Там, где плачет павлин

Спустя несколько дней Мустафа и Касым паша предстал перед Повелителем на Совете Дивана. Лицо Мустафы было бледно, губы пересохли. Он почти не спал с тех пор, как Малкочоглу вышел из темницы. Сулейман сидел на возвышении, в тишине. За его спиной легонько шумели занавесы. Тишина была тяжелее крика. — Говори, — сказал Повелитель спокойно, не поднимая голос. Мустафа паша опустил голову. — Повелитель… Я не причастен. Но я… я знал. — Голос дрогнул. — Приказ был отдан Касымом пашой. В зале стало ещё тише. Настолько, что было слышно дыхание стражи. Сулейман медленно поднял взгляд. Касым паша сглотнул. Сулейман закрыл глаза на мгновение. Это молчание было страшнее гнева. — Малкочоглу — один из лучших моих мечей, — произнёс он, будто самому себе. — И его пытались сломать не враги снаружи, а те, кто ест мой хлеб. Он сжал ладонь за спиной. — Значит, гниение началось внутри. Его глаза сверкнули. Через некоторое время двери тронного зала распахнулись. Первым вошёл Малкочоглу, следом Ибрагим паша. — Подойдите, — произнёс он. Оба приблизились и остановились. Сулейман медленно поднял взгляд. — Мустафа паша дал показания, — голос его был ровный. — Он подтвердил, что приказ об отравлении отдал Касым. Малкочоглу кивнул. Ибрагим ни дрогнул, ни удивился. — Мы сразу начали поиски Касыма, Повелитель, — сказал он мягко, но чётко. — Его люди укрывали его. Мы перекрыли пути отхода. Сулейман посмотрел на своего друга внимательно. — Значит, всё так, как ты говорил. Ибрагим опустил голову чуть в знак подтверждения. — Я не стал молчать ни дня, Повелитель, — тихо. — Но прежде чем положить врага к вашим ногам, нужно было знать всех, кто стоит за ним. Отрубленная голова ничего не скажет. Сулейман кивнул. — Ты прав. Он повернулся к Малкочоглу. — Бали бей. Ты почти погиб. Теперь ты знаешь имя того, кто за этим стоит. Бей поднял взгляд. Зал застыл. Слова Повелителя отозвались тяжёлым эхом по мрамору: — Даровать им жизнь или нет — выбор я дам тебе, Бали-бей. Малкочоглу стоял в тени колонн. Вокруг — лица пашей, суровые глаза янычар, стылое молчание придворных. В груди его билось сердце, знакомое по походам и сражениям: ровное, но готовое к бою. На нём лежала не только жизнь двух людей — на нём была честь Повелителя, вес Султанской воли и тонкая грань между правосудием и местью. Он посмотрел на Мустафу. Тот сидел, покорчившись, с обвисшей от усталости головой. В его взгляде мелькали страх и жалость — жалость к себе, к утраченной власти. Руки паша были связаны; на шее стыд и позор. Малкочоглу видел перед собой человека, которого он знал не только как сановника, но и как соперника, как того, чьи решения выковывали судьбы сотен. Касым-паша стоял напротив, лицо его бледно дрожало, но в глазах ещё теплел роковой холод самоуверенности. Та самая самоуверенность, что толкнула его на преступление. Ибрагим вспомнил Хаджер, её мёртвое тело, тёмную холодность коридора. Кровь его сына, честь его семьи — всё это звучало теперь одною строкой: предательство. Он шагнул вперёд. В потрясающей тишине доносились лишь тихие шелесты шелка и отдалённый гул дворца. — Повелитель, — сказал Малкочоглу ровно, голос его был твёрд, как клинок. — Вы дали мне выбор — и я приму его с тем же чувством долга, с каким держал в бою знамя. Повелитель обратился к Касыму, и слова его были молотом. — Касым-паша, — произнёс он, — кто подсыпал яд в чашу моего друга и верного воина — ты. Твой перстень найден у места преступления; свидетели, приказ и мотивация — всё указывает на тебя. Нет оправдания, когда ты делаешь ход против жизни тех, кто служит султану и династии. Касым вздрогнул, но не смолк. Его щеки побледнели, губы дрогнули, но он не смог дать внятного оправдания. — Казнить Касыма пашу, — тихо сказал Малкочоглу, и его голос не дрогнул. — Пусть суд исполнит волю Повелителя. Пусть лицо предательства будет предано праву. Паши вокруг едва заметно вздохнули. Кто-то опустил глаза; кто-то сжал губы. Сулейман кивнул, не вмешиваясь — решение принято, но именно исполнение должно было стать окончательным актом справедливости. Малкочоглу повернулся к Мустафе. В его взгляде не было торжества. Было только тяжкое понимание ответственности. — Мустафа-паша, — произнёс он тихо, — ты многое знал, ты многое одобрил. Но признание под пыткой и показания… показали, что главной движущей силой был не ты, а Касым. Ты — подданый Нашего Повелителя, кровью и званием связан с государством. За предательство платят смертью, но за слабость и за ошибку платят по-другому. Он сделал шаг ближе, так что его голос стал почти шёпотом, слышным лишь близким. — Я дарую тебе жизнь, — сказал он, взвешенно и строго. — Но не честь. Тебя лишают титула и полномочий. Тебя сшатают с чинов и посадят под стражу до суда — не для казни, а для изгнания из круга власти и навсегда. Твоя семья сохранит имя, но ты навсегда утратишь свободу и силу. Пусть это будет уроком — для тебя и для всех, кто посмеет связать свои личные интересы с кровью поданных. Мустафа поднял голову. Его лицо исказилось. Жизнь осталась, но с ней ушло всё, ради чего он когда-то жил. Он взглянул на Малкочоглу с нестройной смесью благодарности и ненависти. Сулейман выслушал, и в его глазах мелькнуло одобрение. Он поднялся и, подойдя к краю подиума, тихо произнёс: — Так тому и быть. Казнь Касыма — завтра, на площади; Мустафа будет сброшен с постов и предан ссылке в дальний форт под надзором Бали-бея. Пусть знают все: не будет пощады предателям, и будет милость тем, кто ещё может послужить государству, пусть и под строгим оком закона. Зал тихо загудел — как море перед бурей. Паши кивали, стража выпрямилась. Малкочоглу остался стоять, ощущая, как груз выбора спадает с плеч, но не исчезает совсем. Война и государство требуют решимости, и теперь его решение было явлено. Он опустил взгляд на Мустафу, на Касыма, почувствовал в груди смесь облегчения и горечи. Быть судьёй — значит носить на себе шрам истины. Он перенёс взгляд к Сулейману; в том взгляде было молчаливое признание долга выполненного. Когда их повели прочь, мраморный зал остался наполнен тенью решений. За стенами дворца шевелился ветер, и казалось, сама стража не дышала, готовясь к утру, где над площадью раздастся суровый, железный голос расплаты.

***

Сад был тихим. Только тонкий шелест листьев и далёкий плеск фонтана. Хатидже шла рядом с Салихой, легко придерживая её за локоть, словно боялась, что ветер может унести сестру снова. Прочь, вдаль, туда, где уже однажды потеряла её. — Салиха… — тихо, почти шёпотом, — я всё ещё не верю порой, что ты снова здесь. — Она улыбнулась, и улыбка была светлой, но грустной. — Я так скучала. Салиха замедлила шаг. В её глазах мелькнула тонкая, но глубокая тень. — Я тоже скучала, сестра. Хатидже остановилась у кустов роз, что уже не цвели, так как была зима и провела ладонью по снегу. Она говорила так, будто каждое слово она сначала проживала в своём сердце: — Знаешь, когда ты была далеко, я иногда сидела здесь, в саду, и думала… если бы можно было повернуть время назад. Вернуть те вечера, когда мы были детьми, когда всё было просто. Салиха смотрела на неё и вдруг в душе поднялось то старое, забытое тепло. Тёплое, домашнее. — Мы были счастливы, — сказала она тихо. — Да, — Хатидже улыбнулась, и в её улыбке было столько нежности, что от неё болело сердце. — И я верю, что мы будем счастливы снова. Ты, я, матушка, брат. Салиха отвела взгляд. Её мысли сами вернулись к тем глазам, что она видела у дивана, когда спасала его. К тем, что впервые испугали её не страхом смерти, а страхом потерять. Хатидже сразу почувствовала. Она всегда чувствовала. Она мягко коснулась руки Салихи. Ласково, как мать касается ребёнка. — Ты о нём думаешь, да? Салиха выдохнула. Словно ей нечего было скрывать перед тем, кто помнит её маленькой. — Я не хотела… — тихо. — Просто оно само. Хатидже шагнула ближе, её голос стал почти неподвижным, как молитва: — Когда сердце выбирает, никто не может остановить его. Даже ты сама. Салиха медленно подняла глаза. Они блестели от невыговоренного. — Но если это боль? Если это то, что нельзя? Хатидже улыбнулась. С такой печальной мудростью, что казалось, она прожила тысячу жизней. — Сердце всё равно выбирает, сестра. Бог даёт любовь, чтобы мы чувствовали… А что будет дальше — это уже Его тайна. Салиха замерла, будто слова эти прошли прямо в душу. Хатидже не требовала ответа. Не ждала признаний. Она просто обняла её — мягко, осторожно, медленно, как в детстве, когда мир был слишком большим. Вдруг её губы изогнулись в шутливой улыбке. — А твое сердце, — тихо проговорила она, слегка наклонив голову к сестре, — я вижу, Малкочоглу уже давно украл, да? Салиха слегка покраснела, смущённо отвела взгляд, где лёгкий ветер шевелил лепестки. — Хатидже… — попыталась она тихо, но в её голосе уже слышался смешок и тепло, — может, ты и права. Он такой неожиданно смелый, что сердце дрогнуло само собой. Хатидже рассмеялась, лёгко и звонко, словно солнечный свет сквозь ветви: — Ах, сестра моя, — сказала она, бережно касаясь её руки, — будь осторожна с этим смелым воином. Сердце не игрушка, а Бали бей умеет разбивать их так же быстро, как и врагов. Салиха чуть улыбнулась, и в её глазах мелькнул тихий огонёк: — Тогда пусть хоть этот огонь будет со мной, пусть он согревает, а не обжигает. Султанши неспешно прогуливались по саду, когда вдали заметили фигуры, вышедшие из дворца. Ибрагим и Малкочоглу шли рядом, обсуждая что-то тихо, почти шепотом. Хатидже внезапно почувствовала, как её щеки заливаются краской. Она переглянулась с Ибрагимом, и в её взгляде мелькнула лёгкая, игривая тревога. — Ах, — прошептала Салиха, слегка улыбаясь, — кажется, я застала тебя врасплох. Вижу, не только я поддалась чарам дворцовского мужчины… Салиха едва заметно ухмыльнулась, следя за тем, как Малкочоглу держит спину прямо, гордо и спокойно, несмотря на лёгкую тень усталости на лице. Она почувствовала странное тепло в груди, которое трудно было назвать иначе, как трепет. Ибрагим, заметив смущение Хатидже, слегка усмехнулся, едва заметно, словно подтверждая её догадки и одновременно подыгрывая тихой интриге. Малкочоглу же, не отводя взгляда, остановился на мгновение. Его тёмные глаза коснулись Салихи, и в них мелькнула едва заметная искра. Салиха почувствовала лёгкое дрожание сердца, словно ветер прошёл сквозь её тело. Хатидже, заметив этот обмен взглядами, не удержалась и тихо засмеялась, наклоняясь к Салихе: — Видишь? Он уже заметил тебя. И не просто заметил… — её голос был мягким, но полный озорства, — сердце твоё, кажется, уже привлекло его внимание. Салиха невольно улыбнулась, ощущая странное спокойствие и одновременно лёгкую тревогу. Мир вокруг будто сузился, оставляя только их, две сестры, и двух мужчин, чьи судьбы начинали переплетаться с их собственными. Малкочоглу и Ибрагим подошли ближе к сестрам. Их шаги были уверенными, но тихими, словно уважение к присутствию женщин требовало осторожности. Оба мужчины склонились, приветствуя султанш с лёгким поклоном головы. В глазах Ибрагима читалась привычная сдержанность и внимательность, а Малкочоглу, несмотря на строгость взгляда, позволил себе едва заметную мягкость — редкий жест, который замечали лишь те, кто был близок к нему. Хатидже чуть вздрогнула от неожиданности и, скрывая лёгкое смущение, кивнула в ответ, удерживая взгляд на Ибрагиме. Её губы дрогнули в едва заметной улыбке, которая сочетала шутливость и кокетливую смелость. Салиха, следя за ними, чувствовала, как сердце слегка учащенно бьётся. Она заметила, как Малкочоглу не сразу отвёл взгляд, будто оценивая, пытаясь понять её настроение. В этом молчаливом обмене взглядов ощущалась напряжённая искра. — Рад видеть вас, султанши, — произнёс Малкочоглу, его голос был ровным, но в нём сквозила лёгкая теплота, едва заметная под маской сурового воина. — Как обстоят дела с Касымом пашой? — осторожно спросила Хатидже, пытаясь скрыть беспокойство. Малкочоглу слегка нахмурился, взглянув на Ибрагима. — Ситуация под контролем, — сказал он тихо. — Но это дело непростое. Мера наказания уже определена, многое зависило от того, как поступит Повелитель. Ибрагим кивнул, подтверждая слова Малкочоглу, и добавил: — Мустафа паша уже рассказал всю правду о происшествии. Завтра Касыма казнят. Ну, мы пойдем с Малкочоглу, есть дела, требующие нашего внимания. Тот кивнул в знак согласия, но взгляд его мельком скользнул к Салихе. Она почувствовала лёгкое напряжение в груди. Будто сам воздух вокруг них стал густым от несказанных слов. — До встречи, султанши, — произнёс он тихо, почти невесомо. Она заметила, что Малкочоглу держался в стороне, словно остерегался подойти ближе. Его взгляд, обычно прямой и уверенный, сейчас сторонился её глаз. — Почему он так странно себя ведёт? — подумала Салиха, переглянувшись с сестрой. Хатидже слегка коснулась её руки и мягко улыбнулась: — Не переживай. Любой мужчина готов упасть к твоим ногам, стоит тебе лишь щелкнуть пальцами. Салиха глубоко вдохнула, позволяя себе почувствовать тревогу и лёгкое предвкушение.