Там, где плачет павлин

1521 год, Дворец Топкапы. Прошел месяц, но мысли Малкочоглу о девушке не давали ему покоя. Каждый раз, когда он проходил мимо её дома, сердце сжималось, а кровь кипела. Он узнал о ней почти всё: когда она выходит, куда ходит, кто её друзья. Всё это давало ему власть над своей страстью и одновременно увеличивало её. Несколько раз он подходил к дому, словно тень, наблюдая за каждым её движением. Но каждый раз она отвергала его. Слова её были холодны, взгляд остекленел от презрения. Это лишь разжигало в нём бурю: желание доказать силу, заставить признать его величие, переплеталось с искренним восхищением её независимостью. — Упрямая, как ячмень на ветру, — пробормотал он, сжимая кулаки, — но именно за это я её и уважаю. Матракчи, наблюдавший за ним из тени, лишь качнул головой: — Бей, ты уже не управляешь собой. — Пусть, — холодно ответил Малкочоглу, глаза блеснули, — но она узнает: тот, кто её желает, не отступит. Ни на шаг. В его взгляде была смесь страсти и власти, обещание, которое пугало и манило одновременно. И хотя она отвергала его, он знал: терпение и решимость однажды изменят её сопротивление. День был ярок, но в сердце Малкочоглу светило лишь одно — она. Он подошёл к базару, где знал, что она обычно проводит утро. Его шаги были тихими, уверенными, как будто каждый камень под ногами уважал его власть. Она стояла у прилавка с тканями, тонкая фигура в лёгкой фиолетовой накидке, волосы слегка развевались на ветру. Глаза её встретились с его, и она тут же отвернулась, стараясь скрыть смятение. Малкочоглу остановился на пару шагов, не приближаясь, но каждый мускул его тела излучал напряжение. Он говорил почти шёпотом, но в голосе звучала гроза: — Ты снова отвергаешь меня. Она хмыкнула, сжимая руки в кулаках: — Тебе какая разница, бей? Я не твоя игрушка. — Игрушка? — усмехнулся он, взгляд тёмный, как буря на Босфоре. — Нет. Я хочу, чтобы ты поняла: никто и никогда не будет играть со мной. Она сделала шаг назад, глаза сверкнули гневом: — Ты думаешь, я боюсь тебя? — Бояться? — голос его стал тихим, но леденящим. — Нет. Я хочу, чтобы ты узнала: тот, кто желает твою душу, не уйдёт, пока не добьётся своего. Малкочоглу сделал ещё шаг, ближе, но не касаясь её. Его пальцы едва заметно сжали перстень на руке, словно проверяя себя. — Скажи честно, — произнёс он мягче, почти шепотом, — разве твоя гордость сильнее твоего сердца, хатун? Она вздохнула, и на мгновение в её взгляде мелькнула искра — смесь страха и восхищения. Её губы дрогнули, но слова не сорвались. Он наклонил голову, усмехнувшись, и шагнул ещё ближе. Мир вокруг исчез. Остались только они: он, властный и непоколебимый, и она — сильная, как пламя, но уже не способная скрыть интерес, который рос с каждым его взглядом. — Я ждал этой недели, — произнёс он тихо, почти ласково, — чтобы увидеть, насколько ты сильна. И, как видишь… — его пальцы чуть дрогнули от напряжения, — мне нужна лишь ты. Она отвернулась, но лёгкое дрожание плеч выдало, что он попал точно в цель. Малкочоглу сделал паузу, позволяя силе момента достигнуть предела. Он знал: завтра она снова будет упрямой, но сегодня… сегодня он выиграл бой взгляда, и это было начало их бесконечной игры. Проходили недели. Малкочоглу, казалось, позабыл о всём. О сражениях, о походах, даже о снах, в которых прежде видел лишь меч и саблю. Теперь в его мыслях была она. Незнакомка, гордая, молчаливая, с глазами, где горело пламя, не похожее ни на одно, что он видел прежде. Он приходил к базару всё реже. Не потому, что устал, а потому что понял: её нельзя завоевать напором. С каждым днём он становился мягче в словах, внимательнее во взгляде, осторожнее в движениях. Иногда просто проходил мимо, не сказав ни слова. Иногда оставлял у порога её дома цветок жасмина, не надеясь на ответ. И вот однажды она не отвернулась. Он увидел, как её взгляд задержался на нём дольше, чем обычно. В её глазах больше не было холодного отстранения. Малкочоглу замер, словно боясь разрушить это хрупкое мгновение. — Ты наконец-то перестала убегать, — произнёс он тихо, но с привычной уверенностью. Она прищурилась, будто сдерживая улыбку: — Может быть, я просто устала от твоего упрямства, бей. Он усмехнулся, склонив голову. — Тогда скажи, устала ли ты от того, кто не позволил себе уйти, пока не услышал твой голос без гнева? Она не ответила. Но в её взгляде было всё. Признание, нежность и та самая искра, ради которой он готов был ждать вечность. Так, медленно, без обещаний и слов, Малкочоглу завоевал сердце той, что казалась недосягаемой. И, глядя на неё, он впервые за долгое время понял: даже самый сильный воин бессилен перед любовью. Но он забыл о Султанше… О той, чьи руки дрожали, когда она прижимала к его губам кубок с лекарством, о той, что ночами молилась, чтобы он очнулся, о той, ради которой он когда-то готов был отдать жизнь. Салиха… Тихая, сдержанная, но с сердцем, полным пламени. Она не сказала никому, как страшно было в ту ночь, когда Малкочоглу едва не умер. Она не просила благодарности. Лишь хотела видеть, что он жив. Но теперь, проходя по коридорам дворца, она всё чаще ловила на себе пустой взгляд бея — взгляд, в котором не было ни тепла, ни воспоминания. Он кланялся ей с уважением, как султанше, но не как женщине, что спасла ему жизнь. И каждый раз, когда его глаза скользили мимо, сердце Салихи будто тонуло в тишине. А где-то за стенами дворца, под шум рынка и голоса толпы, Малкочоглу вновь встречался с той самой незнакомкой. Той, что теперь стала для него всем миром. Судьба, словно играя, столкнула двух женщин в сердце одного воина. Одну, что спасла его тело, и другую, что пленила его душу.

***

А сердце и голову Султана Османской империи вскружила новенькая наложница — славянка по имени Александра. Её появление стало словно буря, ворвавшаяся в тихие воды гарема. Её красота была иной. Она была северной, холодной и обжигающей, будто лезвие клинка. Глаза цвета зимнего неба, голос как шелест утреннего ветра, а взгляд… В нём не было страха, не было покорности, к которой привык Султан. В нём была сила. С того дня, как Александра переступила порог дворца, тени в коридорах будто зашевелились. Слуги шептались, наложницы завидовали, Валиде сдержанно молчала, а Хюррем Султан — имя, которое ещё не звучало во дворце, — уже начало писаться невидимыми чернилами в летописи эпохи. Повелитель, утомлённый интригами и войнами, словно заново открыл в себе юношу. Он стал смеяться чаще, задерживал в своих покоях Александру подолгу, и даже диван откладывал свои заседания, когда Султан звал её к себе. Ибрагим Паша, заметив перемену, лишь молча опустил взгляд. Он знал, что такие чувства для государей опаснее любой войны. Одним вечером, Повелитель повелел собрать всех членов семьи на ужин в свои покои. Зал, куда Повелитель пригласил своих близких, был освещён десятками свечей. Тёплое золото пламени отражалось в резных узорах стен, на коврах мерцали камни, а за окнами тихо плескался вечерний Босфор. Воздух был насыщен благовониями и ожиданием. Сначала в зал вошла Валиде Султан. Её сопровождали служанки. Все склонились в почтительном поклоне. Следом появилась Махидевран Султан с юным Шехзаде Мустафой. Мальчик шёл с гордо поднятой головой, а мать пока ещё с достоинством, но с лёгкой тенью тревоги в глазах. В присутствии Валиде она всегда старалась быть безупречной. За ними вошли Хатидже Султан и Салиха. Сёстры двигались грациозно, как лебеди. Хатидже в платье нежного золотого цвета, лицо её светилось теплом, но в глазах отражалась усталость. Салиха в лёгком лиловом наряде, простом, но изысканном, с тонкой вуалью, прикрывающей плечи. Её взгляд был тих и задумчив, словно сердце уже давно жило где-то между мечтой и тоской. Слуги мягко закрыли за ними двери. Повелитель поднялся со своего места, приветствуя их лёгким кивком. — Добро пожаловать, — произнёс он, — я рад видеть мою семью вместе. Повелитель поднялся, когда Валиде приблизилась. Он шагнул ей навстречу, почтительно склонился и поцеловал руку матери. — Да продлит Аллах твои дни, Валиде, — произнёс он с лёгкой улыбкой. Валиде ответила тем же мягким взглядом, что хранил в себе и любовь, и строгость: — Да хранит Аллах тебя, мой лев. Каждый день я молюсь, чтобы мудрость всегда стояла рядом с тобой, как тень при солнце. Хатидже и Салиха с благоговением наблюдали за этой сценой. В их глазах отражалась нежность к брату, которого они видели теперь не только как родного, но и как повелителя империи. Повелитель, усадив мать на почётное место, обратился к остальным: — Садитесь. Сегодняшний вечер я хочу провести в кругу семьи. Давно мы не собирались все вместе. Хатидже с улыбкой заняла место по правую руку от Валиде. Рядом устроилась Салиха, тихая, будто сама музыка вечера убаюкала её мысли. Махидевран опустилась на низкое кресло напротив, положив ладонь на плечо сына. Шехзаде Мустафа, гордый, но всё ещё ребёнок, поднял глаза к отцу. — Повелитель, — произнёс он с почтением, — я рад быть рядом с вами. Повелитель мягко улыбнулся, взгляд его стал теплее. — И я рад видеть, как ты растёшь, Мустафа. Пусть твоё сердце всегда будет смелым. Он едва доставал до края стола, но всё равно старался выглядеть взрослым. Его глаза, полные живости, бегали от матери к отцу. — Повелитель, — прошептал он робко, — я сегодня сам прочитал суру, без подсказки! Махидевран гордо улыбнулась. — Он с утра повторял её без устали, — сказала она. — Наш шехзаде растёт прилежным. Повелитель, глядя на мальчика, улыбнулся тепло: — Так держать, Мустафа. Пусть знания будут твоим оружием, а вера твоим щитом. Мальчик кивнул серьёзно, не совсем понимая смысл, но ощущая важность сказанных слов. Хатидже засмеялась тихо: — Как он похож на тебя в детстве. Даже взгляд тот же, решительный. Салиха, сидевшая рядом с сестрой, с улыбкой наблюдала за племянником. — Шехзаде у нас храбрый, — добавила она. — Едва я пришла — он показал мне свой деревянный меч и сказал, что защищает мать от всех врагов. Все рассмеялись. Даже Валиде, строгая и сдержанная, позволила себе мягкую улыбку. — Пусть Аллах благословит тебя, Мустафа, — сказала она. — Чтобы ты вырос мудрым и справедливым, как твой отец. Вдруг тяжёлые двери покоев медленно отворились. Слуги, склонив головы, пропустили внутрь Александру. Она вошла тихо, почти неслышно. Свет свечей отразился в её волосах, и на мгновение показалось, что в зал вошёл луч утреннего солнца. На ней было платье из светлого шёлка, простое, но изысканное, подчёркивающее юность и свежесть. Повелитель поднялся, и тишина окутала зал, словно покрывало. Все взгляды обратились на буйную наложницу. Хатидже нахмурилась, обменявшись быстрым взглядом с Валиде. Махидевран крепче обняла Мустафу, будто чувствуя надвигающееся что-то недоброе. А Салиха, не зная почему, не смогла отвести глаз — будто внутренне ощутила, что именно с этой женщины начнётся новая страница дворца. Повелитель заговорил первым: — Это Александра. Голос его звучал спокойно, но в нём чувствовалась особая теплота, какой прежде никто не слышал. — Сегодня она будет ужинать с нами, — добавил он. Махидевран побледнела, Валиде напряглась, а в глазах Хатидже мелькнуло смятение. Лишь Повелитель стоял спокойно, будто каждое слово его было уже решением. Свечи дрогнули, и их пламя качнулось, словно реагируя на перемену в воздухе. Так, в тот вечер, в дом, где царили покой и семейное тепло, вошла та, что навсегда изменит судьбы всех присутствующих. Валиде хотела что-то сказать, но не успела. Незнакомка, стоявшая посреди зала, подняла взгляд. В её глазах блеснуло что-то дерзкое, живое, неведомое гарему. Она медленно поклонилась, и тихо, но отчётливо произнесла: — Меня теперь зовут Хюррем, не Александра. Повелитель дал мне имя. Её голос прозвучал мягко, но уверенно, и словно ударил тишину, царившую за столом. Хатидже удивлённо вскинула брови, Салиха едва заметно прижала ладони к груди, а Махидевран резко подняла голову, будто не веря услышанному. Повелитель молча наблюдал за ней, на его лице — ни тени смущения. Лишь лёгкая улыбка, как знак признания его воли. — Хюррем, — повторил он тихо, будто пробуя это имя на вкус. Валиде медленно выпрямилась. — Интересное имя, мой сын, — произнесла она с ледяным спокойствием. — И, как вижу, не менее интересная девушка. — Она заслужила его, Валиде, — ответил Повелитель твёрдо. — Улыбка этой девушки принесла свет даже туда, где его давно не было. Никто не осмелился возразить. Лишь Махидевран, не скрывая боли, сжала руку Мустафы, а тот непонимающе смотрел на отца и женщину, что вдруг стала центром всего. Повелитель поднял руку: — Кстати, Велите слугам раздать золото всем, — его голос звучал ровно и властно, но в зале послышалась легкая дрожь от ожидания. — А теперь хочу сообщить вам новость. Он слегка наклонился вперед и добавил: — Моя Хюррем беременна. В покоях воцарилась тишина. Каждое лицо, каждое движение сразу стали заметны. Салиха едва заметно улыбнулась, глаза её засветились радостью. Сердце вдруг наполнилось теплом. Для неё это был знак новой надежды, нового будущего для гарема и для Повелителя. Хатидже, слегка наклонив голову, не скрывала улыбки. Лёгкая искра счастья пробежала по её глазам, и она тихо шепнула Салихе: — Значит, наш султан будет иметь ещё наследника. Господи, как же я рада за него… Салиха сидела рядом с Хатидже, но взгляд её постоянно скользил к Махидевран. Казалось, время замедлилось, и каждый жест, каждая улыбка первой наложницы Повелителя отражались в её сердце. Странное чувство сжимало грудь. Ранее она могла лишь наблюдать за игрой интриг, но сейчас, глядя на Махидевран, она понимала, что первая наложница ощущала радость, смешанную с горечью, ревность и безысходность одновременно. Боль пробегала по спине, словно холодный ветер. Салиха понимала, что эти чувства не поддаются логике. И, хотя Махидевран была соперницей, хотя её сердце когда-то жаждало власти и привилегий, сейчас она видела не только соперницу, а женщину, которой выпало быть первой в сердце Повелителя. Внутри что-то дрогнуло. Салиха ощутила тяжесть ответственности за свои собственные чувства, но одновременно тихую симпатию к той, чьи эмоции были столь близки её собственным. Она понимала, что во дворце всегда есть место боли и радости, переплетённых вместе, и что иногда понимание чужой боли делает человека сильнее. Маленький шехзаде, растерянно хлопая глазами, поднял голову к Повелителю: — Повелитель, у меня что будет младший брат или сестрёнка? Повелитель улыбнулся, погладив его по голове. — Скоро узнаешь, мой львенок. Но будь уверен — ты старший, и твоя забота о младшем будет велика. Мустафа вдруг нахмурился, губы его поджались, а глаза заблестели от слёз. — Я не хочу младшего брата или сестру! — воскликнул он, вскидывая маленькие руки. — Мне не нужен никто! Повелитель слегка нахмурился, но мягко сказал: — Любовь к семье — это долг и радость. Ты ещё слишком мал, чтобы понять… Салиха как лицо мальчика исказилось от обиды и непонимания. Её сердце сжалось — воспоминания о детстве, когда она сама чувствовала себя одинокой, вдруг нахлынули с новой силой. Махидевран тихо вздохнула, поглаживая волосы Мустафы. — Ах, наш маленький шехзаде… он пока не знает, что значит заботиться о других… Он ещё ребенок. Простите, Повелитель. Валиде, сдерживая тревогу, лишь тихо склонила голову. — Аллах даст силы и мудрости нашему шехзаде. Хатидже смотрела на Мустафу с мягкой улыбкой: она понимала, как трудно детям принимать перемены, даже радостные, в этом дворце. Мустафа всё ещё ворчал, переступая с ноги на ногу, не желая слушать успокаивающие слова взрослых. Салиха мягко встала, опустившись на колени к шехзаде, чтобы встретиться с ним взглядом. — Мы с тобой, шехзаде, прогуляемся в саду, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Поиграем, побегаем… Ты ведь хочешь, Мустафа? Мальчик на мгновение замер, глаза его загорелись интересом, и уголки губ чуть дрогнули. Салиха повернулась к присутствующим в покоях Повелителя. — А вы, пожалуйста, наслаждайтесь ужином. С вашего позволения мы пойдем. С лёгкой улыбкой она взяла Мустафу за руку, и они направились к выходу, оставляя за собой шёпот покоев и тихий смех мальчика, который, казалось, впервые за вечер снова почувствовал себя свободным. Салиха осторожно вела шехзаде по узкой дорожке сада, усыпанной опавшими листьями. День ещё не окончательно уступил место ночи, и лучи солнца касались куполов дворца, играя золотом на листве. Мустафа с любопытством оглядывался вокруг, указывая на редкие цветы, что уже начинали цветать и высокие кусты: — Тетя Салиха, смотри, а это что за цветок? — спрашивал он, подбегая к каждому кусту. Салиха улыбнулась, поглаживая его голову. — Это гиацинт, Мустафа. Он красив, правда? Но главное не рвать его. Цветы радуют всех только тогда, когда их берегут. Мальчик кивнул, сдерживая любопытство, и держал её руку крепко. Салиха почувствовала, как его маленькая ладонь сжимается, и сердце её слегка сжалось. Столько ответственности, столько заботы… — Тетя, а почему все янычары такие серьёзные? — спросил Мустафа, всматриваясь в старые каменные стены. — Потому что они любят своего повелителя и стараются для него, — ответила Салиха мягко. — Но иногда им стоит напоминать, что они тоже люди. Мустафа кивнул, будто понимая. Он потянулся к ней, и Салиха заметила, как его глаза блестят от восторга простыми вещами. — Пойдём дальше, — сказала она, и они медленно шли, наслаждаясь редкой тишиной сада. На мгновение весь дворец, интриги и тревоги остались далеко позади, оставив лишь смех шехзаде и тихий шёпот Салихи, которым они делились друг с другом. — Отец - самый храбрый Повелитель этого мира! — И ты станешь таким же сильным и мудрым, как наш повелитель, — сказала она мягко, поглаживая волосы шехзаде. — Но помни, Мустафа, сила — это не только меч и власть. Это умение заботиться о тех, кто слабее, и защищать тех, кто дорог. Мальчик нахмурился, будто пытаясь понять. — Значит… значит я должен быть сильным и добрым одновременно? — Именно, — кивнула Салиха. — И тогда люди будут верить тебе и следовать за тобой не только потому, что ты шехзаде, а потому что ты заслуживаешь их доверия. Мустафа задумался, а потом с улыбкой хлопнул глазами. — Я тоже буду как отец, когда вырасту! Салиха тихо рассмеялась, ощущая, как в этом маленьком сердце уже рождается будущая решимость. — Обязательно, солнышко.