Там, где плачет павлин

Город Ниш, 1532 год. Военный лагерь Османской армии раскинулся вокруг города, словно стальное кольцо. Повсюду высились шатры. От простых солдатских до богато украшенных султанских. Между ними гремели цепи, звенели доспехи, перекликались янычары. У пушек суетились артиллеристы, проверяя фитили и ядра, будто сама земля готовилась заговорить огнём. В центре лагеря возвышался главный шатёр украшенный шёлком и золотой вышивкой. В нём, на возвышении, восседал Султан Сулейман Хан Хазретлери. По обе стороны от него стояли визири и паши, лица их были сосредоточены и строги: здесь решалась судьба государств. — Повелитель, — почтительно произнёс один из аг, склонив голову, — граф Йозеф фон Ламберг со всем смирением ожидает дозволения предстать перед вами. Султан медленно поднял взгляд и едва заметным движением руки дал знак впустить послов. Полотнища шатра раздвинулись. Внутрь вошли двое мужчин в европейских одеяниях. Они остановились, поклонились низко, с показной почтительностью, стараясь скрыть тревогу. Ибрагим паша сделал шаг вперёд. — Мы слушаем ваше прошение. Граф Ламберг, собравшись с духом, заговорил: — Ибрагим паша Хазретлери… Его Величество Фердинанд считает возможным положить конец этой войне. Он готов признать себя королём Венгрии и взять под свой контроль венгерские земли. В знак доброй воли и ради мира он предлагает выплатить компенсацию в размере двадцати пяти тысяч золотых дукатов. В шатре повисла тишина. Лишь пламя светильников едва заметно колыхалось. Султан Сулейман усмехнулся краешком губ и перевёл взгляд на Ибрагима. — До чего они щедры, Ибрагим паша, — произнёс он спокойно. — Обдумай это предложение. Послы, ободрённые тем, что султан не отверг их слова сразу, переглянулись. Второй из них поспешно добавил: — Султан Сулейман Хазретлери должен знать, что мы уполномочены увеличить эту сумму до ста тысяч золотых дукатов, если это приблизит мир. Сулейман глубоко вздохнул, будто устал от давно известной ему игры. Он медленно поднялся, и вся его фигура наполнила шатёр величием и непреклонной силой. — Король Испании, — сказал он негромко, но так, что каждое слово резало слух, — давно говорил, что не прочь помериться силой с турками. Аллах распорядился так, что сегодня я здесь, со своим войском. Он сделал несколько шагов вперёд. — Если в его сердце есть отвага — пусть выйдет ко мне на поле боя. А если же у него не хватит ни сил, ни воли, — голос султана стал ещё твёрже, — тогда пусть платит дань. Но будет платить столько, сколько скажу я. Или я сам возьму то, что мне принадлежит. Сулейман остановился и посмотрел прямо на послов. — Никакие иные предложения интереса для нас не представляют. Послы вновь поклонились, теперь уже не скрывая страха. Они ожидали у выхода из главного шатра, переминаясь с ноги на ногу. Каждый звук лагеря — лязг металла, шаги янычар, далёкие приказы усиливал их тревогу. Они всматривались в полог шатра, надеясь увидеть того, кто ещё мог склонить чашу весов в их пользу. Наконец занавес откинулся, и наружу вышел Ибрагим паша. Лицо его было холодно и непроницаемо, но в глазах горел гнев. Послы тут же приблизились, почти поспешно, словно боялись упустить последний шанс. — Паша… — начал граф Ламберг, — мы надеялись, что всё же возможно прийти к соглашению… Ибрагим резко остановился и медленно повернулся к ним. Его взгляд был тяжёл, будто клинок, занесённый над шеей. — Соглашение? — произнёс он с презрительной усмешкой. — Ваш Фердинанд вовсе не император. Послы замерли. Ибрагим сделал шаг ближе, понизив голос, но от этого его слова прозвучали ещё страшнее: — В этом мире есть только один Аллах. И на нашей земле есть только один Владыка всех земель. Он выпрямился во весь рост, и ночные огни отразились в его глазах. — И это — Султан Сулейман Хан Хазретлери. Запомните это. Наступила тишина. Даже ветер, казалось, стих, прислушиваясь. Послы склонили головы, уже не в знак дипломатической вежливости, а из осознания собственного бессилия. Ибрагим паша больше не удостоил их взглядом. Он развернулся и направился обратно в глубину лагеря, оставив за собой тяжёлое ощущение приговора, от которого не было спасения.

***

Дворец Топкапы Тёплый ночной воздух мягко окутывал балкон Топкапы. Над Босфором поднималась луна, серебря её тёмные воды, а где-то вдали слышались приглушённые звуки города, который никогда не засыпал окончательно. На низком столе горели светильники, отражаясь в чашах с шербетом и золотой посуде. По приглашению Махидевран в этот вечер здесь собрались только женщины. Хюррем, Салиха, Хатидже и Гюльфем расселись вокруг стола, и на мгновение во дворце воцарилось редкое чувство почти домашнего уюта. Хюррем, откинувшись на подушки, оглядела присутствующих и, словно между прочим, спросила: — А где Валиде султан? Она не придёт? Махидевран спокойно отпила шербета, прежде чем ответить. В её голосе не было ни почтения, ни вызова. — Я не стала звать её. Она слегка пожала плечами. — При ней мы всё равно не можем чувствовать себя свободно. Салиха, услышав это, тихо усмехнулась и, склонив голову набок, произнесла мягко, но с лукавством: — Как бы до Валиде твои слова не дошли. В её тоне не было угрозы. Скорее предостережение, сказанное с улыбкой той, кто слишком хорошо знал дворцовые стены и то, как быстро они «слушают». Хюррем рассмеялась негромко, её рыжие локоны вспыхнули в свете лампад. — Это верно, — сказала она, глядя на Махидевран. — Без её ведома ты ведь и глоток воды не сделаешь. Улыбка на её губах была лёгкой, почти игривой, но в глазах мелькнула привычная насмешка. Гюльфем молчала, наблюдая за разговором, а Хатидже лишь крепче сжала край своей накидки, будто стараясь удержать хрупкий мир этого вечера. Все они знали: даже здесь, под открытым небом, вдали от Валиде, дворцовые тени никуда не исчезают. Салиха повернулась к Хюррем. — Как поживают мои племянники, Хюррем? — спросила она спокойно, сложив руки на коленях. Хюррем на мгновение задержала взгляд на Салихе, словно взвешивая ответ. Затем её губы тронула улыбка. — Слава Аллаху, растут, — сказала она. — Мехмед стал серьёзнее, хотел вместе с Повелителем отправиться. Баязид… В нём огонь, как у льва. Селим всё больше тянется к книгам и учёбе. А Михримах… Она на секунду улыбнулась теплее, чем прежде. — Михримах — мой свет. Умна, внимательна, всё подмечает. Хюррем отпила шербета и добавила уже тише: — Дети — это аманат от Аллаха. Я молю Всевышнего, чтобы они выросли под Его защитой и не узнали горестей этого дворца. Салиха кивнула, в её глазах мелькнула тень. Не то грусти, не то понимания. — Да хранит их Аллах, — произнесла она негромко. — В Топкапы дети взрослеют слишком рано. Хюррем медленно подняла взгляд на Салиху. — ИншаАллах и у вас будут дети, госпожа, — ответила она после короткой паузы. — Аллах щедр к тем, кто терпелив и умеет ждать. Она чуть наклонила голову, будто принимая благословение, но в голосе её прозвучала твёрдость: — Каждая женщина, госпожа, рано или поздно целует своё дитя. Вопрос лишь в каком мире ему суждено родиться. Салиха спокойно выдержала этот взгляд. Только ровное достоинство султанши, знающей цену словам. — Тогда я искренне желаю, чтобы Аллах даровал тебе этого счастья много, Хюррем, — сказала она мягко. — И чтобы дети Династии росли под Его защитой, а не под ударами дворцовых бурь. Махидевран, до этого молчавшая, слегка опустила взгляд, а Гюльфем тихо произнесла: — Аминь. — Не каждой женщине даровано родить ребёнка от мужчины который тебя любит. Хюррем произнесла это мягко, почти лениво, делая глоток шербета, так, будто бросала в воду камень и заранее знала, какие пойдут круги. Слова повисли в ночном воздухе, острые, как лезвие. Салиха медленно подняла взгляд. На её лице не дрогнул ни один мускул. — Ты права, — ответила она негромко. — Любовь — дар, а не обязанность. Она чуть склонила голову, словно соглашаясь, но затем продолжила, уже твёрже. — Но ещё реже женщине даровано встретить мужчину, который остаётся рядом не из страсти, не из выгоды и не из страха, а по воле Аллаха. Хюррем прищурилась. Салиха сделала паузу и добавила, глядя прямо на неё: — Мой брак не начался с любви. Но иногда, Хюррем хатун, именно такие союзы оказываются крепче тех, что рождены огнём. Потому что огонь сжигает, а терпение строит. Махидевран тихо выдохнула, словно сдерживая улыбку. Хатидже опустила взгляд, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. Гюльфем прошептала почти неслышно: — Госпожа… Салиха спокойно откинулась на подушки. — Пусть Аллах каждому даст то, что он сможет вынести, — заключила она. — И любовь, и её последствия. Фонари колыхнулись от ветра. А Хюррем впервые за вечер не нашла слов сразу. На балкон вихрем влетел Сюмбюль ага. Его обычно важная осанка была сломана спешкой, а лицо побледневшим, словно он увидел саму смерть. — Султанша… султанши… там… Он задохнулся, прижимая ладонь к груди. Салиха резко поднялась. — Что случилось, Сюмбюль? Говори. Евнух сглотнул, понизил голос, будто боялся, что даже стены услышат. — Лалезар хатун… ой, бедняжка… — Ей… — он запнулся, — ей отрезали язык. Мгновение и ночь словно сгустилась. Хатидже вскрикнула, прижав руку к губам. Гюльфем побледнела. Махидевран резко выпрямилась, её лицо стало каменным. Хюррем медленно поставила чашу на стол. На её губах больше не было улыбки. — Где она? — спросила Салиха. Голос её был тих, но в этой тишине чувствовалась сталь. — В лазарете, султанша. Жива… но… — Сюмбюль опустил глаза. Салиха закрыла глаза на одно короткое мгновение. — Кто последним видел её? — спросила она. — Говорят… — Сюмбюль замялся, — Фидан калфа позвала её по приказу Хюррем Султан. Хюррем резко подняла голову. — Что ты сказал? Сюмбюль поспешно поклонился. — Я лишь передаю слухи, султанша. Аллах убереги меня от клеветы. Салиха шагнула вперёд. — Во дворце пролилась кровь, — произнесла она медленно. Она повернулась к Сюмбюлю: — Никто не покидает дворец без моего ведома. Усиль стражу. Лалезар под защиту. — Слушаюсь, султанша. Когда Сюмбюль исчез, на балконе воцарилась тяжёлая тишина. Махидевран первой нарушила её: — Это дворцовая расправа. И я боюсь, что это только начало. Салиха смотрела в темноту сада, где колыхались тени кипарисов. Она медленно сжала пальцы. Султанши вошли в гарем, и ещё с порога их встретил тревожный гул — словно растревоженный улей. Шёпот, всхлипы, поспешные шаги, испуганные взгляды. Наложницы сбились в группы, лица их были бледны, а в глазах читался страх. В воздухе витал страх, смешанный с клеветой. Стоило Хюррем переступить порог, как из толпы шагнула Фатьма хатун. В её взгляде не было ни почтения, ни осторожности. — И как вам не стыдно являться сюда, султанша? — выкрикнула она. — По вашему приказу Лалезар увели! А теперь выяснилось, что ей… — голос её дрогнул, — ей язык отрезали! По гарему прокатился шум. Кто-то ахнул, кто-то прикрыл рот ладонью. Салиха остановилась и спокойно посмотрела на Фатьму. — О чём ты говоришь, хатун? — спросила она ровно, но в этом спокойствии слышалась опасность. Фатьма, окрылённая вниманием, шагнула вперёд. — Султанша, сегодня днём Хюррем угрожала Лалезар! — выпалила она. — Сказала, что отрежет ей язык! Все слышали, так ведь? Наложницы за её спиной закивали. Несколько голосов тихо, но уверенно поддержали: — Слышали… — Клянемся Аллахом… Хюррем медленно выпрямилась. Её губы изогнулись в почти беззаботную улыбку, слишком лёгкую для такого обвинения. — Я никого не звала, Салиха Султан, — произнесла она мягко, почти певуче. — И никому не приказывала. — Да конечно! — взвизгнула Фатьма. — Это ты убила её! В этот миг Салиха сделала шаг вперёд. Гарем мгновенно стих. Даже дыхание будто замерло. Султанша приблизилась к Фатьме так близко, что та невольно отступила на полшага. — Ты как разговариваешь? — тихо, но отчётливо произнесла Салиха. — Перед тобой законная жена Султана Сулеймана Хазретлери. Мать его пятерых детей. Она медленно обвела взглядом наложниц. — Вы, похоже, совсем забылись. Салиха задержала взгляд на Фатьме. — Обвинение без доказательств — тяжкий грех перед Аллахом. А клевета в стенах гарема — преступление. Хатун побледнела, губы её задрожали. — Если кто-то ещё осмелится возвысить голос без дозвола, — продолжила Салиха, — я лично позабочусь, чтобы Повелитель узнал о вашем поведении. Тишина стала гробовой. Хюррем молчала, лишь её глаза внимательно следили за происходящим. Салиха повернулась к ней: — Это дело будет расследовано. Истина выйдет наружу — иншаАллах. Она подняла подбородок. — А пока, все по местам. Гарем — не рынок и не судилище. Наложницы поспешно разошлись, опуская глаза. Но напряжение не исчезло. Оно просто затаилось. Салиха задержалась в гареме, обводя взглядом спешающих наложниц, слыша за спинами шёпот, сплетни и робкие взгляды. Её сердце билось ровно, но мысль была остра, как клинок: это не Хюррем. Она чувствовала, за этим шумом и обвинениями скрывается чужая рука, чужая злоба, чей-то коварный ум. Она опустила глаза на свои руки, сжатые в кулаки, и тихо произнесла сама себе: — Кто-то хочет подставить её… Салиха шла быстрым, уверенным шагом по длинным коридорам Топкапы. Полы гулко отзывались под её поступью, будто сам дворец прислушивался к её мыслям. Лицо султанши оставалось спокойным, но внутри всё было насторожено. Позади послышались торопливые шаги. — Госпожа… — Махидевран догнала её и, понизив голос, заговорила почти шёпотом, — почему вы защитили Хюррем? Она… она ведь… — слова путались, в них звучала и злость, и отчаяние. — Все наши беды из‑за неё. Мы могли бы избавиться от неё. Сейчас. Салиха резко остановилась. Повернулась медленно, с достоинством, и взглянула на Махидевран так, что та невольно умолкла. — Махидевран, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово резало воздух, — что ты говоришь? Она сделала шаг ближе. — Хюррем — мать моих племянников. Детей моего брата. И кем бы она ни была, какие бы грехи ни лежали на её совести, она не игрушка в чужих интригах и не жертва, которую можно принести ради удобства. Махидевран побледнела. — Но… вы ведь поддерживаете Мустафу… — попыталась она оправдаться. Салиха усмехнулась. — То, что я поддерживаю Мустафу, не значит, что я поддерживаю тебя. И уж тем более это не значит, что я позволю пролить кровь любимой женщины моего брата, — её голос стал жёстче. — Или искалечить её, чтобы потом обвинить другую. Она на мгновение отвела взгляд, будто взвешивая нечто куда более важное. — Сегодня Хюррем пытаются подставить. Завтра тебя. Послезавтра меня. Ты слишком долго живёшь во дворце, чтобы не понимать этого. Махидевран опустила глаза, её уверенность рассыпалась, как песок. — Гарем — это поле боя, — продолжила Салиха уже спокойнее. — Но здесь побеждает не та, кто громче кричит и быстрее обвиняет, а та, кто видит дальше. Она развернулась, давая понять, что разговор окончен. — Я иду к Валиде. И советую тебе молиться, чтобы правда всплыла раньше, чем тот, кто стоит за всем этим, решит сделать следующий ход. Салиха пошла дальше, оставив Махидевран в коридоре. Растерянную, с горечью на губах и страхом в сердце. Она остановилась на мгновение в полумраке коридора, её взгляд скользнул по дорогим коврам и резным колоннам, отражая холодный блеск свечей. Она повернулась к Махидевран, её лицо оставалось спокойным, но в голосе звучала невидимая сталь: — Помнишь, ты как-то спросила меня, в чем разница между тобой и Хюррем? — произнесла она медленно, словно каждое слово отмеряла с величайшей тщательностью. — Так вот, я могу теперь тебе ответить, Махидевран. Она сделала шаг ближе, но не угрожающе, а как человек, держащий знание, которое ставит на место ложь и гордыню. — В том, что она своим умом живет, а ты — чужим. Слова прозвучали как холодный звон колокола в пустом зале, отзываясь эхом в душе Махидевран. Салиха не добавила больше ни одного слова, лишь медленно отвернулась, оставляя за собой чувство полной власти разума над интригой, а коридор пустым, наполненным тенью разочарования и горечи. Войдя в просторные, наполненные мягким светом свечей покои, Салиха остановилась у порога. Её глаза сразу нашли Валиде, которая, сидя на высокой тахте, подняла голову и мягко улыбнулась. — Валиде… — голос Салихи был тихим, но в нём звучало тепло и уважение. — Салиха… — ответила Валиде, вставая, чтобы обнять дочь. Её руки, мягкие и сильные одновременно, обвили Султаншу, словно давая защиту от всех бурь, что свирепствовали во дворце и сердцах людей. Салиха прислонилась к Валиде, почувствовав привычное спокойствие и уверенность, которые исходили от матери. Этот миг был коротким, но бесценным: среди интриг, подлости и политических игр, здесь, в этих стенах, она снова ощущала, что существует место, где её можно назвать просто дочерью, а не Салихой Султан. — Моя дорогая… — прошептала Валиде, гладя её по плечу. Салиха отступила на шаг, глядя прямо в глаза Валиде, стараясь уловить в них истину. — Валиде, скажите честно… это ведь вы? — её голос был ровный, но сквозила напряжённая искра тревоги. Валиде приподняла бровь, тихо улыбнулась, словно предугадав этот вопрос. — Что ты имеешь в виду, дочь моя? — мягко спросила она, голос её был ровным, спокойным, но с оттенком неизбежной мудрости. Салиха сжала руки в замок, не отводя взгляда. — Я вижу, как в этих интригах вы играете свои ходы. Я знаю, что многое из того, что кажется случайностью, тщательно продумано вами. Скажите прямо, Валиде… это вы направили всё так, чтобы подставить Хюррем? Валиде сделала шаг ближе, опустив взгляд на дочь, и тихо сказала: — Салиха, иногда мать должна направлять свои действия так, чтобы сохранить тех, кого любит, даже если это не всегда понятно другим. Я защищала жизнь и будущее моих внуков. Пойми, дочь моя… всё, что я делаю, ради их блага. Она устремила взгляд на Валиде. — Валиде, не впутывайтесь в такое, прошу вас. Она шагнула ближе, не нарушая почтительной дистанции, но в движении была уверенность хозяйки. Её глаза встретились с глазами Валиде. — Я понимаю, что вы задумали, — продолжила Салиха, слегка склоняя голову, — но прошу вас, не втягивайте в это Хюррем. Её вины нет, в том что брат любит её. И ваши интриги могут разрушить не только её судьбу, но и брата. Валиде на мгновение замерла, словно оценив слова дочери. — Я сама разберусь со всем, что нужно, — тихо добавила Салиха, — но оставьте Хюррем. — Я сама знаю, что мне делать, Салиха. В этот момент Салиха поняла: против воли Валиде не устоять. Но она также понимала, что её долг — быть щитом и сохранить мир в гареме. Внутри Салихи загорелось тихое, но непоколебимое пламя решимости. — Если вы решите вмешиваться, Валиде, — произнесла Салиха спокойно, — знайте, что я буду действовать, чтобы никто не пострадал. Ни Хюррем, ни её дети. Ни один интригующий глас не нарушит их судьбы. Валиде замерла, встречая взгляд дочери. Между ними висела пауза, наполненная властью, опытом и неписаным правилом дворца: каждая женщина знала, что слова здесь — не просто слова, а мечи, которыми можно защищать или разрушать жизни. Салиха отошла, не нарушая дистанции, но оставив в воздухе свою непоколебимость. Она знала, что дальше каждая её мысль, каждое действие должны быть точны, как удар сабли.

***

Солнце едва поднималось над лагерем, заливая шатры мягким золотым светом, когда к главному шатру, где сидел Султан Сулейман, тихо подошёл Сахиб Гирей. Его шаги были размеренные, но в каждом движении читалась сдержанная тревога и уважение. — Сахиб Гирей хан, приветствую вас, — произнёс Повелитель ровным, властным голосом, слегка наклонив голову. — Повелитель, — поклонился хан глубоко. — Ты и твои 30 тысяч воинов приняли нашу войну как свою. Благодарю тебя за это, ибо сердца наши и силы наши едины. Сулейман медленно сжал плечи Сахиба, словно ощущая всю тяжесть слов и ответственности. Он понимал, что слова ханские — не пустой жест, а отражение долгого пути, который они прошли вместе, и кровопролитной войны, что оставила следы в душах многих. — Это честь для меня и моих воинов, повелитель, — продолжил Сахиб, глаза его горели тихим огнём преданности. — К тому же я нахожусь у вас в долгу. Когда у нас началась война за ханский трон, вы не отказали нам в поддержке. — Валиде сильно переживает. Она хочет чтобы в её родном Крыму как можно скорее был мир и покой. Сердце её и в самом деле тревожно сжалось: мысли её были в родном Крыму, где тревога и смута раздирали землю её детства. Она желала лишь одного — чтобы там воцарился мир и покой, чтобы родные и земля были в безопасности. Сахиб Гирей тихо опустил взгляд и вновь поднял голову. — У меня есть ещё одна просьба, Повелитель. — Говори, Сахиб, — кивнул Сулейман, голос его звучал мягче, но в нём всё ещё чувствовалась властная решимость. — Моя дочь, Айбиге… Примите её в свой дворец. В Крыму неспокойно, и она нуждается в защите. Султан на мгновение замер, и в его взгляде промелькнула тень размышлений: юная Айбиге, ещё ребёнок, оставшаяся без покоя в своём крае. Он понимал, что доверие хана — это не просто просьба, это испытание, испытание чести, долга и мудрости. — Сахиб хан, твоя дочь будет под моим покровом, — сказал Сулейман, голос его приобрёл мягкость и заботу, но остался властным. — Мой дворец станет её убежищем, а её честь и жизнь — священной. Пусть путь её будет безопасен, а сердца ваши не знают тревог. Аллах да хранит её, и да пребудет мир в вашей земле. Сахиб Гирей поклонился глубже, глаза его блестели от эмоций, и лишь тихий поклон выдал его облегчение и благодарность. Повелитель внимательно посмотрел на Сахиба Гирея, глаза его сияли холодной решимостью, а голос звучал ровно, властно, но с мягким оттенком заботы: — Пусть она отправляется в путь, хан. Как только вернёмся в Константинополь, Малкочоглу встретит её лично. Сахиб Гирей кивнул, поклонившись, в глазах его мелькнула благодарность. Он понимал, что слова султана — не пустое обещание, а твердая гарантия: не каждый правитель удостаивает себя заботой о детях чужих ханств, но сила и мудрость Сулеймана сплетаются с милосердием. — Благодарю, великий повелитель, — произнёс Сахиб, — вы даруете моей дочери покой, который её земля лишила. Я нисколько не сомневаюсь, под вашим покровом она будет в безопасности. Султан слегка кивнул, устремив взгляд на шатры своих воинов. Лагерь дышал ожиданием, пушечные стволы блестели в утреннем свете, а легкий ветер играл с знамёнами, словно сам Аллах благословлял это решение. — Сразу же подготовьте корабль, хан. Пусть Айбиге тронется в путь сегодня, — добавил он, — а Малкочоглу будет рядом, когда она достигнет дворца, чтобы лично встретить и приветствовать её. Сахиб Гирей снова поклонился, сжимая руки в молитвенном жесте. Султан Сулейман обратил свой взгляд к Малкочоглу, глаза его горели тихой решимостью. — Слышал, Малкочоглу? — сказал он, чуть наклонившись к паше. — При приезде в столицу ты отправишься встречать Айбиге. Малкочоглу, словно ощутив всю тяжесть доверия султана, кивнул. Его плечи выпрямились, сердце сжалось от чувства ответственности. Ибрагим паша, стоя рядом, лишь слегка нахмурился, оценивая приказ. В его взгляде мелькнуло раздражение, ведь Малкочоглу вновь оказался в центре внимания султана, вновь был выбран для миссии высокой важности. Но повелитель не позволял сомнений: слова его — закон. Султан слегка кивнул, вернувшись к бумагам и картам на столе. Лагерь окутал тихий шум ветра, пушки и знамёна отражали свет утреннего солнца, словно сама судьба смиренно покорялась решению султана. Айбиге должна безопасно достичь дворца, а Малкочоглу станет её проводником и защитником.