Там, где плачет павлин

Несколько дней спустя. Лил дождь. Будто небо решило молча разделить чужую утрату. «Говорят, если в день похорон идёт дождь — значит, покойного не отпускают небеса». Отец Армин ужасно горевал. Он почти не выходил из дома, где каждый угол напоминал о ней: о её голосе, её шагах, её смехе. Книги лежали раскрытыми на тех же страницах, где он оставил их в тот вечер, а вышивка так и осталась недоделанной. Иногда ему казалось, что стоит лишь позвать и она отзовётся. Но дом отвечал тишиной. Малкочоглу винил во всём себя. Он снова и снова возвращался мыслями к тому окну, к её улыбке, к платью на её плечах. Если бы он не вошёл в её жизнь. Если бы не дал надежды. Если бы держался подальше, как и должен был человек его положения. Тогда бы она была жива. Мысль о том, что именно его имя стало приманкой, жгла сильнее любого ранения. Он, привыкший смотреть смерти в лицо, оказался бессилен перед тем, что принёс её сам — не мечом, а своим присутствием. Он не оправдывался. Ни перед людьми, ни перед собой. Он знал: чужая вина не снимает собственной ответственности. Тело Армин несли молча. На плечах Малкочоглу, её отца и Матракчи. Шаги их были ровными, выверенными, словно каждый боялся оступиться сердцем. Белая ткань, укрывавшая её, слегка колыхалась от ветра, и от этого казалось, будто она всё ещё дышит. Отец шёл, стиснув зубы. Его лицо было каменным, но в этом камне уже пролегли трещины. Каждое движение давалось ему ценой боли, которой не видно глазу. Он нёс не только тело дочери. Он нёс конец своей жизни, какой знал её прежде. Малкочоглу смотрел прямо перед собой. Спина прямая, плечи напряжены, но внутри пустота. Не воинская. Не та, к которой он привык. А тихая, разъедающая, от которой не защитит ни доспех, ни звание. Он чувствовал её вес и знал: этот груз он будет нести и после похорон. Матракчи шёл рядом, и ему было больно смотреть на друга. Больно видеть Малкочоглу не в бою, не в седле, а вот так — сломленного молчанием. Он не сказал ни слова. Иногда сочувствие выражается именно этим. Шагом рядом и молчанием, которое не требует ответа. Над ними всё ещё висело серое небо. И дождь, словно понимая, продолжал идти, провожая ту, чья жизнь оборвалась слишком рано. Имам стоял у могилы, слегка склонив голову. Его голос был ровным, негромким, но каждое слово ложилось тяжело, будто падало прямо в сердца собравшихся. Он читал молитву медленно, размеренно. Аяты Корана поднимались над кладбищем и растворялись в сыром воздухе, смешиваясь с шорохом дождя. Казалось, даже ветер стих, чтобы не перебивать эти слова. Малкочоглу опустил взгляд. Его губы не шевелились, но внутри он повторял каждую строку, словно надеялся, что молитва дойдёт туда, куда уже не доходят ни раскаяние, ни боль. Отец Армин стоял, сжимая ладони перед собой. Когда имам произнёс последние слова, его плечи едва заметно дрогнули, от того, что силы держаться почти иссякли. Матракчи перекрестил руки на груди и закрыл глаза. Он знал эти молитвы, слышал их не раз. На полях сражений, после казней, в дни потерь. Но никогда они не звучали так тяжело. Имам закончил. Наступила тишина. Та самая — после молитвы, когда всё уже сказано, а принять всё равно невозможно. — Держитесь, отец… — тихо сказал Малкочоглу. Он осторожно похлопал его по плечу. Жест простой, почти неуместный перед таким горем, но другого он не знал. Не умел утешать словами. Да и какие слова могли здесь помочь? Отец Армин медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было крика, не было ярости — только опустошение. Такая боль уже не рвётся наружу, она сжимает изнутри, лишая сил даже на ненависть. — Как? — хрипло спросил он. — Как держаться, когда всё, ради чего ты жил, теперь под землёй? Малкочоглу сжал челюсть. Он не отвёл взгляда. — Ради её памяти, — ответил он глухо. — Ради того, чтобы её смерть не стала напрасной. Отец горько усмехнулся. — Возможно ты и бессердечный, Бали бей, — сказал он. — Тебе легче говорить о долге и смысле. А я… я просто отец, который пережил своего ребёнка. Он отвернулся, глядя на свежую землю. Малкочоглу остался рядом. Не стал оправдываться. Не стал говорить больше. — Я обязательно найду виновного в её смерти, — сказал Малкочоглу тихо, но так, что каждое слово прозвучало твёрдо, как клятва. Он смотрел не на отца Армин, а на свежую землю, ещё тёмную от дождя. В этом взгляде не было показной ярости. Отец медленно повернулся к нему. — Найдёшь… — повторил он глухо. — Но это не вернёт её. — Я знаю, — ответил Малкочоглу. — Но это вернёт справедливость. Он сжал кулак, будто удерживая внутри всё, что не имел права вырвать наружу здесь, у могилы. — Клянусь, — продолжил он уже тише, — я не остановлюсь. Ни перед чинами, ни перед дворцом, ни перед именами. Кто бы это ни был. Матракчи бросил на друга короткий взгляд. Он знал этот тон. Так Малкочоглу говорил перед войной. Отец Армин медленно поднял руку, останавливая его. Голос был тихим, но в этой тишине чувствовалась усталость, пережившая крик и слёзы. — Оставь это. Не ищи, — сказал он глухо. — Это не поможет вернуть мою дочь. Он посмотрел на Малкочоглу прямо, без упрёка, без злобы. Лишь с бесконечной печалью. — Аллах сам воздаст всем за грехи, — продолжил он. — Не тебе нести этот суд. Ты уже несёшь достаточно. Малкочоглу напрягся. Его челюсть дрогнула, будто он хотел возразить, но слова застряли в горле. Он опустил взгляд — впервые за всё время. — Я… — начал он и замолчал. Отец отвернулся к могиле, сложив руки перед собой. — Уходи с миром, Бали бей, — сказал он уже тише. — И не неси на своей душе ещё одну смерть. Ни мою, ни свою. Эти слова ударили сильнее обвинений. Малкочоглу стоял под дождём, не двигаясь, пока капли стекали по его лицу. Он поклонился. Низко, уважительно, как воин перед тем, кто потерял всё. И ушёл. А над свежей землёй остались только дождь, молитва и имя, которое теперь можно было произносить лишь в тишине. Матракчи молчал. Он шёл рядом, не задавая вопросов, зная: сейчас любое слово будет лишним. Только шаги по мокрой дороге, только тяжёлый воздух между ними. Когда впереди показались ворота дворца, Малкочоглу наконец заговорил. Голос его был спокойным, слишком спокойным для того, что творилось внутри. — Я вернусь в Семендире. К Искандеру. Он сделал паузу, будто взвешивая собственное решение. — Не думаю, что смогу здесь остаться. Матракчи остановился и посмотрел на друга. В его взгляде была боль, отражённая, дружеская. — Ты бежишь? — спросил он тихо, без осуждения. Малкочоглу покачал головой. — Нет. Я ухожу, чтобы не сгореть здесь окончательно. Каждый камень этого дворца будет напоминать мне о ней, и о том, что я не смог защитить. Матракчи медленно кивнул. — Семендире довольно далеко от Топкапы. Возможно это и к лучшемв, — сказал он. — Но от себя ты всё равно не уйдёшь. — Я и не собираюсь, — ответил Малкочоглу. — Я просто должен снова стать тем, кем был. Воином. А не человеком, который каждую ночь видит одно и то же лицо. Матракчи тихо посмотрел на Малкочоглу, слегка наклонив голову, глаза его блестели под дождём. — Думаешь, Повелитель отпустит тебя? — спросил он спокойно, но в голосе звучала тревога. Малкочоглу остановился на мгновение, будто прислушиваясь к ветру, к шуму дождя, к собственным мыслям. Потом медленно выдохнул. — Не знаю, — признался он, голос ровный, но без привычной твёрдости. — Но сейчас мне нужно уйти. Здесь остаться я не смогу. Матракчи молчал, понимая: даже если Повелитель попытается удержать друга, никакие приказы не смогут заставить сердце оставаться там, где оно обожжено болью. — Тогда будь осторожен, — наконец сказал он. — Дорога к Семендире долгaя, а дворцовые глаза следят за каждым шагом. Малкочоглу кивнул, плечи его были напряжены, но взгляд твёрд. — Я знаю. Но я должен идти. И пусть даже Повелитель попытается остановить меня… я не останусь там, где потерял всё. Дождь лился всё сильнее, смывая следы на земле. И два друга продолжили путь обратно во дворец. Молча, с тяжестью в сердце и неотвратимой решимостью впереди.

***

Салиха сидела в своих покоях, тихо опершись на подушку, глаза её были закрыты. В комнате царила полумрак, лишь слабый свет лампы отражался в узорах на стенах. — О Аллах, прости мне этот грех, — прошептала она, голос дрожал, но в словах слышалась вся тяжесть души. Она сложила руки на груди, пальцы крепко сжимали ткань покрывала. Сердце билось так, будто хотело вырваться наружу, но разум требовал покоя и молитвы. — Я не искала смерти… — продолжала она тихо, почти шёпотом. — Но всё, что произошло, было через меня. Прости меня, если я причинила боль… тем, кто её не заслуживал. Слёзы медленно стекали по щекам, капли падали на пол. Но они не были криком. Это была тишина, глубокая и горькая, которую могла понять только душа, пережившая слишком многое. Салиха подняла глаза к потолку, словно ища взгляд Бога: — Я молю Тебя, о Аллах. Пусть этот мир услышит мою искренность. Пусть справедливость Твоя будет совершенной, а сердце моё очищено от всей вины. В этот момент даже ветер в окне стих, и покои наполнились лишь мягкой тишиной, в которой слышалось дыхание скорби и смирения. В покои ворвалась Эсма, спеша и не разбирая шагов. — Госпожа, там Бейхан Султан… — сказала она, задыхаясь. Салиха вскочила с подушки, сердце её замерло от страха. — Что с ней? — спросила она, глаза широко раскрыты. Эсма запнулась, лицо побледнело. — Повелитель… — выдохнула она, — повелитель казнил Ферхата пашу… Слова прозвучали как удар. Салиха почувствовала, как мир вокруг перевернулся. Горло сжалось, дыхание прервалось. Она опёрлась руками о спинку кресла, пытаясь удержать себя от падения. — Как… как так…? — прошептала она, почти не осознавая собственные слова. — Почему… за что?! Эсма молчала, не находя слов. Её глаза искали ответ в лице госпожи, но там был лишь ужас и смятение. Салиха сжала руки в кулаки, пытаясь собрать мысли. Но в груди росло чувство неизбежности, холодное и тяжёлое. Ещё одна смерть, ещё одна клятва, ещё одна тайна, которой дворец был полон. Султанша выбежала из своих покоев, сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу. Дождь капал снаружи, смешиваясь с шумом шагов по мраморному полу. Она шла быстро, почти бежала, словно каждый шаг приближал её к правде, а неузнанная тревога давила всё сильнее. — Валиде! — позвала она, голос дрожал, но был полон решимости. Коридоры дворца, обычно наполненные торжественностью и спокойствием, казались чужими и холодными. Салиха почти не замечала слуг, которые скользили по пути, лишь стараясь не мешать. — Нужно узнать всё! — думала она, чувствуя, как страх смешивается с гневом. — Всё, что случилось и почему Ферхат паша казнён. Наконец она оказалась перед покоями Валиде. Дверь была приоткрыта, и Салиха без колебаний вошла внутрь, готовая встретиться с любыми словами, какими бы тяжёлыми они ни были. В покоях Валиде стояла тишина, прерываемая лишь тихим всхлипыванием Бейхан. Она сидела на краю дивана, лицо закрыто руками, плечи дрожали от рыданий. Хатидже стояла рядом, тихо поддерживая сестру, но глаза её тоже были полны слёз. Она сжимала в руках платок, словно могла вытереть весь мир этим куском ткани. Валиде сидела в центре, лицо спокойное, но взгляд тяжёлый, словно она уже знала обо всём, что произошло, и принимала неизбежное. Её руки сложены на коленях, пальцы сжимали друг друга, но движения были едва заметны. Знак внутреннего напряжения. Когда Салиха вошла, Бейхан села на колени, не поднимая головы: — Салиха… — всхлипнула она, голос дрожал. — Ферхат… Моего Ферхата больше нет… Салиха подошла ближе, тихо, почти осторожно. Её сердце сжалось при виде плача сестры. Тяжесть происходящего давила на всех. — Я… — начала Салиха, но слова застряли. — Всё это… слишком много… Хатидже положила руку на плечо Бейхан. — Мы должны держаться вместе, — сказала она тихо, голос её был едва слышен, но твёрд. Дождь за окном усиливался, его ритм как будто подчеркивал скорбь, которая теперь висела над покоями Валиде. Бейхан вырвала руку и шагнула вперёд, вся дрожа от ярости и боли. — Вы все знали, — её голос сорвался, но стал только громче. — Все вы стали участниками этого убийства! Она обвела взглядом Валиде, Хатидже, Салиху. — Мои дети лишились отца… отца! Что я скажу им, когда они вырастут и спросят, кто сделал это?! Валиде поднялась, лицо её было залито слезами. Она протянула руки к дочери. — Я разделяю с тобой это горе, доченька… — сказала она дрожащим голосом. — Теперь ты останешься здесь. Под моей защитой. Всё уладится со временем. — Никогда! — крикнула Бейхан. — Под одной крышей с убийцей я жить не буду! Она повернулась, собираясь уйти, но Салиха резко шагнула к ней и схватила за руку. — Умоляю тебя, Бейхан… — голос Салихи сорвался. — Не уезжай. Прошу тебя… ради детей… ради нас… — Отпусти меня! — Бейхан дёрнула руку. — В этом дворце я не смогу остаться. Здесь каждая стена будет напоминать мне о том, что у меня отняли. Хатидже шагнула ближе, почти шёпотом: — Может всё‑таки останешься? Хотя бы ненадолго… Бейхан зло посмотрела на неё, взгляд был острым, почти ненавидящим. — Ибрагим паша казнил моего Ферхата, — сказала она глухо. — А вы все молчали. Лучше умереть, чем жить среди вас. Валиде не выдержала. Она закрыла лицо ладонями и заплакала навзрыд. — Бейхан, перестань… — всхлипывала она. — Моё сердце не выдержит… я уже потеряла слишком много… Я не хояу потерять и дочь. Бейхан на мгновение замерла. В её глазах мелькнула боль. — Моё сердце уже не выдержало, Валиде, — сказала она тихо. — Оно умерло вместе с Ферхатом. Она отвернулась. И в этот миг стало ясно: раскол в этой семье уже не залечить ни молитвами, ни слезами. — Сестра, я всё понимаю, — тихо сказала Салиха и шагнула к ней, протянув руки, пытаясь обнять Бейхан, удержать её хотя бы на мгновение. Бейхан резко отстранилась. В её глазах блестели слёзы, но голос стал холодным, почти жестоким от боли. — Ты не понимаешь, Салиха, — сказала она. — И никогда не поймёшь. Она сделала шаг назад, словно между ними пролегла невидимая стена. — Хоть твоего мужа и казнили… — слова дались ей тяжело, — но ты никогда и не любила его. Ты жила без сердца рядом с ним. А я… — голос сорвался, — я жила им. Салиха побледнела. Эти слова ударили точнее ножа. — Бейхан… — прошептала она. — Любовь тоже бывает разной. Боль тоже… — Нет, — перебила та. — Твоя боль — дворцовая. Моя — могильная. Она сжала руки в кулаки. — У меня отняли мужа. У моих детей отца. И мне больше не на что здесь смотреть. Валиде всхлипнула, Хатидже отвернулась, не в силах выдержать этот разговор. Салиха стояла, не двигаясь. Она не плакала. Только смотрела на сестру, понимая страшную истину. Некоторяе слова нельзя забрать обратно. И некоторые раны не лечит даже время. Бейхан развернулась к выходу. — Прощай, Салиха. Если Аллах даст мы увидимся. Но уже не здесь. И с каждым её шагом дворец становился тише. Холоднее. Пустее.