Там, где плачет павлин

По приказу бейлербея Малкочоглу Мустафу-пашу схватили прямо у входа в диван. Два янычара подхватили его под руки, не давая опомниться. Он пытался вырваться, но цепкие руки вцепились в плечи, словно стальные клещи. — Отпустите меня! — крикнул он, оглядываясь в растерянности. — Что вы делаете! Я паша Османской империи! Его голос гулко разнёсся по мраморным коридорам, отражаясь от стен и тая вдалеке. Слуги, услышав шум, поспешно расступались, боясь встретиться с ним взглядом. — Приказ бейлербея Малкочоглу, — сухо произнёс старший янычар. — Вам надлежит ответить на несколько вопросов. Мустафа вырвал руку, гневно посмотрел на солдата. — По какому праву? Что это за безумие? — По праву справедливости, паша, — холодно ответил тот, и стражники потащили его дальше. Двери темницы с глухим стоном захлопнулись. Запах сырости и железа ударил в лицо. Мустафа-паша, тяжело дыша, оглядел тёмную камеру. Влажные стены, единственная свеча в углу, цепи, тихо звенящие от сквозняка. Он опустился на скамью, сжал кулаки. — Малкочоглу… — прошептал он с яростью. — Он не имеет права! Но где-то в глубине души зародилось сомнение: за что? почему именно я? Прошло несколько часов. Холод каменных стен проникал в кости, свеча почти догорела. Мустафа-паша сидел, опустив голову, когда за дверью раздались тяжёлые шаги. Замок скрипнул. Дверь отворилась, и в проёме появился Малкочоглу. Его силуэт, высокий и неподвижный, словно заполнил собой всю комнату. Мустафа поднялся. — Бейлербей… наконец-то. Вы можете объяснить, что это значит? Малкочоглу медленно подошёл ближе, не спуская с него глаз. — Это значит, паша, что во дворце пролилась кровь. И кто-то из вас дал на это приказ. Мустафа вспыхнул. — Вы думаете, это был я?! Безумие! — А ты скажи, — тихо, но твёрдо произнёс Малкочоглу, — где ты был в ночь, когда умерла служанка Хаджер? — В своих покоях! Клянусь Аллахом! Я не покидал их! Малкочоглу сделал ещё шаг. Теперь между ними оставалось всего несколько локтей. — Тогда наверняка ты знаешь кто оставил перстень у её тела. Мустафа нахмурился, растерянность скользнула по лицу. — Перстень? — он замер, будто вспомнил что-то. — Вы нашли что-то? — Найдём и тех, кто его там обронил, — холодно ответил бей. — Если ты не виновен, молись, чтобы это выяснилось быстро. Мустафа тяжело выдохнул, опустился обратно на скамью. Малкочоглу стоял посреди камеры, не сводя взгляда с паши. Воздух был густой, тяжёлый. Свеча едва трепетала. Мустафа усмехнулся, откинувшись на холодную стену. — Что ж, бейлербей… — произнёс он с тенью насмешки, — не ожидал, что доживу до того дня, когда ты сам придёшь допросить своих союзников. Малкочоглу нахмурился. — Я пришёл не ради союзов, а ради истины. Мустафа тихо рассмеялся. — Истина, говоришь? Во дворце, где даже стены шепчут ложь? Он поднял глаза, и в них мелькнул блеск злости. — Скажи, бейлербей, когда в следующий раз кто-то попытается тебя отравить, ты тоже бросишь подозрение на всех подряд? Или только на тех, кто мешает тебе быть ближе к Повелителю? Малкочоглу шагнул ближе, и голос его стал низким, угрожающим. — Осторожней, паша. Не испытывай моё терпение. Мустафа склонил голову набок, всё с той же усмешкой. — Я лишь говорю то, о чём другие шепчут за спиной. Думаешь, я один знаю, что не всем по нраву твоя близость к трону? Малкочоглу молчал. Только мышцы на его челюсти напряглись. Несколько мгновений они смотрели друг на друга — два хищника, готовых броситься в бой. — Ты ошибаешься, Мустафа, — тихо сказал бей наконец. — Я не ищу власти. Я ищу справедливости. Мустафа усмехнулся вновь, холодно, почти презрительно. — Тогда желаю тебе удачи, бейлербей. В этом дворце справедливость умирает раньше всех. Малкочоглу прищурился, в его голосе послышалась ледяная насмешка. — Значит, по-хорошему говорить ты не хочешь, паша? Мустафа поднял глаза, всё с той же ехидной усмешкой. — А ты, бейлербей, разве стал тем, кто добивается правды кулаками? Малкочоглу усмехнулся. — Я добиваюсь её так, как этого требует время. Он медленно обошёл пашу, шаги его гулко отдавались по каменному полу. — Я ведь знаю, — произнёс он низко, почти шёпотом, — что ты в курсе всех этих дел. И в курсе, что приказ отдал твой товарищ. Мустафа попытался сохранить спокойствие, но взгляд его на миг дрогнул. Малкочоглу остановился прямо перед ним. — Что ж, — тихо продолжил бей, глядя прямо в глаза, — тогда скажи мне… что сломать тебе первым? Пальцы рук? Или ноги? Тишина повисла, будто сам воздух застыл. Мустафа побледнел, но быстро нашёл в себе силы усмехнуться. — Ты не посмеешь. Повелитель не одобрит. Малкочоглу наклонился ближе, его голос стал почти шепотом, но в нём звенела сталь: — Повелитель одобрит правду. А я добьюсь её любой ценой. Он отпрянул, бросив короткий взгляд стражникам у двери. — Оставьте нас. Когда двери закрылись, в темнице остались только двое. Мустафа впервые отвёл глаза. Малкочоглу стоял молча, как грозовая туча перед ударом молнии. Малкочоглу резко схватил его за руку, сжал так, что суставы хрустнули. — Думаешь, я шучу, Мустафа? — голос его стал низким, угрожающе ровным. — Я видел, как ты отводишь глаза, когда слышишь имя Хаджер. Видел, как нервничаешь. Мустафа дёрнулся, но хватка бея была железной. — Отпусти… — процедил он сквозь зубы. — Говори, — Малкочоглу склонился ближе, в его глазах блеснула сталь, — или я сломаю тебе кость. Мустафа попытался вырваться, но тщетно. — Я не… я не знаю ничего! Клянусь! Малкочоглу усилил нажим. Хрустнуло. Мустафа сдавленно вскрикнул. — Врёшь, — тихо произнёс бей. — И врёшь плохо. Его рука легла на горло Мустафы, сжимая всё крепче, пока тот не захрипел. — Лучше говори, паша, — произнёс Малкочоглу глухо, голосом, в котором не осталось ни капли терпения. Мустафа захлебнулся воздухом, пытаясь вырваться, но хватка бейлербея была словно из камня. — Я… не… знаю… — выдавил он сквозь судорожное дыхание. Малкочоглу наклонился ближе, глаза полыхнули сталью. — Лжёшь. Ты знал, что яд был приготовлен заранее. Кто подослал служанку? Кто дал ей поднос? Мустафа лишь покачал головой, на губах мелькнула слабая, вызывающая усмешка. — Даже если бы знал, тебе бы я не сказал. В ту же секунду Малкочоглу сжал сильнее. Ровно настолько, чтобы Мустафа ощутил приближение смерти. Тот побледнел, и на лбу выступил холодный пот. — Аллах свидетель, — прошипел бей, — я не трону невиновного, но ты, Мустафа паша, играешь с огнём. Малкочоглу сильнее сжал горло паши, и тот, захрипев, забился, пытаясь вырваться. — Говори! — рявкнул бейлербей, — или клянусь, я оставлю тебя без дыхания, как ту, кого ты подослал! Мустафа выкатил глаза, хватая воздух. — Хорошо! Хорошо! — прохрипел он, отчаянно стуча ладонью по его запястью. — Это… это не я! Это приказ Касыма! Малкочоглу замер, пальцы всё ещё сжимали шею паши. — Касым? — произнёс он хрипло, убеждаясь догадкам Ибрагима. — Он сказал… сказал, что нужно убрать тебя, пока ты не стал слишком близок к Султану, — выдохнул Мустафа. — Я… я лишь был в курсе его дел… Бали медленно разжал руку. Мустафа рухнул на каменный пол, задыхаясь, судорожно втягивая воздух. Малкочоглу стоял над ним, тяжело дыша. — Значит, шакал решил укусить в спину, — произнёс он глухо. — Пусть же сам попробует вкус своего яда. Он отвернулся, и, не оглянувшись, приказал стражам: — Оставить его здесь. Утром пусть Повелитель лично услышит каждое его слово. Когда дверь за ним захлопнулась, коридор вновь погрузился в тьму. Но в сердце Малкочоглу уже горел огонь.

***

Рынок гудел, люди толпились у прилавков, спорили, торговались. Воздух пах хлебом и жареным мясом. Малкочоглу и Матракчи сидели у чайханы, наблюдая за этой сутолокой. — А я думал, ты ещё в покоях валяешься, — усмехнулся Матракчи, помешивая чай. — После такого-то яда. — Валяться — не по мне, — ответил Малкочоглу, скользнув взглядом по толпе. — Лучше сидеть здесь, чем дышать духотой дворца. Матракчи хмыкнул. — Вон там, видишь? — кивнул он на торговца, спорящего с женщиной. — Третий день подряд одно и то же. А я всё думаю: вот бы мне их заботы. Малкочоглу усмехнулся. — Нам такие не достанутся. Мы не для покоя рождены. — Не для покоя, говоришь… — Матракчи отпил из чашки. — Тогда зачем ты всё ещё ходишь по рынкам, а не ищешь Касыма? Бей поднял взгляд на него. — Потому что иногда надо подождать. Пусть думают, что я забыл. Матракчи хмыкнул. — А если сбежит? — Не сбежит, — коротко ответил бей. Над их головами пропели чайки, и в шуме рынка их смех прозвучал как напоминание. Пока внизу кипит жизнь, наверху зреет буря. Бали прищурился, глядя на толпу. Его взгляд остановился на девушке в фиолетовой накидке. Она шла неторопливо, держа корзину с фруктами. Лицо её скрывала лёгкая вуаль, но даже сквозь неё виднелись мягкие черты и походка, в которой было что-то особенное, как тихая гордость. Бей чуть нахмурился, будто сам не понял, почему не может отвести взгляд. — Чего ты такой грустный, Матракчи? — спросил он, не сводя глаз с девушки. Матракчи фыркнул, откинувшись на подушку. — Это я грустный? Да ты, бей, с тех пор как вернулся во дворец, будто тень сам на себя бросаешь. Малкочоглу усмехнулся. — Не тень. Просто, может, глаза устали от лжи вокруг. — Или от красоты, — хмыкнул Матракчи, замечая, куда тот смотрит. — Вижу, заметил кого-то. Малкочоглу не ответил, лишь чуть приподнял уголок губ. — Может быть. Вдруг мужчина заметил, что к девушке в фиолетовой накидке подошёл янычар. Тот что-то сказал ей, грубо схватив за локоть. Девушка дёрнулась, пытаясь вырваться, но мужчина лишь сильнее сжал её руку. — Эй! — резко произнёс он, вставая. Его голос прозвучал так, что даже торговцы вокруг на мгновение притихли. Матракчи поднял бровь. — Только не говори, что ты сейчас полезешь в самую гущу рынка! — А ты как думаешь? — коротко бросил Малкочоглу и уже шагал сквозь толпу. Он подошёл почти вплотную. — Отпусти, — сказал он спокойно, но так, что в голосе не было ни капли сомнения, кто здесь хозяин положения. Янычар обернулся, нахмурившись, и только потом узнал того, кто стоял перед ним. Лицо его сразу побледнело. В следующее мгновение он схватил мужчину за шиворот и резко дёрнул назад. — Я Малкочоглу Бали Бей, — произнёс он глухо, но так, что рынок будто замер. В глазах бея сверкнул холодный огонь. — И если ещё хоть раз коснёшься женщины без её слова — я вырву тебе руку, понял? Янычар побледнел, едва глядя ему в лицо. — П… простите, бей… я не знал, — пробормотал он, отводя взгляд. Малкочоглу отпустил его, оттолкнув в сторону. — Убирайся. Тот бросился прочь, спотыкаясь, не оглядываясь ни разу. Бей обернулся к девушке. Она стояла молча, глядя на него широко раскрытыми глазами. Он сделал шаг к ней. — Всё в порядке? — спросил он спокойно, протягивая руку. Она подняла глаза. В её взгляде вспыхнула злость, боль и гордость. — Тебе какая разница — в порядке или нет? — выпалила она. — Сначала один, а потом другой… Горите вы все в аду! Малкочоглу замер, рука осталась в воздухе. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Он с холодным спокойствием, она с отчаянным гневом. Вокруг снова зашумел рынок. Кто-то звал торговцев, кто-то смеялась, будто ничего не произошло. А они стояли посреди всей этой суеты, словно время остановилось. Бей опустил руку. — Я не хотел обидеть, — тихо произнёс он. Девушка отвернулась, поправила накидку и быстро пошла прочь. Он не стал её останавливать, только провожал взглядом, пока она не исчезла в толпе. Матракчи подошёл, качая головой. — Вот так всегда, бей. Хотел помочь — а получил проклятье. Малкочоглу слегка усмехнулся. — Лучше проклятье от честной души, чем благодарность от лживой. Малкочоглу ещё долго стоял посреди рынка, не замечая ни людской суеты, ни гомона. Всё, что оставалось в его памяти — это её глаза. Гневные, но живые. В них было что-то такое, чего он не видел давно правда. Он сделал шаг, потом другой, будто хотел догнать, но остановился. Что сказать? Что сам не знает, почему не может выкинуть её из мыслей? Что впервые за долгие годы почувствовал не долг, не честь, а сердце? Малкочоглу выдохнул и провёл рукой по лицу. — Безумие, — тихо произнёс он сам себе. Матракчи смотрел на него с лёгкой усмешкой. Его взгляд снова скользнул туда, где она стояла минуту назад. — Мне кажется я влип, Матракчи. Он молча пошёл к коню, не говоря больше ни слова. Но в груди у него впервые за долгое время билось что-то иное — не гнев, не решимость. Любовь. Та самая, от которой не спасают ни меч, ни звание, ни имя.