Там, где плачет павлин

Дворец Топкапы В покоях Хюррем было тепло и светло. Занавеси колыхались от лёгкого ветра, донося из сада отголоски дворцовой суеты. Сама султанша сидела у низкого столика. Сюмбюль-ага стоял неподалёку, сложив руки на груди, и с готовностью ловил каждое её слово. — Церемония прошла пышно, — произнесла Хюррем негромко, с тонкой улыбкой. — Сабля в руках Мустафы… народ ликовал так, будто уже увидел нового повелителя. Сюмбюль почтительно склонил голову. — Шехзаде произвёл сильное впечатление, госпожа. Янычары были в восторге. Всё было устроено по всем обычаям. Хюррем усмехнулась. — Обычаи… — протянула она. — Они любят тех, кто умеет красиво говорить. Народ быстро привязывается к таким образам. Она поднялась и подошла к окну, взглянув на двор, где ещё недавно звучали возгласы янычар. — Но Аллах свидетель, — продолжила Хюррем, не оборачиваясь, — путь наследника не заканчивается одной церемонией. Сегодня его возвысили, а завтра так же быстро опустят. Сюмбюль осторожно кашлянул. — Повелитель, кажется, был доволен, госпожа. — Конечно, — ответила Хюррем спокойно. — Это его сын. Какой отец не возрадуется? Она обернулась, и в её взгляде мелькнуло что-то острое, внимательное. — Но дворец помнит многое, Сюмбюль. И не все праздники заканчиваются радостью. Её пальцы сжали чётки чуть сильнее. — А мы с тобой, — добавила она тихо, — будем просто наблюдать. Аллах сам расставит всё по своим местам. А мы поможем. Хюррем резко обернулась, и на миг с её лица сошла привычная мягкость. В голосе зазвенела холодная насмешка, тщательно скрывающая раздражение. — Я думала, Салиха Султан не придерживается ничьей стороны, — произнесла она медленно, словно взвешивая каждое слово. — Держится в стороне, выше дворцовых интриг… Она усмехнулась, но улыбка не коснулась глаз. — А как оказалось, она поддерживает эту змею — Махидевран. Сюмбюль-ага настороженно опустил взгляд, понимая, что каждое слово сейчас может быть опасным. — Салиха Султан всегда была близка к шехзаде Мустафе, госпожа, — осторожно заметил он. — Это ещё с детства… — Близость к ребёнку — одно, — перебила Хюррем, — а открытая поддержка его матери — совсем другое. Она подошла ближе, понизив голос. — Значит, она сделала свой выбор. И пусть не думает, что во дворце можно стоять посередине, когда трон уже отбрасывает тень. Хюррем отвернулась к окну, глядя туда, где стены дворца хранили слишком много тайн. — Аллах терпелив, — добавила она почти шёпотом. — Но и я тоже умею ждать. На мгновение в покоях повисла тяжёлая тишина. — И будто этого было мало… Теперь она ещё и замужем за Малкочоглу, — произнесла она медленно, с холодной ясностью. — За человеком, которого уважают янычары, которого слушают паши и которому Повелитель доверяет больше, чем многим. Она резко выдохнула и посмотрела на Сюмбюля. — Это разрушает все наши планы, Сюмбюль. Сюмбюль-ага сделал шаг вперёд, стараясь говорить как можно мягче: — Возможно, госпожа, этот союз ещё не так крепок, как кажется. Брак не всегда означает единство сердец… Хюррем чуть прищурилась. — Ты прав. Она прошлась по покоям, подол её платья тихо шуршал по коврам. — Салиха — сестра Повелителя. Малкочоглу — теперь визирь. Вместе они — щит для Мустафы и Махидевран. Щит, к которому нельзя прикоснуться открыто. Она остановилась, взглянув на Сюмбюля пристально. — Значит, нам придётся быть умнее. Тише. Терпеливее. В её голосе не было паники. Только холодный расчёт. — Аллах даёт каждому своё время. И если планы рушатся, Сюмбюль… — она едва заметно улыбнулась, — значит, пора строить новые.

***

Эсма вбежала в покои Салихи Султан поспешно, но, заметив госпожу, тут же остановилась, словно наткнулась на невидимую преграду. — Госпожа… — выдохнула она. — Мне нужно вам кое-что рассказать. Салиха сидела у окна. Свет падал на её лицо мягко, но взгляд был сосредоточенным, настороженным. Эсма произнесла это негромко, но каждое слово прозвучало как удар. — Салиха Султан, с вами хочет поговорить о чём-то очень важном Гюльшах калфа. Она ждёт вас в Мраморном дворце… Салиха медленно подняла голову. Взгляд её стал жёстким, настороженным. — Гюльшах? — переспросила она. — Разве её не выслали из дворца? Эсма опустила глаза. — Так говорили, госпожа. Но сегодня её видели. Она прибыла тайно и велела передать, что дело не терпит промедления. Салиха на мгновение замолчала. Имя Гюльшах несло за собой слишком много воспоминаний. Тревожных, тёмных, таких, что Аллаху одному известно, сколько в них было лжи и сколько правды. — Кто ещё знает об этом? — спросила она тихо. — Никто, султанша. Она настаивала, чтобы вы пришли одна. Салиха выпрямилась. Внутри у неё шевельнулось тяжёлое предчувствие, словно прошлое, которое она считала похороненным, внезапно подало голос. — Хорошо, — сказала она после паузы. — Я выслушаю её. Она посмотрела в окно, где солнце отражалось в мраморе дворца. — Но будь начеку, Эсма. Салиха произнесла это без колебаний, как подобает дочери Династии. — Готовь карету. Мы отправляемся в путь. Эсма вскинула взгляд, на лице её мелькнуло беспокойство. — Султанша… вы уверены? — Я не стану тянуть. Она накинула на плечи лёгкий плащ, шагнула к зеркалу и на мгновение задержала взгляд на собственном отражении. — Если Гюльшах калфа ищет встречи, — добавила она тихо, — значит, дело в самом деле серьезное. Эсма поклонилась. — Как прикажете, госпожа. Карета будет готова. Салиха направилась к выходу. Госпожа замерла на мгновение, едва не споткнувшись о собственную вуаль. На площадке перед дворцом стоял Малкочоглу. Его взгляд был устремлён в сторону сада, но когда их глаза встретились, она ощутила знакомую тяжесть. Ту самую стену, что выстраивалась между ними годами. Он не ожидал увидеть её здесь, и на его лице мелькнула лёгкая удивлённая тень, которую он быстро спрятал под привычной маской спокойствия. — Малкочоглу… — пробормотала она почти шёпотом, стараясь сохранить ровный тон. — Ты уже вернулся. Он сделал шаг навстречу, осторожно, как будто измеряя расстояние между ними: — Салиха… я… вы куда так спешите? Слова повисли в воздухе, но она не дала себя отвлечь. Карета ждала, и решение идти навстречу Гюльшах калфа было неизбежным. Внутри всё бурлило, но наружу Салиха выдавала спокойствие, словно её сердце теперь умело разделять долг и личное. — Мне нужно сходить кое-куда. Можешь не ждать меня и поужинать. Попроси Элиф. Малкочоглу слегка кивнул, но в его взгляде сквозила лёгкая тревога. — Хорошо, — сказал он тихо. — Вы скоро вернетесь? Может мне сопроводить вас? Салиха подняла руку, как бы говоря ему остановиться. Малкочоглу замер на месте, слегка нахмурившись. Его глаза внимательно следили за каждым её движением, но голос оставался спокойным. — Салиха… я не могу просто стоять в стороне, когда есть хоть малейший риск для вас. Султанша сделала шаг назад, удерживая карету между собой и ним, словно выставляя невидимую границу. — Малкочоглу, ты уже сделал достаточно. То, что ты мой супруг, не даёт тебе права рисковать больше, чем необходимо. Моя жизнь — моя ответственность. Он приблизился ещё на шаг, но сдержанно, уважая её решимость. — Я понимаю, госпожа. Но если что-то случится, я буду рядом. Всегда. Салиха вздохнула, чуть смягчившись. — Пусть сердце твоё остаётся спокойным, как я обещала. Он кивнул, в его взгляде мелькнула тень улыбки, но её холодность и решимость всё ещё держали дистанцию между ними. Карета замедлила ход и тихо скрипнула, когда Салиха поднялась на каменные ступени перед мраморным дворцом. — Эсма, — сказала она твёрдо, — ты останься здесь. Дальше я сама. Эсма прижала руки к груди, её глаза на миг наполнились тревогой, но она кивнула: — Как скажете, госпожа. Будьте осторожны. Салиха сделала глубокий вдох, сжимая складки своей вуали, и шагнула к массивной двери дворца. Каменные колонны отражали свет факелов, а тихий эхо шагов казалось почти зловещим. Она остановилась на мгновение, ощутив холод мрамора под ладонями, и прошептала сама себе: — Аллах, будь со мной. Затем собрав всю волю в кулак, Салиха толкнула дверь и вошла в просторный, полутёмный зал, где её ждала Гюльшах калфа. Салиха замерла на месте, глаза расширились от ужаса и удивления. Перед ней стояла Гюльшах хатун. Та, что когда-то была доверенной служанкой Махидевран, а теперь перед ней предстало лицо, израненное, изувеченное ожогами. — О, Аллах! Гюльшах это ты? — Госпожа… — голос Гюльшах дрожал, но в нём сквозила непоколебимая решимость. — Да, это я. Салиха сделала шаг назад, словно сама каменная колонна могла защитить её от ужасающей правды. — О, Аллах… как же… что с тобой случилось? Гюльшах опустила глаза, стараясь скрыть шрамы, но Салиха видела всё. В глубине её взгляда пряталась боль, долгие годы страданий и месть, которые оставили след не только на теле, но и на душе. Калфа медленно опустилась на колени. Движение далось ей тяжело, будто каждое прикосновение к холодному мрамору отзывалось болью во всём теле. — Госпожа… — её голос сорвался. — Прошу вас. Защитите меня. Возьмите меня в свой дворец, к себе на услужение. Мне больше некуда идти. Если я останусь без вашей тени меня убьют. Салиха шагнула к ней, сердце сжалось. Она не позволила Гюльшах коснуться пола лбом, остановила её рукой. — Встань, — тихо сказала она. Она всмотрелась в изуродованное лицо хатун, и в её взгляде впервые за долгое время мелькнуло неподдельное потрясение. — Мкажи мне, Гюльшах… — голос Салихи стал твёрже. — Кто с тобой это сделал? Гюльшах медленно подняла глаза. — Я расскажу вам, султанша, — произнесла она хрипло. — Но знайте… после этого вы уже не сможете сделать вид, что ничего не знаете. Она сделала паузу, словно собирая остатки сил. — Это секрет, — продолжила Гюльшах, — который потрясёт вас. Секрет, за который меня хотели стереть с лица земли. Тишина в мраморном зале стала тяжёлой, вязкой. Даже факелы, казалось, горели тише. Салиха выпрямилась. В её взгляде больше не было жалости. — Говори, — сказала она. — Я слушаю. И Аллах будет нашим свидетелем. — Султанша, пообещайте, прошу вас. Салиха молча смотрела на неё несколько мгновений. Затем она медленно опустилась на одно колено перед Гюльшах, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. — Я не раздаю пустых обещаний, — тихо произнесла она. Она положила ладонь на холодный мрамор, словно закрепляя своё слово перед Всевышним. — Но если ты скажешь правду. Если твои слова будут иметь вес и смысл… — Салиха подняла взгляд, твёрдый и прямой. — Я возьму тебя во дворец Долмабахче. Под мою защиту. Ни одна рука не посмеет коснуться тебя без моего дозвола. Гюльшах судорожно вдохнула. — Клянётесь, султанша? — Клянусь своей честью, — ответила Салиха без тени сомнения. — И именем Аллаха. Она выпрямилась. — Теперь говори. Кто приказал превратить тебя в тень самой себя? И за что тебя хотели заставить замолчать? Воздух дрогнул. Гюльшах сжала пальцы в кулаки, будто собираясь с духом, зная: назад дороги больше нет. — Ибрагим паша… Это он сделал со мной. Я едва выжила. Салиха побледнела, но не отшатнулась. Лишь пальцы её медленно сжались, а взгляд стал холодным и острым, как сталь. — Ибрагим паша, — тихо повторила она, будто пробуя имя на вкус. На мгновение между ними повисла тяжёлая тишина. Затем Салиха выпрямилась, в её осанке снова появилась султанская стать. — Ты понимаешь, Гюльшах, — сказала она ровно, — что обвиняешь второго человека в государстве? Супруга моей сестры. Великого визиря. За такие слова головы летят быстрее, чем успевают произнести молитву. Она шагнула ближе, всматриваясь в изуродованное лицо. — Что он сделал? Почему? И главное… — голос Салихи стал тише, — есть ли у тебя доказательства? Султанша отвернулась на мгновение, глядя на мрамор дворца, словно собирая мысли. Салиха снова посмотрела на Гюльшах. — Говори всё. С самого начала. Ни одной детали не утаивай. — Госпожа… У Великого Визиря есть женщина… Он изменяет Хатидже султан. Мало того, эта женщина беременна от паши госпожа. Я поплатилась за то, что узнала эту информацию. Салиха сжала кулаки. Сердце билось так, что казалось, сейчас разорвётся. — Значит, Ибрагим паша не только предал честь дворца, но и мою семью… и жизнь невинной женщины… — произнесла Салиха, шагнув ближе к Гюльшах. Она на мгновение отступила, глубоко вдохнула, собрала эмоции. — Гюльшах, ты сейчас в безопасности. Здесь, при мне, никто не тронет тебя. Но ты должна быть готова. Всё, что ты расскажешь, должно быть правдой до каждой точки и запятой. Я буду действовать медленно, но решительно. Султанша на мгновение подняла глаза к небу: — Аллах великий, направь меня, дай мне мудрость. Пусть справедливость восторжествует, и пусть тот, кто нарушил священные обеты, понесёт наказание. Гюльшах, скажи мне. Кто эта женщина? Гюльшах подняла взгляд, дрожа всем телом. — Это… Нигяр калфа, госпожа. Салиха едва заметно усмехнулась, чувствуя, как уголки её губ слегка приподнялись. — Нигяр калфа… — тихо произнесла она, будто повторяя имя, чтобы прочувствовать всю иронию ситуации. — Интересно… Променять Хатидже на эту бедолагу. Салиха Султан вернулась во дворец уже под покровом ночи. Фонари вдоль дорожек горели приглушённо, будто и они чувствовали, что вместе с госпожой переступает порог тайна, способная изменить судьбы многих. Гюльшах шла следом, закутав лицо плотным покрывалом. Каждый шаг давался ей тяжело. Не столько из-за боли, сколько из-за страха. У ворот Салиха остановилась и, не оборачиваясь, сказала ровно и твёрдо: — Отныне ты под моей защитой. Никому ни слова. Ни одного взгляда, ни одного лишнего вздоха. Не говори о произошедшем. Она повернулась к Гюльшах, и в её глазах не было ни жалости, ни сомнения: — Если хоть тень слуха выйдет за эти стены, ты погибнешь. Ты это понимаешь? Салиха провела её тайным коридором, которым редко пользовались даже султанши. В одном из дальних покоев, где обычно размещали служанок второго круга, она остановилась. — Здесь ты останешься. На мгновение Салиха прикрыла глаза, словно взвешивая весь груз услышанного, а затем добавила тихо, но отчётливо: — А теперь молись, Гюльшах. Потому что то, что ты мне рассказала, не просто грех. Это фитна, которая может сжечь весь дворец. И если Аллах даст, истина выйдет наружу, но в нужное время. Она вышла, оставив Гюльшах одну. А в тишине ночного дворца уже начали медленно переплетаться нити заговора, о котором ещё никто не догадывался. Салиха тихо вошла в покои. Дверь за её спиной почти не издала звука, но она сразу почувствовала — она здесь не одна. Малкочоглу сидел у стола, без доспехов, в простом кафтане. Перед ним горела свеча. Он поднял взгляд, когда она приблизилась, и по его глазам было ясно — он ждал. — Вы вернулись поздно, — сказал он спокойно, без упрёка, но слишком внимательно. Салиха сняла накидку, аккуратно положила её на спинку кресла. Лицо её было собранным, почти холодным. — Дела, которые не терпят рассвета. И, Бали, говори со мной на ты, — ответила она уклончиво. Малкочоглу встал. Сделал шаг к ней, затем остановился, словно вспомнив её слова о границах. — Ты уехала без охраны. — Пауза. — Я беспокоился. Она посмотрела на него прямо, впервые за день позволяя себе чуть больше искренности. — Я жива, как видишь. Значит, всё прошло так, как должно было. Он сжал челюсть, но голос остался ровным. — Ты моя супруга, Салиха. Хоть тебе и не нравится это слышать. Если опасность коснётся тебя — она коснётся и меня. Несколько мгновений они молчали. — Есть вещи, о которых я пока не могу говорить, — наконец сказала она тише. — И я прошу… не как султанша. Как женщина. Не дави. Малкочоглу медленно кивнул. — Но когда придёт время, ты скажешь мне правду. Я буду на твоей стороне. Свеча треснула, фитиль осел. Салиха отвернулась, скрывая смятение в глазах. — Сегодня был длинный день, — сказала она. — Нам обоим нужен покой. — Тогда я уйду в гостиную, — ответил он после короткой паузы. Она остановила его, едва коснувшись пальцами его руки. Малкочоглу замер. — Спи со мной в кровати, — произнесла Салиха негромко, почти шёпотом, словно проверяя саму себя на смелость. Он медленно обернулся. В её взгляде была только усталость, правда и тихая просьба о близости, не телесной даже, а человеческой. — Ты уверена? — спросил он так же тихо. — Сегодня я не хочу быть одна, — ответила она. — И не хочу, чтобы ты был чужим в этом доме. Малкочоглу кивнул. Без торопливости, без триумфа. Он снял верхний кафтан, аккуратно отложил его и подошёл к ложу. Лёг рядом, оставив между ними расстояние ровно столько, сколько она позволяла. Через мгновение Салиха сама приблизилась, коснувшись его плеча. Неуверенно. Почти робко. — Малкочоглу, ты бы смог изменить мне? Малкочоглу долго молчал. Он не отвёл взгляда, наоборот, смотрел прямо, так, как смотрят лишь тогда, когда не хотят лгать даже тишине. — Я не умею жить двойной жизнью. Моя сабля не знает двух хозяев, и сердце тоже. Он сделал паузу, понизив голос. — Если ты спрашиваешь меня как мужчину, то я скажу так: предательство начинается не с поступка, а с намерения. А у меня его нет. Он чуть склонил голову. — Но я не стану клясться громкими словами, госпожа. Я могу дать тебе большее. Свою честность. Если однажды моё сердце дрогнет, ты узнаешь об этом раньше, чем боль коснётся тебя. И тише, почти шёпотом: — Пока ты рядом, у меня нет причины смотреть в сторону. — Ты ведь не любишь меня, Бали. Малкочоглу медленно выдохнул, словно принимая удар, которого ждал, но к которому всё равно нельзя быть готовым. — Любовь, — сказал он негромко, — не всегда приходит первой. Иногда сначала приходит выбор. Паша выдохнул. — Да, ты права. Я не скажу, что люблю тебя так, как поют в стихах или как горят юноши. Но я уважаю тебя. Я принял тебя как свою судьбу. А для меня этого достаточно, чтобы не предать. Его голос стал твёрже. — Я не изменял и тогда, когда был один. Не начну и теперь, когда у меня есть жена. Даже если между нами холод, даже если твоё сердце пока закрыто для меня. Он на миг опустил глаза, затем снова поднял их. — Измена — это слабость. А я слишком долго жил с мечом у горла, чтобы позволить себе быть слабым. Тише, почти с горечью: — А любовь… если Аллах пожелает, она либо придёт, либо нет. Но честь — она либо есть, либо её не будет никогда. Он ждал. Не оправдываясь. Не прося. Просто оставаясь рядом. Салиха сделала шаг ближе, почти несмело и прижалась к нему, положив голову ему на грудь. На миг в покоях стало так тихо, что слышалось лишь её дыхание и ровный, глубокий стук его сердца. Малкочоглу вздрогнул, но не отстранился. Его рука медленно поднялась, словно он боялся спугнуть этот хрупкий момент, и осторожно легла ей на спину. Не как у воина, привыкшего держать оружие, а как у мужчины, который учится беречь. Он наклонил голову, коснувшись губами её волос. Его ладонь медленно сжалась на её спине, в жесте защиты и обещания.