью?       — Конечно, я отвечаю тебе взаимностью, чертов ты идиот!       Азирафель ахает.       — Это возмутительно!       — О, так ты можешь сказать, что любишь меня, что влюблен в меня, что я тебе нравлюсь, но я не могу сказать, что отвечаю тебе взаимностью? — Какое вопиющее лицемерие!       — Нет, это не…       — Ну, слишком поздно! Я тоже тебя люблю, и я тоже в тебя влюблен, и по какой-то нелепой причине, которую я до конца не понимаю, ты мне настолько нравишься, что я лучше умру, чем проживу еще секунду без тебя! — вдруг говорит Кроули, не отрывая горящего взгляда от Азирафеля. — Вот! Теперь ты счастлив?       Черт возьми, он выболтал все слова, которые отчаянно пытался не произнести до того, как сложит их в хоть какое-то подобие порядка.       Он сказал «люблю»! Вслух!       И, черт возьми, словесный поток уже не остановить.       — И раз уж я начал, — невольно продолжает он, пытаясь не обращать внимания на шокированное выражение лица Азирафеля, — лично мне бы хотелось, или, по крайней мере, я бы предпочел, чтобы ты не влюбился в своего следующего партнера по съемкам. И я надеюсь, ты снимешься еще в тысяче постельных сцен, если это тебя порадует, и я никогда не буду запрещать тебе показывать свою задницу на камеру, потому что она великолепна, и, полагаю, запретить тебе показать ее миру было бы равносильно тому, чтобы кто-то не давал широкой публике увидеть «Давида» Микеланджело, и…       Гр-р, на чем он остановился? К чему он, нахрен, вообще ведет?       — Ах да, ты можешь делать все это, и я, черт возьми, знаю, что не могу указывать тебе, что делать, но не хочу, чтобы ты влюбился в кого-то другого, и мне бы очень хотелось быть единственным, кто тебе — как ты сказал? Ах да, отчаянно нравится. Что также заставляет вспомнить, что я тоже хочу видеть тебя каждый день — не для того, чтобы контролировать тебя или что-то в этом роде, но… не знаю, ладно? Я хочу ложиться с тобой в постель, как для перепихона, так и для сна, не обязательно одновременно — если только тебе это не нравится, и, вероятно, нравится, ведь ты, похоже, ненасытный извращенец, — и просыпаться с тобой, завтракать с тобой, работать с тобой и показывать миру, как мне повезло, что ты мой лучший друг, без всей этой дурацкой секретности!       — О, Кроули, — выдыхает Азирафель, глаза его блестят от слез, нижняя губа дрожит. — Иди сюда, дорогой.       Прежде чем Кроули успевает хоть пальцем пошевелить и возразить, ангел притягивает его к себе за руку, которую тот все еще держит, и заключает в теплые объятия, которые, не без пыхтения и сопения со стороны Кроули, чудесным образом вселяют в него спокойствие, пока его напряженные мышцы наконец не расслабляются, позволяя ему сделать первый полноценный вдох, как будто тянущийся часами.       Чувствуя себя сдувшимся шариком, Кроули продолжает бормотать раздраженную чушь, медленно обнимая Азирафеля за шею и перенося на него почти весь свой вес. Ангел одновременно мягкий и крепкий — самое безопасное место, где Кроули посчастливилось оказаться, поэтому он закрывает глаза и прячет лицо в изгибе шеи Азирафеля, вдыхая уже знакомый запах, тогда как его дрожащие пальцы начинают теребить галстук-бабочку.       — Ничего не говори, — бормочет Кроули, теряя весь свой запал. — Я знаю, что решения нет, разве только мы останемся здесь навсегда.       Азирафель обнимает его еще крепче.       — О, мой дорогой. — Его голос не громче теплого шепота в волосах Кроули. — Хорошо бы знать, о чем ты вообще говоришь.       Кроули внезапно чувствует сильную усталость. Эти выражения эмоций — занятие не для слабых.       — Ну, у тебя есть квартира. И у меня есть квартира. Но это не одна и та же квартира, понимаешь? — Простая математика, на самом деле.       — Поправь меня, если я ошибаюсь, но никто не мешает нам жить в одной квартире или даже купить новую. Вместе.       Кроули поднимает голову, чтобы как следует рассмотреть Азирафеля, и от этого зрелища он лишается дара речи, дыхание перехватывает. Ангел такой прекрасный, неземной и совершенный. С румянцем на щеках и блестящими от слез глазами он выглядит взъерошенным и развратным, как в постели после того, как Кроули с ним закончит.       — И-и оставить твою квартиру? — хрипло говорит он, совершенно отвлеченный этой мыслью.       — Да.       Видите? Вот так он понимает, что Азирафель недостаточно серьезно к этому относится. Его квартира — часть его. Будь он Барби, она была бы Тесной Квартирой, Выглядящей Как Антикварный Книжный Магазин Барби, и они бы продавались в одной чертовой упаковке. А все знают, что Барби невозможно отделить от ее аксессуаров.       — Ты не можешь оставить свою квартиру, ангел. Ты же ее любишь, — каким-то образом находит в себе силы возразить Кроули, хотя Азирафель, похоже, не слишком обеспокоен его неопровержимой логикой.       Нет, ангел улыбается своей самой милой улыбкой и просто говорит:       — Я люблю тебя больше.       Кроули падает вперед и прячет лицо в изгибе шеи Азирафеля с весьма красноречивым «Нггггггк».       — О, это что-то новенькое, — радостно говорит Азирафель, принимаясь успокаивающе поглаживать Кроули по спине.       — Перестань. Я пытаюсь быть серьезным, — хнычет он.        — Я совершенно серьезен. Мы можем быть вместе. В новой квартире, если пожелаешь. И хотя я не стану обещать тебе, что никогда не порадую мир видом своего голого зада, могу с уверенностью сказать, что никогда не влюблюсь ни в кого другого. Это ты, Кроули, и всегда был ты. Ты любовь всей моей жизни, уже давно.       Кроули издает еще один хриплый звук протеста (или восторга? Кто знает к этому моменту), и прижимается лицом к шее Азирафеля.       — Гхххх. Ты просто мелкий говнюк.       — Знаю, дорогой. Но лучше сказать это сейчас, чтобы покончить со всеми неприятностями и избежать всех нынешних и будущих недоразумений.       — Точно. — Что ж, Азирафель не ошибается («к сожалению»), у них действительно худшая репутация, какую только можно вообразить, когда дело касается откровенного общения.       После нескольких секунд скрежета зубов и невнятного бормотания Кроули осмеливается снова поднять голову, что сейчас не так-то просто, учитывая, что он чувствует себя растаявшим комком… чего-то (и да, его однажды расплавили насмерть. В буквальном смысле). Но у него есть еще один вопрос, и ему нужно увидеть лицо Азирафеля, чтобы убедиться, что он не упустит ничего важного, когда тот ответит.       — Вот ты где, — говорит Азирафель с лучезарной улыбкой сквозь слезы, от которой Кроули хочется плакать.       — Неа, н-не начинай.       — И думать не смел.       Кроули невольно проводит рукой по лицу ангела, лаская его правую щеку и ухо, а потом зарывается пальцами в пушистые локоны. Затем он делает глубокий вдох и спрашивает:       — А как же твой диван? (Ладно! Не главный вопрос, но все равно довольно важный).       — Что насчет него? — переспрашивает Азирафель, и в его глазах загорается до глупости умилительная смесь растерянности и радости. И нет, Кроули был прав в ночь вручения «Оливье»: ничто не сравнится с подобным взглядом Азирафеля, направленным на него.       — Должен остаться с нами, куда бы мы ни отправились. Это не обсуждается.       — С этим я справлюсь.       — Тогда мы пара? — (Да, да, хорошо — вот это главный вопрос.) — И я не имею в виду пару идиотов. — Потому что сейчас это само собой разумеется.       Улыбка Азирафеля становится еще шире, и он сияет так ярко, что Кроули почти жалеет, что снял солнечные очки.       — Если ты этого хочешь.       — А ты?       — Очень сильно.       — Тогда да. — Кроули видит это сейчас, их будущее, отражающееся в ярко-голубых глазах Азирафеля, оно размыто и неизвестно, но в то же время так прекрасно — и принадлежит ему, принадлежит им, — что он не может сдержать слез, подступающих к глазам. — Ч-черт, не могу поверить, что ты меня хочешь, — слышит он свой срывающийся голос, касаясь лба Азирафеля своим, на мгновение ошеломленный чувством облегчения. — Псих, вот ты кто.       — О, мой милый, — выдыхает Азирафель, пытаясь сдержать подступающие слезы. — Я хотел тебя с того самого момента, как увидел.       — Нет, не хотел.       — Да! — Ангел расплывается в улыбке, полной нежности и веселья. — Я даже пытался пригласить тебя на свидание.       Кроули фыркает, но не может заставить глаза перестать течь. К счастью, Азирафель тут как тут, хотя его слезы гораздо презентабельнее, чем у Кроули.       — Теперь я точно знаю, что ты издеваешься.       — Нет! — настаивает Азирафель, тихонько смеясь и вытирая влажные щеки Кроули. — Я спросил тебя, свободен ли ты тем вечером, и ты ответил «конечно», а потом ушел. Я ждал тебя у студии, но ты вышел со своими друзьями и едва взглянул на меня.       Это худшая информация, которую Кроули получал за всю свою жизнь. Честно говоря, если бы Азирафель не обнимал его так, как сейчас, и не смотрел на него так, будто он — самое дорогое, что есть во всей Вселенной, Кроули был бы занят поиском способа срочно стереть себя с лица земли. Потому что, какого хрена?       — Н-не может быть, — лепечет он сквозь новый поток слез. — Черт, ‘Зирафель, правда? Я имею в виду, спросил? — Его всегда терзало подозрение, что он упустил что-то важное той ночью, но теперь он знает это наверняка. Единственное, что удерживает его от того, чтобы выброситься из окна, — это то, что Азирафель не выглядит грустным или обиженным, и то, что они на первом этаже, так что любой драматичный жест будет напрасен и только еще больше его принизит.       — Да, но сейчас сомневаюсь, что ты меня услышал.       — Я не услышал. Я… черт. — Он едва помнит, как вышел из гримерки. — Я вернулся на съемочную площадку и снял ту сцену, не замечая ничего вокруг. Ты меня просто сразил наповал тем поцелуем.       Хорошо, что Кроули не верит в Бога, потому что, если бы он узнал, кто привел его в эту не такую ​​уж пустую раздевалку, то стал бы одним из этих сумасшедших фанатиков, возможно, основал бы культ, по сравнению с которым саентологи покажутся чертовыми дилетантами.       — Ты меня тоже сразил.       — Прости.       — Все в порядке. В конце концов, все получилось, видишь?       — Ты правда так думаешь?       — Ну, мы же здесь вместе, не так ли?       — Мда.       — Тогда все хорошо.       — Но все то время, что мы потратили впустую…       — Оно не было потрачено впустую. О, мой дорогой, никакое время, проведенное в дружбе с тобой, не может быть потрачено впустую. — Азирафель произносит это с такой уверенностью и убежденностью, что сердце Кроули пропускает несколько ударов, отчего у него ужасно кружится голова. — Кроме того, нет никакой гарантии, что мы оказались бы здесь, даже если бы пошли на свидание после того поцелуя. В конце концов, нам нужно было во многом разобраться. Вместе и по отдельности. В том, что нельзя было торопить. И хотя я не могу сказать, что не изменил бы то, что произошло во время и после вручения БАФТА, все остальное… я бы не променял ни на что на свете, Кроули.       Можно и так сказать.       — Я тоже. — Кроули всхлипывает и шмыгает носом; лицо Азирафеля так близко, что ему очень хотелось бы поглотить его целиком и никогда не отпускать. — Может, ты и прав… для разнообразия. — Вот это непредсказуемые повороты сюжета.       Азирафель фыркает.       — Бедняжка, как ты вообще справишься?       — Как-нибудь. — Он издает глубокий прерывистый вздох облегчения, который, кажется, выворачивает его наизнанку, как дырявый носок, но в хорошем смысле. Он делает вялую попытку прочистить голову, хотя мысли слишком спутаны, чтобы подчиняться. — Это как в той песне… — Песне, которую Кроули не считал их, потому что это было бы чертовски неловко. — Той, под которую мы танцевали, о трудной дороге к любви. — Может быть, на самом деле важен пункт назначения, а не то, сколько времени им потребовалось, чтобы туда добраться.       — О, я не уверен.       — Нет?       — Дорога была трудной, признаю, но я думаю… ну, дорогой, я просто знаю, что любовь была с нами все это время.       Кроули морщит нос. Ладно, он сентиментален и использует компрометирующие слова на букву «л», но у всего есть свои пределы, включая его сердце, которое снова начинает бешено, радостно биться сквозь освежающую волну негодования.       — Отвратительно.       — Знаю. — Ангел мечтательно вздыхает.       — А теперь, может, перейдем к той части, где мы затрахаем друг друга до полусмерти и забудем, что этот разговор вообще имел место?       — Если хочешь. — Азирафель оглядывает его с ног до головы. — Может, это глупый вопрос. Это ведь ты сегодня пошел на вечеринку без рубашки.       — Называешь меня распутным?       — Нет. — Он явно лжет. — А ты против?       — Неа. После сегодняшнего вечера я больше никогда не буду испытывать чувства. Так что распутный — это хорошо. — Лучше, чем плаксивый. Или жалобный. Или эмоциональный. Или сентиментальный.       — Боже упаси.       — И это обещание я намерен сдержать.       — Как скажешь.       — Да, так что тебе лучше привыкнуть.       — Ты начнешь его сдерживать после того, как перестанешь плакать, или?..       — Это просто пот.       — Из глаз?       — Ага, это такая штука, которая случается, когда глаза очень устают.       — От слез.       — От вытекания воды.       — Ты прекрасно разбираешься в том, как работает человеческий организм.       — Спасибо. Я пару лет играл нейрохирурга.       — Помню.       — А теперь ты заставишь меня заткнуться нахрен?       — О, мой дорогой. Я уж думал, ты никогда не попросишь.