Там, где плачет павлин

Салиха открыла глаза и почувствовала тяжесть на талии. На мгновение сердце застучало быстрее — сон или явь? Она медленно повернула голову и увидела Малкочоглу, который спал, прислонившись к ней. Его рука, будто сама нашла удобное место, обвила её талию, и в этом простом прикосновении была его тихая забота. Она осталась лежать, не двигаясь, прислушиваясь к ровному дыханию супруга. В груди поднялось странное, но приятное тепло: даже холод, что был между ними, сейчас отступал, словно растворяясь в этом утреннем свете, который проникал в покои через занавески. — Аллах… — тихо прошептала она, почти к себе. — Пусть это утро не заканчивается, пусть сердце моё научится доверять. Малкочоглу ворочался во сне, слегка прижимаясь ближе. Салиха улыбнулась. Впервые за долгие годы рядом с ним было спокойно, без опаски, без стен. Вдруг в покои вбежал Гюль ага. — Госпожа! Госпожа! Малкочоглу мгновенно сел на кровати, глаза сужены, плечи напряжены. Его голос прозвучал тихо, но сдержанно грозно: — Гюль ага… что происходит? Гюль ага, задыхаясь от бега, подбежал к ним и растерянно вскинул руки. — Госпожа! Простите, но это срочно! Салиха приподнялась, растерянно оглядывая мужа. — Что случилось? Малкочоглу поднялся со своей стороны, тяжелыми шагами направляясь к двери. — Гюль ага, ты сломя голову сюда не бежал бы, если бы не было настоящей беды. Говори прямо. Гюль ага замялся, взгляд метался между ними, словно боясь, что скажет лишнее. Сердце Салихи забилось быстрее, а Малкочоглу стиснул кулаки, готовый к любому повороту событий. Ведь с момента, как он стал её супругом, каждое вторжение в её жизнь ощущалось как вызов. — Хвала Аллаху! Хатидже Султан родила двойню! Малкочоглу моргнул, словно не сразу поверив, затем тяжело выдохнул, и на его лице мелькнула редкая, мягкая улыбка. — Двойню… — повторил он тихо, почти себе под нос, и на мгновение напряжение отступило с его плеч. Салиха, услышав новость, едва удержалась от радостного вздоха: глаза её засветились, на губах появилась лёгкая улыбка. — Аллах… — прошептала она, — пусть детки будут здоровы и счастливы. Малкочоглу подошёл к ней ближе, почти невольно обнимая за талию. — Госпожа, — сказал он тихо, — твоя радость и моя радость. Аллах даровал Хатидже Султан двойное благословение, и сегодня оно коснулось всех нас. Салиха прижалась к нему, чувствуя, как впервые за долгое время их сердца бьются в одном ритме, пусть даже от чужой радости, но искренней и чистой. — Держи, — Бали кинул мешочек с золотом евнуху. Гюль ага ловко подхватил мешочек, его глаза заблестели от неожиданной щедрости. — Спасибо вам за вашу щедрость, паша! — воскликнул он, слегка кланяясь. Малкочоглу лишь кивнул, взгляд его задержался на Салихе, едва заметно улыбнувшись. — Радость такая, — тихо сказал он себе, — стоит любого золота. Гюль ага быстро убрал мешочек к поясу, но тепло в груди от этой простой благодарности оставалось с ним ещё долго. — Бали, давай отправимся во дворец Хатидже и Ибрагима прямо сейчас. — Давай, — кивнул Малкочоглу, не скрывая лёгкого волнения. — Сегодняшний день особенный. Ты должна быть рядом с Хатидже и младенцами. Салиха медленно умывалась, вода струилась по её рукам и лицу, смывая сон и лёгкую усталость. Она тихо вздохнула, глядя на своё отражение в зеркале: глаза блестели от радости новости, но в груди всё ещё скользил холодок недоверия. Подбирая наряд, Салиха остановилась на лёгком платье светлого оттенка, мягко обрамляющем её фигуру. Она аккуратно уложила волосы, проверила серьги и браслеты, наконец, подняла глаза на своё отражение: готова ли она к встрече с сестрой и к тому, что впереди день, полный радости и новых надежд? — Я готова, Бали. Малкочоглу уже стоял у двери, когда услышал её голос. Он повернулся, и на его лице промелькнуло лёгкое удивление. Салиха выглядела прекрасно, собранная, но в глазах всё ещё читалась осторожность. — Готова? — его голос был спокоен, но в нём сквозила теплая забота. — Да, — ответила Салиха, делая шаг к нему. — Можем отправляться. Малкочоглу протянул руку, и она слегка коснулась его ладони. Между ними ещё оставался лёгкий холодок за прошлое, но радость и ответственность сегодняшнего дня словно растворяли стены недоверия. — Тогда вперёд, — сказал он, и они вместе вышли из покоев, направляясь к карете. Карета мягко покачивалась на мостовой, а колёса тихо стучали по булыжнику. Салиха сидела, сжав руки на коленях, глядя в окно на мерцающие огни дворца и фонари вдоль улиц. Малкочоглу напротив молча следил за дорогой, время от времени слегка поглядывая на супругу. Молчание висело между ними, но оно было не тяжёлым. Оно было наполнено ожиданием, осторожностью и ещё не озвученными словами. Каждый думал о своём: Салиха — о том, что её ждёт у Хатидже, Малкочоглу — о том, как защитить семью и сохранить это утро радости. Наконец Салиха чуть повернулась к нему: — Ты молчишь, Бали. Все в порядке? Он слегка улыбнулся, не отводя взгляда от дороги. — Вчера я вам не успел рассказать одну новость. Повелитель дал мне должность Великого Визиря. — Вот это новости… — её голос был спокойным, но в нём проскальзывала гордость и лёгкая доля удивления. — Аллах действительно благословил этот день. Салиха чуть наклонилась вперёд, глаза её блестели. — Визирь… Малкочоглу, я рада за тебя. Но, будь осторожен. Власть привлекает не только уважение, но и зависть, интриги, опасность. Он кивнул, взгляд его был твёрд. — Я знаю, султанша. И Аллах даст мне сил. Но теперь, когда ты рядом, у меня есть ещё одна причина быть сильным. Салиха слегка улыбнулась, чувствуя, как между ними тает последняя стена недоверия, но слова о прошлом ещё висели невысказанные. Карета остановилась у мраморных ступеней дворца. Салиха Султан первой ступила на холодный камень, придерживая подол платья. За ней вышел Малкочоглу. Воздух дворца был пропитан запахом ладана и свежих благовоний. Здесь только что родилась новая жизнь, и стены словно шептали молитвы. Они вошли в просторный холл. Свет, падавший сквозь высокие окна, отражался в мраморе, делая его почти ослепительным. Шаги гулко раздавались под сводами, и в этот миг им навстречу вышел Ибрагим паша. Он остановился, заметив султаншу. Лицо его на долю секунды застыло. Затем Ибрагим склонился в почтительном поклоне. — Султанша, — произнёс он мягко, с привычной учтивостью. — Рад видеть вас. Салиха ответила лёгким, почти незаметным кивком. Взгляд её был спокоен, но внимателен. Ибрагим повернулся к Малкочоглу. — Бали паша, — сказал он, чуть понизив голос. — И я рад встрече, паша, — ответил Малкочоглу с уважением, но без привычной прежней простоты. Его осанка выдавала человека, который уже знает: равенство во дворце — иллюзия, а каждый шаг взвешен. Между двумя мужчинами повисла короткая тишина. Салиха, стоявшая рядом, почувствовала это кожей. — Мы пришли поздравить Хатидже, — произнесла она ровно. — Пусть Аллах дарует ей здоровье и силы, а детям долгую и светлую судьбу. — Аминь, — ответил Ибрагим, снова склоняя голову. — Она в своих покоях. Прошу вас. Он жестом указал путь, и когда они двинулись дальше, Салиха на мгновение задержала взгляд на паше. В её сердце уже поселилось беспокойство. Дворец радовался рождению наследников, но под этой радостью медленно зрела новая буря. Войдя в покои сестры, Салиха на мгновение замерла. Воздух был тёплым, наполненным запахом травяных отваров и благовоний. У изголовья стояли служанки, говорившие вполголоса, словно боялись нарушить хрупкое равновесие между жизнью и усталостью. У окна она увидела Повелителя. Он стоял неподвижно, сцепив руки за спиной, и смотрел в сторону кровати, где отдыхала Хатидже. В его взгляде смешались облегчение и тревога. Чувства, которые даже султан мира не мог приказать своему сердцу скрыть. Рядом сидела Валиде Султан. Её глаза сияли особенной, материнской радостью, что не подвластна ни годам, ни власти. — Валиде… Повелитель… — тихо произнесла Салиха, склонив голову. Сулейман обернулся первым. Увидев сестру, он смягчился, словно позволил себе на миг быть не падишахом, а просто братом. — Салиха, — сказал он негромко. — Малкочоглу вы здесь. Малкочоглу кивнул, поклонившись. Валиде подняла на дочь глаза и протянула к ней руку. — Подойди, доченька, — голос её дрогнул. — Аллах проявил к нам милость. Хатидже жива, дети живы… сердце моё сегодня и плачет, и ликует одновременно. Салиха подошла ближе, опустилась рядом и осторожно поцеловала руку матери. — Машаллах… — прошептала она. — Пусть Аллах укрепит их судьбу и убережёт от всякой беды. Повелитель тяжело выдохнул, словно только сейчас позволил себе отпустить напряжение. — Двойня, — сказал он, едва заметно улыбнувшись. — Кто бы мог подумать… Наш род вновь стал богаче на две души. Салиха взглянула в сторону занавесей, за которыми находилась её сестра, и сердце её сжалось. Радость этого дня была светлой, но слишком хрупкой. Госпожа сделала несколько тихих шагов вперёд и, отодвинув полог, подошла ближе к кровати сестры. Свет мягко ложился на подушки и покрывала, словно и сам старался быть бережным. Хатидже полулежала на высоких подушках, бледная, уставшая, но удивительно спокойная. На руках у неё, завернутые в тонкие ткани, покоились два младенца — такие крошечные, что казались дыханием, а не плотью. — Хатидже, душа моя… — голос Салихи дрогнул, и она улыбнулась, как улыбаются лишь тогда, когда сердце переполнено. — Какие они милые… Хатидже подняла на неё взгляд. В её глазах стояли слёзы от счастья, выстраданного и долгожданного. — Аллах был милостив ко мне, — прошептала она. — Я всё ещё не верю… боюсь даже дышать громко, чтобы не спугнуть этот миг. Салиха подошла ближе, присела рядом и осторожно коснулась пальцами свёртков. — Машаллах… — тихо сказала она. — Пусть Всевышний даст им долгую жизнь, чистую судьбу и защиту от зависти людской. Пусть их путь будет светлее нашего. Один из младенцев чуть пошевелился, издав тихий, почти неслышный звук. Хатидже инстинктивно прижала детей к груди, и на её лице отразилась та нежность, которую не могла дать ни власть, ни титулы. — Они — всё, что у меня есть, Салиха, — сказала она устало, но с глубокой верой. — Ради них я выдержу всё. Салиха на мгновение отвела взгляд, скрывая тень, пробежавшую по её лицу. Слишком многое она знала. Слишком многое ещё предстояло пережить этой семье. — И ты не одна, сестра, — произнесла она твёрдо, возвращая взгляд к Хатидже. — Пока я жива, твои дети будут под моей защитой. Клянусь Аллахом. Хатидже сжала её руку крепче, чем позволяли силы после родов. На её губах появилась мягкая, усталая улыбка. — И у вас с Малкочоглу, дай Аллах, будут малыши… Салиха на мгновение замерла. Эти слова коснулись её сердца неожиданно. Она опустила взгляд на детей, затем медленно подняла его к сестре. — Если так будет угодно Всевышнему, — ответила она сдержанно. — Всё в Его руках. В этот миг к ним приблизилась Валиде. Она долго смотрела на внуков, её глаза блестели. — Аллах продлил наш род, — сказала она, перекрестив ладонями грудь в благоговейном жесте. — Пусть эти дети станут опорой дому Османов, пусть не знают ни голода, ни страха, ни сиротства. Повелитель стоял чуть поодаль. Его взгляд был сосредоточен, глубок, как море перед бурей. Он подошёл ближе, склонился над ними и на мгновение позволил себе то, что редко позволял — просто быть Сулейманом. — Они — аманат Аллаха, — произнёс он негромко. — И на нас лежит ответственность сохранить их судьбы чистыми. Салиха перевела взгляд на брата, затем на Хатидже. Внутри неё что-то дрогнуло. Мысль о детях — своих, от Малкочоглу больше не казалась далёкой или невозможной. Она ещё не была готова признаться в этом даже самой себе, но семя уже было посеяно. Она вновь посмотрела на сестру и мягко добавила: — Пусть Аллах укрепит тебя, Хатидже. Ты сегодня самая богатая женщина во всей империи. Хатидже слабо рассмеялась сквозь слёзы и крепче прижала детей к груди. А Салиха, стоя рядом, впервые за долгое время почувствовала: возможно, и для неё Всевышний ещё готовит милость… если не сегодня, то иншаАллах завтра. — Я сейчас, — тихо сказала Салиха и, ещё раз взглянув на всех, осторожно опустила полог. Она вышла в коридор, где воздух был прохладнее, а шаги гулко отражались от мраморных стен. Дворец жил своей скрытой жизнью: шёпоты, тени, взгляды, в которых прятались тайны. И именно там, на повороте галереи, она увидела их. Ибрагим паша стоял вполоборота, слишком близко к Нигяр, чтобы это можно было списать на случайность. Их голоса были приглушёнными, но расстояние между ними говорило громче любых слов. Нигяр опустила голову, словно боялась поднять взгляд, а Ибрагим говорил быстро, с тем напряжением, которое не возникает без причины. Салиха остановилась. Её шаги прозвучали достаточно громко, чтобы их заметили. Ибрагим обернулся первым. На долю мгновения в его взгляде мелькнуло нечто — удивление, затем мгновенно спрятанная настороженность. Он склонил голову в почтительном поклоне. — Султанша… Нигяр вздрогнула и тут же опустилась в глубокий поклон. — Госпожа, вам что-то нужно? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Салиха усмехнулась. Улыбка не коснулась её глаз. — Нет, — произнесла она спокойно. — Я просто прогуливалась. Она сделала шаг ближе. Теперь расстояние между ними стало опасно малым. — Хотя… — добавила она, скользнув взглядом сначала по лицу Нигяр, затем остановив его на Ибрагиме. — В этом дворце редко что-то происходит просто так, не так ли? Тишина повисла густой пеленой. Нигяр, не поднимая глаз, поспешно поклонилась и почти бегом скрылась за поворотом коридора. Тяжёлый шорох её шагов растворился в тишине, оставив после себя напряжение, густое, как дым после пожара. Они остались одни. Салиха сделала несколько шагов вперёд. Теперь между ними не было ни свидетелей, ни масок. Она остановилась совсем близко, но не нарушая дозволенной границы. — Ибрагим… — произнесла она негромко. — Ты ведь знаешь, я всегда хорошо к тебе относилась. Её голос был ровным, без упрёка, но именно это и пугало. Она смотрела прямо ему в глаза. Не как султанша на визиря, а как женщина, слишком многое понимающая. — Я видела, как ты рос рядом с моим братом, — продолжила она. — Как делил с ним хлеб, дорогу и судьбу. Ты стал частью нашей Династии… частью этого дворца. Она сделала паузу, позволяя словам лечь тяжестью. — Потому мне больно видеть, — тихо добавила Салиха, — как власть меняет человека быстрее, чем годы. Ибрагим слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, почти непроницаемым, но пальцы, сложенные за спиной, едва заметно сжались. — Хатидже сегодня подарила этому миру двух детей, — сказала Салиха, и в её голосе прозвучала твёрдость. — А дети — это аманат Аллаха. Их судьба пишется поступками их отца. Она чуть склонила голову, как бы смягчая сказанное. — Я не враг тебе, Ибрагим. И никогда им не была. Но если однажды ты оступишься так, что тень упадёт на мою сестру… — она замолчала, затем тихо закончила: — я не промолчу. Слова были произнесены без угрозы. И именно поэтому они звучали страшнее любого крика. — Пусть Аллах хранит тебя от ошибок, паша, — сказала она напоследок и сделала шаг назад. — И от тех, кто слишком дорого заставляет за правду платить. Ибрагим усмехнулся. — И вас пусть Аллах хранит от этого, султанша. Малкочоглу знает о том, кто именно отравил его возлюбленную? Ту дочь торговца? Салиха замерла, её глаза расширились от неожиданности и тревоги. Каменные стены коридора будто сжались вокруг, а дыхание повисло в воздухе. Ибрагим слегка усмехнулся, его глаза блестели холодной игрой. — Аллах видит многое, султанша, — произнёс он ровно, с едва заметной насмешкой. — И даже если некоторые секреты кажутся сокрытыми, всё становится явным в нужное время. Сердце Салихи забилось чаще. Мысль о том, что Малкочоглу может узнать правду, жгла её изнутри. Она понимала: если это произойдёт, последствия могут быть непредсказуемыми. Лицо Салихи изменилось мгновенно. Страх, вспыхнувший секунду назад, исчез. Его смыло ледяной яростью. Она сделала шаг вперёд, и теперь между ними не осталось ни почтительной дистанции, ни дворцовых условностей. — Да кто ты такой, паша? — её голос стал низким, опасно спокойным. — Думаешь, можешь играть со мной, как с напуганной наложницей? Она приблизилась ещё ближе, так, что Ибрагим отчётливо почувствовал холод её взгляда. — Я — сестра Повелителя, — произнесла она чётко, чеканя каждое слово. — Кровь Османов. Одним моим словом ты можешь рассыпаться в пыль, Ибрагим. В порошок. В коридоре повисла гнетущая тишина. Даже факелы, казалось, трепетали осторожнее. — Не забывай своего места, — продолжила Салиха, уже тише, но от этого страшнее. — Ты поднялся высоко, но падение с высоты всегда самое болезненное. Она наклонила голову, и на её губах появилась холодная, почти хищная улыбка. — Ты думаешь, я боюсь твоих намёков? — шепнула она. — У меня есть терпение. А у терпения, Ибрагим, длинная память. Ибрагим не отступил, но впервые за всё время его самоуверенность дала трещину. Салиха выпрямилась, поправила накидку и уже спокойно, словно ничего не произошло, добавила: — Береги Хатидже и детей. Без нее ты никому не нужен. Аллах не любит тех, кто возомнил себя выше меры. В этот момент вышел Малкочоглу, подходя к Салихе. — Все в порядке? Салиха медленно повернулась к нему, чуть наклонив голову. Её улыбка была мягкой, почти невесомой, но в глазах пряталась искра прежней решительности. — Всё в порядке, — сказала она тихо, спокойно, но с оттенком стальной уверенности. — Просто напомнила одному человеку о его месте. — Тогда мы пойдем. Ещё раз поздравляю тебя, Ибрагим. Сказал Малкочоглу. Ибрагим слегка кивнул, скрывая улыбку за строгим лицом: — Благодарю вас, Бали паша. Пусть Аллах хранит вашу султаншу и дарует вам долгие годы счастья. Малкочоглу отвернулся, бросив быстрый взгляд на Салиху. В её глазах он увидел спокойствие, уверенность и ту нежность, что когда-то едва смог разглядеть сквозь стены их прошлого. — Нам пора, — повторил он, мягко коснувшись руки Салихи, чтобы уверить её, что рядом он всегда.