Там, где плачет павлин

Дворец Долмабахче Как только ворота дворца сомкнулись за каретой супругов, Салиха Султан сразу изменилась в лице. Спокойствие, которое она хранила при Малкочоглу, исчезло, уступив место холодной собранности. — Эсма, — негромко произнесла она, — немедленно ко мне. — И ты тоже, Гюльшах, — добавила султанша, чуть повысив голос. В покоях повисла тишина. Салиха прошлась к окну, раздвинула занавеску и лишь убедившись, что во дворе нет посторонних, обернулась к служанкам. Эсма стояла почтительно, опустив взгляд, а Гюльшах напряжённая, с потупленным лицом, будто каждый звук дворца мог выдать её присутствие. — Теперь говори всё, — холодно сказала Салиха. — Без утайки. В её голосе не было ни мягкости, ни сомнений. Это был тон султанши, которая уже сделала выводы и была готова действовать. — Эсма, каким образом до Ибрагима дошло то, что мы сделали 10 лет назад? Эсма занервничала. — Султанша, тогда я вам не расссказала кое-что… Я встретила Нигяр в тот день… Салиха резко обернулась. В её взгляде вспыхнул гнев, от которого Эсма невольно сделала шаг назад. — Что ты сказала? — голос султанши был тихим, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Нигяр? Эсма побледнела, сжала руки перед собой. — Госпожа… клянусь, я не хотела… Я боялась. Когда вы приказали отнести платье… в городе, возле дома Армин я столкнулась с Нигяр калфой. Она спросила, куда я иду… я сказала, что несу одежду одной хатун… я не называла имени, но… Салиха резко ударила ладонью по столу. — Но она догадалась, — закончила она за служанку. Эсма опустилась на колени. — Простите меня, госпожа… Она смотрела так, будто уже всё знала. А через день Армин стало плохо… Гюльшах, до этого молчавшая, нервно сжала край своего платка. — И видимо, Нигяр и рассказала паше. Ибрагим паша не прощает таких вещей, султанша, — тихо сказала Гюльшах. — Если он узнал… значит, он будет держать это как оружие против вас. До нужного часа. Салиха медленно выдохнула. Гнев в её глазах сменился ледяным спокойствием. — Значит, Ибрагим решил играть со мной, — произнесла она. — Он не сказал Малкочоглу. Пока. Она подошла ближе к Эсме, приподняла её подбородок пальцами. — Запомни, — сказала Салиха твёрдо. — С этого дня ты никому не говоришь ни слова. Даже если тебя будут пытать страхом. Поняла? — Да, госпожа… клянусь Аллахом… Салиха выпрямилась и посмотрела на Гюльшах. — А ты, — холодно продолжила она, — Ибрагим паша уже считает тебя мёртвой. Так и должно остаться. Она отвернулась к окну. — Ибрагим думает, что напугал меня, — тихо добавила султанша. — Но он забыл одно… Салиха медленно сжала кулак. — Я — Салиха Султан. И я никогда не прощаю угроз. Салиха опустилась на софу, словно силы внезапно покинули её. Плечи дрогнули. Эсма осторожно приблизилась, но не решалась заговорить первой. — Я жалею… — голос султанши сорвался. — Я думала, что поступаю правильно. Что защищаю честь, имя, порядок… А теперь каждую ночь вижу её лицо. Салиха закрыла глаза ладонью. — Я не знаю, как смотреть в глаза Малкочоглу, Эсма. Он молится рядом со мной. Он доверяет мне. А я… — она горько усмехнулась. — Я стала причиной смерти женщины, которую он любил. Эсма медленно опустилась на колени рядом. — Госпожа… — тихо сказала она. — Вы не желали смерти. Вы желали, чтобы прошлое исчезло. Вы — султанша. На ваших плечах судьбы, не только сердца. Салиха резко посмотрела на неё. — Не оправдывай меня. — В её глазах блеснули слёзы. — Аллах видит всё. И если даже Малкочоглу никогда не узнает, я буду знать. Она сжала пальцы, словно удерживая боль. — Он смотрит на меня спокойно, без упрёка. И от этого мне ещё больнее. Если бы он ненавидел… было бы легче. Эсма склонила голову. — Может, Аллах дал вам раскаяние не как наказание, а как путь, госпожа. Не всем дано чувствовать вину. Салиха долго молчала, затем тихо произнесла: — Если он когда-нибудь спросит… я не смогу солгать. Я уже слишком много потеряла, чтобы потерять и себя. Она поднялась, выпрямив спину — снова султанша, снова холодная и собранная. Но в глазах осталась боль. — Иди, Эсма. Оставь меня одну. Когда Эсма выходила, то заметила пашу. — Паша… Она поклонилась. Салиха вздрогнула. Слово сорвалось с губ почти беззвучно. — Бали… Малкочоглу стоял в проёме двери неподвижно, словно каменное изваяние. Лицо его было спокойно. Слишком спокойно для человека, чьё сердце только что разорвали надвое. В глазах не было гнева, лишь тёмная, глубокая тень. Он медленно закрыл дверь и сделал несколько шагов вперёд. — Значит, это правда… — произнёс он глухо. — Я не ошибался. Аллах не дал мне покоя не просто так. Салиха шагнула к нему, но остановилась, будто между ними снова выросла та самая стена. — Бали, выслушай меня… — голос дрожал. — Я не из ненависти. Я не из мести. Я боялась. Боялась потерять тебя ещё до того, как ты стал моим супругом. Он горько усмехнулся. — Ты боялась потерять меня и потому отняла у меня то, что уже было потеряно. Он отвернулся на мгновение, сжав кулаки, затем вновь посмотрел на неё. — Я носил эту боль молча. Я похоронил её в себе. А теперь узнаю, что смерть пришла не от судьбы… а от рук моей жены. Салиха опустилась на колени перед ним, вопреки собственным словам, сказанным в первую ночь. — Если хочешь — накажи меня. Если хочешь — отвернись. Но не думай, что я живу с этим легко. Я умираю каждый день, Бали. Малкочоглу резко наклонился и поднял её, не позволяя стоять на коленях. — Не смей, — твёрдо сказал он. — Ты султанша. И моя супруга. Он отступил на шаг. — Я не подниму на тебя руку. И не отдам тебя суду. Но знай… — его голос стал тише, опаснее. — С этого дня между нами будет правда. Горькая. Без пощады. Салиха смотрела на него сквозь слёзы. — Ты сможешь когда-нибудь простить меня? Он долго молчал, затем ответил честно: — Я не знаю. Малкочоглу поклонился ей. Не как паша султанше, а как человеку, которого любил, несмотря ни на что и вышел, оставив за собой тишину тяжелее любого приговора. К вечеру Малкочоглу покинул дворец Долмабахче, не взяв ни охраны, ни свиты. Конь нёс его сам, будто чувствуя тяжесть на сердце хозяина. Он остановился у кабака на окраине Константинополя. Паша часто бывал там со своим другом. Внутри пахло вином, дымом и горечью чужих судеб. Матракчи уже был там. Он сидел в тени, перед ним стоял кувшин и две чаши. Увидев Малкочоглу, он сразу понял. Случилось что-то серьезное. — Ты опоздал, — тихо сказал он. — Я думал, ты уже не придёшь. Малкочоглу сел напротив, снял перчатки и молча налил себе вина. — Сегодня я узнал правду, Матракчи. Он выпил залпом. — Ту правду, от которой даже на поле боя сердце не бьётся так. Матракчи внимательно посмотрел на друга. — Неужели про Армин? Малкочоглу медленно кивнул. — Это была не судьба. И не враги. Это была Салиха Султан. В кабаке гремел смех, кто-то пел, но между ними воцарилась тишина. — И что ты чувствуешь? — осторожно спросил Матракчи. Малкочоглу усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Я чувствую, будто мне вырвали сердце и положили обратно, заставив жить дальше. Я воин, Матракчи. Я видел смерть. Я убивал. Но я не думал, что однажды буду пить вино, пытаясь не возненавидеть женщину, которую должен защищать даже ценой жизни. Он снова наполнил чашу, но на этот раз не пил сразу. — Знаешь, что самое страшное? — продолжил он. — Она не лгала. Она раскаивается. А значит, мне не за что её ненавидеть до конца. Матракчи вздохнул. — Аллах испытывает сильных тяжёлым выбором. Ты между честью и любовью, Бали. — Нет, — покачал головой Малкочоглу. — Я между прошлым и будущим. Прошлое уже мертво. Но оно тянет меня за собой. Он наконец отпил вина. — Я стал визирем. Супругом султанши. Моё имя теперь — часть истории. А внутри я всё тот же человек, который потерял женщину, и узнал, что потерял её дважды. Матракчи положил руку ему на плечо. — Малкочоглу, все будет хорошо. Он резко выпил, словно хотел заглушить мысли. — Я поклялся защищать её. Стать её опорой. Но кто защитит меня от меня самого, Матракчи? Он опёрся локтями о стол, склонив голову. — Выпьем, Матракчи. Вино снова коснулось губ. Малкочоглу медленно поднял голову. Слова дались ему тяжелее клинка, но, произнеся их, он словно впервые за долгое время вдохнул полной грудью. — Знаешь… — тихо начал он, не глядя на Матракчи. — Мне кажется, я любил не Армин. Я любил свободу, которую рядом с ней чувствовал. Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость многих лет. — С султаншей всё было иначе с первой встречи. Она смотрела не снизу вверх, не с восхищением, а прямо. Как равная. Как судьба. Он усмехнулся с горечью. — И это пугало меня больше любой битвы. Султанша — значит ответственность. Значит выбор раз и навсегда. Значит некуда бежать. Он сделал паузу, затем продолжил уже увереннее. — С Армин я был просто Малкочоглу. Без дворца, без титулов, без долга. Это было легко. Тепло. Он сжал кулак. — А Салиха… она с самого начала поселилась во мне так, что я сам этого не заметил. В каждом её слове был вызов. В каждом молчании - сила. Я злился на неё, отдалялся, убеждал себя, что это не любовь. Потому что если это любовь — значит, пути назад нет. Он наконец посмотрел Матракчи в глаза. — Я боялся не Салихи. Я боялся того, что ради неё мне придётся отвечать не только за свои поступки, но и за свои чувства. Голос его стал тише. — Когда Армин умерла, во мне словно рухнула иллюзия. Я понял: боль не от потери её. Боль от того, что я всё это время убегал от истины. Он глубоко выдохнул. — Я любил Салиху ещё тогда, когда клялся себе, что не позволю этому случиться. И теперь Аллах связал нас узами, от которых я больше не хочу бежать. Он поднял чашу, но не для вина. Скорее, как символ решения. — Если я и был просто Малкочоглу рядом с Армин, то рядом с Салихой я должен стать мужем. Со всеми грехами, страхами и правдой. Он опустил руку. — И если мне суждено искупить кровь, я сделаю это, защищая её. Даже если сердце будет гореть всю жизнь. Матракчи молча кивнул. Иногда истина приходит не как облегчение, а как приговор. — Я люблю её… Он будто сам прислушался к сказанному. Словно проверял — не солгал ли себе. Нет. Сердце отозвалось болью и теплом одновременно. Малкочоглу медленно выпрямился, плечи его дрогнули. — Знаешь, Матракчи… — продолжил он уже глухо. — Я прошёл десятки походов. Смотрел смерти в лицо, терял людей, братьев. Но никогда не боялся так, как сейчас. Он сжал ладонь на груди. — Потому что любовь — это не сабля. Её нельзя отбросить, нельзя выхватить в нужный момент. Она живёт в тебе, даже когда ты пытаешься её задушить. В его глазах блеснуло что-то влажное, но слёзы так и не упали. — Я злюсь на неё. Я ранен ею. И всё равно… — он горько усмехнулся. — Всё равно, если с ней случится беда, я отдам за неё жизнь, не раздумывая. Он опустил голову. — Она совершила грех. Страшный грех. И я узнал об этом так, будто мне вонзили нож в спину. Но знаешь, что хуже всего? Он поднял взгляд. — Я не смог возненавидеть её. Голос сорвался. — Я хотел уйти, забыться, утопить это в вине, в шуме кабака, а вместо этого думаю: кто защитит её, если не я? Кто удержит её от тьмы, если я отвернусь? Бали закрыл глаза. — Аллах связал меня с ней не случайно. Может, моя любовь — это не награда. Может, это испытание. Он выдохнул, словно принял приговор. — Я люблю Салиху Султан. И если мне суждено гореть — пусть это будет рядом с ней, а не в бегстве. Он замолчал. В этот момент Малкочоглу Бали был не визирем, не воином, не зятем Повелителя. Он был просто мужчиной, который наконец осмелился назвать свою судьбу по имени.