Там, где плачет павлин

Салиха сидела перед зеркалом, медленно распуская свои золотистые длинные волосы. Пряди, освобождённые от тяжёлых украшений, мягко скользили по её плечам, отражаясь в тусклом свете ламп. В зеркале она видела не султаншу — не сестру Повелителя, не супругу визиря, а женщину, уставшую от тяжести тайн и решений. Каждая распущенная прядь словно снимала с неё часть дневной ноши: тревоги, страхи, вину. Но облегчение не приходило. Мысли вновь и вновь возвращались к Малкочоглу. К его взгляду, полному боли, к его молчанию, которое ранило сильнее упрёков. Она задержала руку у зеркала, всматриваясь в собственные глаза. — Что же я наделала… — прошептала Салиха едва слышно. В покоях было тихо. Лишь за окном шелестел сад, посаженный по её приказу, такой же молодой и хрупкий, как её надежда на прощение. Уже было поздно. В покоях горели лишь несколько свечей, их пламя дрожало, отбрасывая мягкие тени на стены. Салиха сидела у зеркала, медленно расчесывая свои золотистые волосы, когда вдруг уловила знакомый звук шагов. Сердце дрогнуло. Двери покоев отворились. — Паша… Она произнесла это тихо, почти шёпотом, не оборачиваясь. В одном слове было слишком много: тревога, ожидание, надежда. Малкочоглу остановился у порога. Он долго смотрел на неё. На прямую спину, на рассыпавшиеся по плечам волосы, на отражение её глаз в зеркале. Впервые за долгое время она не была в короне, не была султаншей для мира. Была только для него. — Ты не спишь, — сказал он глухо. — Я ждала тебя, — просто ответила Салиха и наконец поднялась. Она подошла ближе, но остановилась на расстоянии шага. Между ними всё ещё витало то напряжение, которое копилось месяцами: недосказанность, боль, страх потерять. Малкочоглу опустил взгляд. — Я не имел права приходить так поздно… Прости, что заставил ждать. — Но ты пришёл, — мягко сказала она. — Значит, нашёл дорогу домой. Это слово снова повисло в воздухе. Он медленно поднял глаза. — Сегодня я понял, — произнёс он после паузы, — что на поле боя мне не страшно. Страшно здесь. Перед тобой. Потому что если ты отвернёшься, я потеряю больше, чем жизнь. Салиха сделала ещё шаг и осторожно коснулась его руки. — Я тоже боюсь, Бали. Но Аллах не соединил бы наши пути, чтобы мы шли порознь. Он сжал её пальцы, будто боялся, что она исчезнет. — Я не прошу прощения словами, — тихо сказал он. — Я прошу дать мне время доказать. Она подняла руку и коснулась его щеки — так, как тогда в саду, но теперь без колебаний. — Это я должна просить прощения. Просто останься. Этой ночью. И всеми, что будут после. Свеча тихо треснула. Он произнёс это глухо, без злобы, будто выносил приговор прежде всего себе: — Я каждый день нёс в себе смерть Армин. Её взгляд, её последний вздох… И если Аллах наказал меня браком с вами, я приму это. Салиха вздрогнула, словно от пощёчины. В её глазах вспыхнул огонь. — Ты думаешь, я — наказание? — её голос был тих, но в этой тишине звенела сталь. — Я — кара? Она шагнула ближе, подняв подбородок. Малкочоглу медленно выдохнул и посмотрел ей прямо в глаза. — Я думаю, — сказал он, — что мы оба наказание друг для друга. За грехи. Он горько усмехнулся. — Ты — за то, что я ошибся и выбрал не ту и позволил смерти войти в моё сердце. Я — за то, что ты решилась на грех, который будет преследовать тебя до конца дней. Салиха побледнела, но не отступила. — Если мы наказание, — произнесла она медленно, — значит, Аллах ещё не отвернулся от нас. Он дал нам шанс искупить. Она подняла руку и положила её на его грудь, туда, где билось сердце воина. — Наказание ломает слабых. А сильных очищает. Малкочоглу закрыл глаза на миг, словно эти слова ударили сильнее любого клинка. — Тогда, — прошептал он, — научи меня жить с этим грехом, султанша. Потому что один я больше не могу. Салиха медленно расстёгивала тяжёлый кафтан супруга. Пуговицу за пуговицей, будто снимала не ткань, а годы молчания между ними. Её пальцы дрожали едва заметно, но взгляд оставался твёрдым и ясным. Она всматривалась в его глаза, словно искала там не воина и не визиря, а человека, уставшего нести свой груз. Малкочоглу не двигался. Он позволил ей это. Его дыхание стало глубже, грудь под её ладонями поднималась мерно, но в этом спокойствии скрывалось напряжение, подобное натянутой тетиве. — Смотри на меня, — тихо сказала она. Он послушался. В его взгляде было всё: вина, боль, желание быть понятым и страх. Не перед ней, а перед тем, что может рухнуть последняя стена, за которой он столько лет прятался. Когда кафтан соскользнул с его плеч, Салиха не отстранилась. Напротив, она осталась так близко, что он чувствовал тепло её дыхания. — Если мы и наказание, — произнесла она почти шёпотом, — то пусть оно будет разделённым. Я не позволю тебе нести всё одному. Малкочоглу медленно поднял руку, но остановился на полпути, словно спрашивая дозволения. — Я говорил тебе, что не дотронусь до тебя без твоего согласия… — Я хочу, Бали. Он замер. Слова Салихи прозвучали тихо, почти шёпотом, но в этой тишине было больше силы, чем в приказе Повелителя. Они не были поспешными. В них не было страха, долга или попытки загладить вину. Это было осознанное «хочу», выстраданное и зрелое. Малкочоглу медленно выдохнул, словно всё это время удерживал дыхание. — Салиха… — его голос сорвался, впервые за долгое время. — Ты уверена? Она не ответила сразу. Лишь подняла руку и положила ладонь ему на грудь — туда, где билось сердце, не знавшее покоя ни в походах, ни во дворцовых интригах. — Я слишком долго жила, отказывая себе в правде, — сказала она тихо. — Сегодня я не бегу. И не прячусь. Я выбираю тебя. Он закрыл глаза на мгновение, будто вознёс дуа. — Аллах свидетель, — прошептал он, — я не возьму у тебя ни шага больше, чем ты сама мне позволишь. Малкочоглу осторожно коснулся её лица — не как воин, привыкший брать, а как человек, боящийся спугнуть чудо. Его большой палец скользнул по её щеке, стирая тень сомнений. Салиха сама сделала шаг вперёд. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось. Малкочоглу замер на мгновение. Его глаза встретились с её взглядом, полным ожидания и доверия. Сердце билось так, будто оно хотело вырваться наружу, а руки сами тянулись к ней, словно они нашли своё место после долгого блуждания. Он осторожно приблизился, не спеша, не торопя мгновение, позволяя каждому вдоху наполнить пространство между ними. И когда их губы встретились, это было не просто прикосновение — это был долгий разговор без слов, признание боли, любви, прощения и надежды. Салиха закрыла глаза, чувствуя тепло его дыхания, и позволила себе раствориться в этом моменте, зная, что теперь они не враги, не беглецы от прошлого — они вдвоём, и ничто больше не сможет разлучить их под милостью Аллаха. Малкочоглу обхватил её за талию, осторожно прижимая к себе, словно боясь, что мгновение может исчезнуть. Но оно не исчезало. Оно стало их новой реальностью, их тихой победой над судьбой. Его ладони скользнули вниз, касаясь изгибов её тела через тонкий шелк платья, и Салиха тихо вздохнула, доверяясь ему. Каждое его движение было одновременно дерзким и осторожным, полным уважения. — Салиха, ты моя… — сказал он, его голос низок и насыщен желанием. — Я не дам никому причинить тебе боль. Салиха прижалась к нему всем телом, ощущая его силу и тепло. Его дыхание учащалось, его руки исследовали её медленно, каждый жест был как обещание. Малкочоглу медленно опустил Салиху на кровать, держа её за талию. Их глаза встретились, в них бушевал целый океан переживаний, боли, сожалений и нежности. Салиха положила руки на плечи паши, ощущая, как его тепло разливается по её телу. Он прикоснулся губами к её шее, скользя вниз, словно изучая каждую линию, каждый изгиб, каждую реакцию её тела. — Салиха… — прорывался через дыхание Малкочоглу. Их тела слились, но это было не просто физическое притяжение. Это была страсть, которая жила в них с момента первой встречи, это была их боль и их счастье, их страх и доверие. Каждое прикосновение, каждый шёпот и стон — все это соединяло их, разрушая остатки одиночества и оставляя только одно: друг друга. Салиха обвила руками шею паши, прижимаясь к нему всей душой, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с её собственным. Ночь была их, и в эту ночь они были только собой. Без дворца, без интриг, без прошлого, только настоящим, которое они наконец позволили себе разделить. Солнечный свет, пробиваясь сквозь тонкие занавеси, мягко ложился на их лица. Утро было тихим, почти благоговейным. Салиха покоилась на груди Малкочоглу, слыша размеренный стук его сердца. Этот звук успокаивал сильнее любой молитвы. Его рука, уверенно и бережно лежавшая на её спине, словно оберегала от всего мира. От дворцовых интриг, от боли прошлого, от собственных сомнений. Она медленно приподняла голову, взглянув на него. В его лице не было суровости воина, лишь редкое, почти уязвимое спокойствие. — Утро… — тихо произнесла она, будто боясь разрушить этот миг. Малкочоглу открыл глаза и, встретив её взгляд, едва заметно улыбнулся. В этой улыбке было больше, чем в тысячах слов: принятие, обещание и та самая близость, к которой они шли так долго и мучительно. — ИншаАллах, таких утр будет много, — ответил он негромко и притянул её ближе, прижимая к себе. Салиха закрыла глаза, позволяя себе впервые за долгое время не думать ни о долге, ни о страхе. Лишь о том, что рядом с ней — её супруг. Не по воле судьбы, не по приказу Повелителя, а по выбору сердец, которые наконец перестали бежать друг от друга. — Моя султанша… Вчера не успел тебе сказать. Сегодня я отправляюсь в поход вместе с повелителем. Слова его прозвучали негромко, но Салиха сразу почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она медленно приподнялась, опираясь на его грудь, и посмотрела в лицо. Внимательно, будто старалась запомнить каждую черту. — В поход… — повторила она тише, чем хотела. Малкочоглу кивнул. В его взгляде уже была привычная собранность воина, но сквозь неё пробивалась тревога не за себя, за неё. — Повелитель не откладывает. Мы выезжаем скоро. Я хотел, чтобы ты узнала от меня, а не от чужих уст. Салиха провела пальцами по его плечу, затем по груди. Жест был не соблазняющим, а удерживающим, будто она пыталась остановить время. — Я знала, что этот день придёт, — сказала она после паузы. — Но когда ты говоришь это вслух становится страшно. Он накрыл её ладонь своей. — Я возвращался из сотен походов, султанша. Вернусь и из этого. Но теперь у меня есть дом, — он на мгновение задержал дыхание, — и есть ты. Это делает уход тяжелее. Салиха склонилась к нему, коснувшись лбом его лба. — Тогда пообещай мне не геройствовать без нужды. Не искать смерти, чтобы доказать верность или честь. — Клянусь, — ответил он твёрдо. — Я буду беречь себя. Ради тебя. Она закрыла глаза, позволив себе всего один короткий вздох слабости, а затем выпрямилась, вновь став султаншей. — Я буду ждать тебя, Бали, — сказала она. — Каждый день. И каждую ночь. Он притянул её к себе, крепко, по-настоящему, словно уже сейчас прощался. — И я буду возвращаться. Только к тебе, — Бали задулсался, — Пока я буду в походе, тебе стоит на время переехать в Топкапы. Слова его прозвучали спокойно, почти буднично, но в этой сдержанности чувствовалась забота, редкая и потому особенно ценная. Салиха подняла на него взгляд. Утренний свет скользнул по её лицу, задержался в глазах. — Во дворце Топкапы? — переспросила она мягко. — Да, — ответил Малкочоглу. — Подле Валиде Султан. Там ты будешь под защитой, вдали от дворцовых слухов и ядовитых языков. Я буду спокоен, зная, что ты рядом с ней. Он говорил как военачальник, привыкший продумывать всё наперёд, но Салиха слышала другое. Тревогу мужа, который уезжает и не знает, что может случиться в его отсутствие. Она медленно села, накидывая на плечи тонкое покрывало. — Дворец не то место, где можно избежать дворцовых интриг, напротив это самый эпицентр, — тихо сказала она. — Но если ты этого хочешь… я приму её крышу как твою волю. Малкочоглу подошёл ближе, опустился рядом и взял её за руку. — Я не приказываю, Салиха, — произнёс он уже иначе, без суровости. — Я прошу. В Топкапы слишком много глаз, но ещё больше силы. И пока меня не будет, я хочу, чтобы кто-либо ещё не посмел приблизиться к тебе. Она всмотрелась в его лицо, будто стараясь удержать его в памяти перед разлукой. — Я буду ждать тебя там, — сказала она наконец. — Как подобает жене воина. Но ты помни: где бы я ни была, во дворце или в этих покоях, моё место рядом с тобой. — Я вернусь, султанша, — тихо сказал он. — И заберу тебя оттуда сам. За окнами дворец уже пробуждался. — Нам стоит уже сейчас отправляться во дворец. Я хочу увидеть брата перед вашим отъездом. Малкочоглу кивнул, будто это решение давно уже было принято в его сердце. — Тогда не будем медлить, — сказал он негромко. Он поднялся с ложа первым, вновь становясь тем самым пашой, перед которым склонялись головы на диване. Салиха же ещё на миг задержалась взглядом на его спине. Широких плечах, на которых лежала тяжесть войн и решений. В покои тихо вошли служанки. Гюльшах поклонилась, сразу поняв всё без слов. — Госпожа, — произнесла она, — я прикажу приготовить наряды для дороги. Салиха встала. Шёлковый халат скользнул по её фигуре, когда она подошла к зеркалу. Золотистые волосы уже были собраны наполовину, и она позволила служанкам уложить их строже. Как подобает султанше, отправляющейся в Топкапы, под взгляд Валиде. — Выберите светлое, — сказала она спокойно. — Без излишнего блеска. Малкочоглу наблюдал за ней со стороны. В каждом её движении теперь была сдержанность, достоинство. Не девичья мягкость, а сила женщины, знающей своё место и цену. Когда на неё надели длинное платье оттенка слоновой кости, подпоясали тонким поясом и накинули лёгкий кафтан, он подошёл ближе. Она обернулась к нему. — Бали, — тихо ответила Салиха, — возвращайся живым. Я не прощу тебе, если Топкапы станет для меня ожиданием без конца. Он усмехнулся одними губами и протянул ей руку. — Карета уже ждёт. Слуги расступились. В коридорах дворца шаги звучали гулко, будто стены запоминали этот миг. Они шли к карете медленно, под взглядами слуг. Малкочоглу шагал впереди — прямая спина, уверенный шаг, человек, привыкший вести за собой. Салиха шла на шаг позади. Не из покорности, а из выбора. В этом и была её сила. Она не стремилась идти рядом, не спешила догнать его плечо. Она позволяла ему чувствовать себя мужчиной, пашой, защитником. Позволяла вести, зная, что именно это делает его сильнее, а её положение прочнее. Малкочоглу ощущал это кожей. То, как она держалась, как не тянула на себя внимание, но и не терялась в тени. Он знал: если обернётся, встретит её взгляд. Спокойный. Уверенный. Его. У кареты он остановился и протянул руку. Салиха приняла её без колебаний. — Садитесь, султанша, — сказал он негромко. Она поднялась в карету, не опираясь на него всем весом, лишь обозначив доверие. Малкочоглу задержал взгляд на мгновение дольше, чем позволяли правила приличия, и только после этого сел следом. Дверца захлопнулась. Колёса тронулись. И в тишине пути каждый из них ясно понимал: он — мужчина, которого уважают и выбирают, она — женщина, которая умеет быть за спиной, оставаясь центром. Во дворце Топкапы суета прощаний уже витала в воздухе. Малкочоглу остановился у арочного прохода и, повернувшись к Салихе, произнёс спокойно, по-деловому, но с той мягкостью, что позволял себе только с ней: — Я отлучусь ненадолго. Ты пока иди к Повелителю и остальным. Они прощаются с ним. Салиха кивнула и улыбнулась. — Хорошо, — ответила она тихо. — Только не задерживайся. И добавила, чуть смягчив голос: — Я и с тобой попрощаться должна. Малкочоглу на миг задержал на ней взгляд. Он коротко кивнул и направился в сторону внутренних покоев, а Салиха осталась стоять, провожая его спину. Затем она развернулась и пошла по знакомым коридорам Топкапы. Шёлковое платье мягко скользило по мрамору, украшения тихо звенели при каждом шаге. Салиха шла по коридору уверенно, неторопливо, словно каждый её шаг был выверен заранее. Позади, на почтительном расстоянии, следовали Гюльшах и Эсма. Тени при своей госпоже, молчаливые свидетели того, что вот-вот должно было произойти. У самых покоев путь ей преградил Ибрагим паша. Он остановился, сложил руки и поклонился. Внешне безупречно, как и подобает Великому визирю. — Салиха Султан. Салиха остановилась. Взгляд её был спокоен, но в этой тишине таилась угроза, куда страшнее гнева. — Ибрагим, — произнесла она ровно, — помнишь, ты пытался убить женщину лишь за то, что она знала слишком много и могла заговорить? Эсма едва заметно вздрогнула. А Гюльшах сделала шаг вперёд и медленно опустила вуаль, закрывавшую её лицо. Обожжённое, изуродованное, но живое. — Ты узнаёшь Гюльшах? — тихо спросила Салиха. Ибрагим замер. На одно короткое мгновение его безупречная маска дала трещину. — Ты… — вырвалось у него. — Но… как? Салиха склонила голову чуть вбок, словно размышляя. — Помыслы Аллаха нам неведомы, паша, — ответила она спокойно. — Но Его воля иногда бывает куда упрямее человеческой. Она сделала шаг ближе. — Я могу дать тебе один совет, — продолжила султанша, понизив голос. — Замени своих слуг. И как можно скорее. Потому что на твоих людей нельзя положиться. Ибрагим выпрямился, вновь надевая на лицо холодную улыбку. — Я не понимаю, о чём вы говорите, госпожа. Салиха усмехнулась почти ласково. — Ты прекрасно всё понимаешь, паша. Мне известно о тебе многое. Очень многое. Она сделала паузу, позволяя словам лечь тяжёлым камнем. — В том числе и то, — добавила она, — что Нигяр носит под сердцем твоего ребёнка. Гюльшах затаила дыхание. Эсма побледнела. Салиха смотрела прямо в глаза Ибрагиму не отводя взгляда, не моргая. — Кто знает, — произнесла она напоследок, — что может случиться, пока ты будешь в походе… Не так ли? Тишина между ними стала звенящей. Не дожидаясь ответа, она прошла мимо, а Гюльшах и Эсма последовали за ней. За её спиной остался Ибрагим паша — неподвижный, с каменным лицом и глазами, в которых впервые за долгое время мелькнул страх. И с этого мгновения он понял: у него появился враг, который знает слишком много и носит титул султанши. Покои были полны тихого гомона и напряжённого ожидания. Здесь были все: Валиде Султан, восседавшая во главе с достоинством и тревогой матери; Хатидже, ещё бледная после родов, но с тем особым светом в глазах, что бывает лишь у женщин, прижавших к сердцу новую жизнь; Гюльфем, Махидевран и Хюррем, окружённая детьми, с привычной полуулыбкой, за которой скрывалось куда больше мыслей, чем казалось. Повелителя и Мустафы ещё не было. Двери тихо отворились. Салиха вошла в покои уверенной, ровной поступью. На ней был светлый наряд. Без излишней роскоши, но подчёркивающий её достоинство. Вуаль спадала мягко, не скрывая лица. Валиде подняла взгляд и сразу оживилась. — Доченька… — с облегчением произнесла она и поднялась навстречу дочери. Султанша подошла ближе, склонилась, поцеловала руку матери, а затем прижалась к ней коротко, по-дочернему, позволяя себе эту редкую слабость. — Валиде, — мягко сказала она. — Я рада видеть вас. В глазах Валиде мелькнула теплая радость, но и забота. Слишком многое легло на плечи её дочери за столь короткое время. — Ты вовремя пришла, — сказала она, оглядывая Салиху внимательным взглядом. — Я хотела, чтобы ты была здесь. Хатидже улыбнулась, протянув руку. — Салиха… сестра ты так похорошела, — произнесла она тихо. Гюльфем одобрительно кивнула. Салиха чувствовала эти взгляды, но не позволила ни одному из них поколебать себя. Она была здесь не как девушка, не как пешка, а как султанша и супруга визиря, и это ощущалось в каждом её движении. — Повелитель скоро придёт, — произнесла Валиде, усаживаясь вновь. — Мустафа с ним. Султанша кивнулаи подошла к детям Хюррем. Она опустилась перед ними, раскрывая объятия, и один за другим дети потянулись к ней. Салиха прижала их к себе, целуя в макушки, в щёки, в тёплые ладони. — Мои любимые племянники… — тихо произнесла она, и голос её дрогнул, хоть улыбка оставалась светлой. Мехмед выпрямился, как подобает шехзаде, но всё же позволил себе коротко обнять тётю. Михримах прильнула к Салихе с особенной нежностью, словно чувствуя в ней защиту. Баязед и Селим, ещё не понимая всей тяжести мира взрослых, смеялись, цепляясь за её руки. Валиде наблюдала за этой сценой с мягкой улыбкой. Именно такими мгновениями держится династия. Даже Хатидже на мгновение забыла о тревогах, а Гюльфем украдкой смахнула слезу. Хюррем смотрела внимательно, прижимая к себе младшего, и в её взгляде мелькнуло нечто новое — понимание: Салиха Султан умела быть не только сильной, но и опасно любимой. Салиха же, прижимая детей к груди, думала лишь об одном. Пусть Аллах сохранит их. Потому что в этом дворце выживают не все, но именно они его будущее. После она заняла своё место рядом с матерью. Двери покоев распахнулись, и все присутствующие тут же поднялись. Вошёл Повелитель, за ним шёл шехзаде Мустафа. Повелитель первым направился к Валиде. Он склонился перед матерью и почтительно поцеловал её руку. — Валиде. Она возложила ладонь на его голову, как делала это ещё в его юности. — Мой лев… да пошлёт тебе Аллах победы и сохранит тебя на каждом шаге, — сказала она тихо, но так, что каждое слово легло в сердце благословением. Повелитель выпрямился и подошёл к Хатидже. Та сдержанно улыбнулась, принимая его приветствие, но в глазах её читалось беспокойство. Затем он остановился перед Салихой. Мгновение и суровый взгляд повелителя смягчился. Перед ним стояла не просто султанша, а младшая сестра, за судьбу которой он чувствовал особую ответственность. Салиха склонилась и поцеловала руку брата, как того требовал обычай. — Брат мой, — произнесла она спокойно, но с внутренней силой, — одержи победу над неверными. Пусть Аллах хранит тебя и приведёт обратно с честью. Повелитель задержал на ней взгляд дольше, чем на других, словно желая убедиться, что она сильна, что выдержит разлуку. Салиха улыбнулась когда к ней подошел её любимый племянник Мустафа… Уже совсем взрослый. — Как ты вырос, Мустафа. Мне и не верится. Это твой первый поход. Мустафа мягко склонил голову к тёте, его глаза искрились уверенностью, но в них угадывалась юношеская робость, смешанная с волнением. — Да, тётушка Салиха, — сказал он тихо, но твёрдо. — Первый поход, и я хочу оправдать надежды Повелителя и ваши тоже. Султанша слегка прикоснулась к его плечу, чувствуя, как выросший племянник стал почти взрослым мужчиной, готовым к испытаниям, к крови и к славе. — Пусть Аллах хранит тебя, дорогой мой, — прошептала она, и в её голосе сквозила нежность и тревога одновременно. — И помни, что даже на поле брани твоя семья всегда с тобой в сердце. Мустафа слегка улыбнулся, и на мгновение их взгляды встретились, тихое согласие, понимание без слов. В этом взгляде была вся любовь тёти и вся готовность племянника к предстоящей судьбе. Повелитель и шехзаде ушли. Султанша немедля удалилась из покоев, торопясь к супругу. Салиха шла по саду, едва касаясь мягкой травы своими лёгкими шагами. Ветки деревьев тихо шептали на ветру, а аромат жасмина и роз вплетался в утренний воздух, словно подталкивая её к размышлениям. Она остановилась у небольшой беседки, где Малкочоглу уже ждал. Его взгляд, встретив её, был спокоен, но в нём сквозила лёгкая тревога, словно он предчувствовал скорую разлуку. — Салиха… — его голос был тихим, почти шепотом, но каждый звук будто отдавался эхом в её груди. — Бали… — ответила она, подойдя ближе, —я думала уже что не успею попрощаться прежде, чем ты отправишься. Он протянул руку, и она мягко положила ладонь в его. На мгновение между ними воцарилась тишина, полная невыраженных слов. Каждое движение, каждое дыхание казалось наполненным смыслом. — Возвращайся целым… — прошептала она, — я буду ждать. — И я, — ответил он, сжимая её руку. — Пусть Аллах хранит тебя, Салиха. Султанша позволила себе ненадолго прикоснуться лбом к его груди, чувствуя ритм сердца. В этом мгновении, прежде чем судьба вновь разлучит их, они нашли покой и взаимное понимание, которое было дороже любых слов. — Я люблю тебя. Салиха замерла, словно дыхание остановилось, и сердце её застучало сильнее обычного. Эти три простых слова — такие прямые, такие мощные прорвались сквозь все стены, что она возводила вокруг себя все эти годы. Она подняла глаза на Малкочоглу. Его взгляд был предельно искренним, открытым, без намёка на игру или расчёт. Словно вся боль, вся тьма прошлого, вся тревога исчезли перед этим признанием. — Я… — прошептала она, не в силах закончить фразу, — и я… — в груди всё сжалось от чувства, которое она так долго пыталась скрывать. Он провёл рукой по её щеке, скользя пальцами по золотистым локонам. — Султанша… — его голос был тихим, но твёрдым, — с тобой я хочу быть честным. С тобой я хочу делить всё. Султанша почувствовала, как ледяная стена, выстроенная годами осторожности и боли, наконец оттаяла окончательно. Внутри неё что-то щёлкнуло, открывая путь к теплу и долгожданной близости. Она чуть кивнула, и впервые за долгое время улыбнулась от всей души, позволяя себе почувствовать: возможно, это и есть счастье, которое ждало их обоих.