Там, где плачет павлин

Вечер в военном лагере выдался непривычно тихим. После знойного дня прохладный ветер скользил между шатрами, колыхая полотнища знамен. У костров догорали угли, лишь изредка трещали поленья, да сторожевые шаги янычар нарушали тишину. Большая часть войска уже разошлась по палаткам. Завтра их ждал путь и, возможно, бой. У одного из костров сидели Матракчи и Малкочоглу. Огонь отбрасывал отблески на их лица, выхватывая из темноты усталые, но напряжённые черты. Малкочоглу молчал, глядя в пламя, словно искал там ответы на вопросы, которые не давали ему покоя. Его рука машинально сжимала ножны сабли. Привычка воина, который даже в покое не позволял себе расслабиться. Матракчи бросил в огонь ветку, и искры взметнулись вверх. — Ты сегодня другой, Бали, — тихо сказал он. — С тех пор как мы вышли из столицы, ты словно несёшь на плечах целый мир. Малкочоглу усмехнулся одними губами, не отрывая взгляда от огня. — Я и правда несу его, — ответил он спустя мгновение. — Государство, честь, доверие Повелителя… и женщину, которую оставил за сотни миль отсюда. Он замолчал, и в этой паузе было больше боли, чем в длинной исповеди. Матракчи понял это и не стал торопить друга. — Салиха Султан, — осторожно произнёс он. — Ты боишься за неё? — Я боюсь за себя рядом с ней, — признался Малкочоглу глухо. — На поле боя всё просто. Враг перед тобой, либо ты, либо он. А рядом с ней… я уязвим. Я не просто воин. Я муж. И каждое моё решение может отозваться в её судьбе. Пламя костра трепетало, отражаясь в его глазах. Вдалеке выл ночной ветер, будто напоминал: путь только начинается, и назад дороги нет. Матракчи вздохнул и положил руку на плечо друга. — Значит, ты наконец живёшь, Бали. Страдание — плата за то, что сердце твоё не камень. Малкочоглу медленно кивнул. В эту ночь он впервые позволил себе не быть только воином. Под холодным небом, среди чужой земли и запаха дыма, он думал не о битве. Он думал о доме. О Салихе. О том, что после войны у него должно остаться не только имя, но и сердце, к которому он сможет вернуться. К костру приблизился ага, ступая почти бесшумно, словно не желал тревожить эту редкую тишину. Он поклонился, прижав свиток к груди, и протянул его Малкочоглу. — Паша… — негромко произнёс он. — Вам передали письмо из дворца. От Салихи султан. На миг всё вокруг словно исчезло. Малкочоглу медленно поднял взгляд, затем взял свиток. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять сабли, вдруг дрогнули. — Можешь идти, — коротко сказал он. Ага вновь поклонился и растворился в темноте лагеря. Матракчи внимательно посмотрел на друга, но ничего не сказал. Он лишь чуть отодвинулся, давая Бали пространство и право на эту тишину. Малкочоглу развернул свиток. Печать была цела. Он не спешил читать. Несколько мгновений просто держал письмо, словно в нём было заключено тепло дворца, запах её волос, тихий шелест её шагов. Его друг усмехнулся, покачав головой, и подбросил в костёр сухую ветку. Пламя взвилось выше, осветив лицо Малкочоглу. И правда, в суровых чертах паши на миг задержалась улыбка, тёплая и почти юношеская. — Ай, ай, ай, Бали… — протянул он с насмешливой мягкостью. — Я ведь говорил тебе: ты баловень судьбы. Посмотри на себя — только письмо в руки взял, а уже светлее стал. Улыбка сама нашла дорогу к твоему лицу. Малкочоглу нахмурился, словно желая спрятать эту слабость, и опустил взгляд к огню. — Не выдумывай, Матракчи, — тихо ответил он. — В походе нет места улыбкам. — Есть, — возразил тот, глядя прямо на него. — Если есть ради кого возвращаться. Судьба редко бывает милостива к таким, как мы. А тебе, смотри-ка, дала и славу, и любовь. Бали сжал свиток в руке крепче, будто боялся, что тот исчезнет. — Это не баловство судьбы, — произнёс он после паузы. — Это испытание. Самое тяжёлое из всех. Потому что потерять её я боюсь больше, чем проиграть любую битву. Матракчи усмехнулся уже без шутки. — Значит, ты по-настоящему пропал, паша. Он заметил, как Малкочоглу не решался читать письмо, прежде чем аккуратно свернуть его и спрятать за пазуху. Улыбка медленно сошла с его лица, уступив место тревожной задумчивости. Бали первым нарушил тишину: — Матракчи… — он поднял взгляд от костра. — В прошлый раз Салиха Султан спросила у тебя про Нигяр. Он сделал паузу, подбирая слова. — Почему? Матракчи вздрогнул едва заметно, но быстро взял себя в руки. — Спросила? — переспросил он, стараясь говорить ровно. — Так… из любопытства, должно быть. — Нет, — медленно произнёс Малкочоглу. — Она не задаёт вопросов просто так. Особенно таких. Пламя костра отразилось в его глазах. Он выглядел спокойным, но Матракчи слишком хорошо знал друга, чтобы поверить этому спокойствию. — Нигяр давно уже не во дворце, — продолжил Бали. — Но имя её всплыло. И именно из твоих уст она хотела услышать ответ. Значит, ты знаешь больше, чем я. Матракчи отвёл взгляд, подбросил в огонь ветку. — Бали… — вздохнул он. — Некоторые вещи лучше не трогать. Они пахнут бедой. — Я визирь и супруг султанши, — твёрдо сказал Малкочоглу. — Всё, что может коснуться её имени, касается и меня. Он наклонился вперёд. — Скажи прямо. Нигяр замешана в чьих-то делах? Матракчи долго молчал. Треск костра заполнял паузу, словно давая ему время на выбор. — Она живёт в городе, — наконец сказал он. — И… да, Бали. Не зря Салиха Султан насторожилась. Малкочоглу сжал пальцы. — Значит, это не пустяк… — тихо произнёс он. — Если хоть тень опасности приблизится к ней, — сказал Бали глухо, — я должен узнать об этом первым. Матракчи кивнул. — Я не могу тебе рассказать все, Бали. Над лагерем снова воцарилась тишина. Мужчина поднялся, стряхнув с кафтана пепел. Он на мгновение задержался, глядя на друга. На суровое лицо, освещённое дрожащим огнём, и на письмо, спрятанное у самого сердца. — Ладно, паша, — сказал он уже мягче, по-дружески. — Не сиди допоздна. Завтра снова в путь. Он похлопал Малкочоглу по плечу — крепко, по-военному, как прощаются те, кто слишком много видел вместе, и направился к своей палатке. Полог за ним сомкнулся, оставив Бали одного у костра. Малкочоглу ещё долго не поднимался. Пламя отражалось в его глазах, но мысли были далеко. Там, где между дворцовыми стенами жила женщина, сумевшая одним письмом пробудить в нём больше тревоги, чем целое поле битвы. — Аллах, — тихо прошептал он, сжимая пергамент, — убереги её и дай мне вернуться. Он развернул письмо у самого огня. Пламя дрогнуло, будто и оно затаило дыхание. Почерк Салихи он узнал сразу. Он начал читать.

Малкочоглу…

Я не знаю, как правильно писать тебе. Как паше, как супругу или просто как человеку, который стал мне ближе, чем я позволяла себе признать. Поэтому пишу так, как чувствует сердце.

Когда ты уехал, дворец опустел. Я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к шагам, зная, что это не ты. И всё равно жду. Это ожидание стало моей тишиной и моей молитвой.

Я часто думаю о нас. О том, сколько между нами было слов, которые мы не сказали, и сколько боли — о которой мы предпочли молчать. Но знай, если бы Аллах не видел в этом браке смысла, Он не связал бы наши судьбы так крепко. Иногда я боюсь этой истины. Иногда держусь за неё.

Не смей думать, что ты один несёшь тяжесть прошлого. Мои грехи тоже со мной, и я каждую ночь прошу у Всевышнего прощения — не только за себя, но и за тебя. Если твоя душа устанет, позволь ей опереться на мою, даже на расстоянии.

Береги себя, Бали. Береги своё сердце. Оно нужно мне живым.

Я не прошу подвигов. Я прошу твоего возвращения.

Если Аллах позволит, я встречу тебя не как султанша, а как женщина, которая тебя любит и ждёт.

Твоя Салиха…

Он не заметил, как огонь погас до углей. Письмо дрогнуло в его руках. Бали медленно выдохнул, словно всё это время не дышал. — Я вернусь… — прошептал он в темноту. — Клянусь, я вернусь. И впервые за долгие годы воина грела не броня, а слово, написанное для него одной женщиной.

***

Валиде султан сидела на возвышении, опершись на подушки. Лицо её было спокойным, но в этом спокойствии читалась усталость матери, прожившей слишком много бурь и слишком хорошо знавшей цену власти. Рядом, чуть ниже, расположилась Махидевран. Напротив них сидела Салиха. Она держала руки на коленях, спина её была ровной, но взгляд задумчивым. Валиде первой нарушила молчание. — Весть из лагеря пришла сегодня на рассвете, — произнесла она негромко. — Повелитель доволен ходом дел. Аллах дарует победу иншаАллах. Махидевран чуть кивнула, но в её глазах не было облегчения. — ИншаАллах… — тихо произнесла Махидевран, не поднимая глаз. — Моё сердце не знает покоя, Валиде султан. Мустафа ещё так молод… Салиха медленно повернула голову в её сторону. Голос её был ровным, но в нём чувствовалась власть положения: — Шехзаде Мустафа идёт рядом со своим отцом не как ребёнок, а как наследник. Таков путь сыновей династии. Махидевран вздрогнула, затем осмелилась взглянуть на Салиху. — Вы говорите спокойно, Салиха султан… — сказала она с горечью. — Вам легко рассуждать. Салиха слегка приподняла бровь. — Осторожнее в словах, Махидевран хатун, — произнесла она холодно. — Ты говоришь с дочерью династии Османов, а не с равной себе. Махидевран тут же опустила голову. — Простите… госпожа. Валиде внимательно наблюдала за ними, затем медленно сказала: — Каждая из вас несёт свою ношу. Но не забывайте: пока Повелитель в походе, дворец должен оставаться единым. Раздор — худшее оружие против нас самих. — Я молюсь за Повелителя и за всех, кто рядом с ним, — произнесла она твёрдо. — И за шехзаде Мустафу тоже. Но пусть каждый помнит своё место и живёт своим умом, а не чужими наущениями. В гареме и впрямь стоял гул. Наложницы перешёптывались, служанки бегали из покоев в покои, а в воздухе витало подозрение. — Вновь переполох, — с нажимом произнесла Махидевран, — У нескольких наложниц пропало серебро. Украшения, монеты… Разве не ясно, чьих это рук дело? Хюррем. Наверняка она и приказала. Салиха медленно подняла взгляд. В её лице не было ни поспешного гнева, ни готовности поддаться слухам. — Не знаю, чего она могла бы этим добиться, — спокойно сказала султанша. — Это принесёт ей лишь вред. Любая неосторожность сейчас обернётся против неё. Махидевран усмехнулась. — Вы недооцениваете её, госпожа. Хюррем сделает всё, что в её силах, лишь бы нарушить порядок в гареме. Перессорить девушек, столкнуть их лбами, а потом использовать. В этом она искусна. — А я думаю, — произнесла она, — что это ваших рук дело. — Что вы сказали? — Я сказала ровно то, что думаю, — без колебаний ответила Салиха. — Слишком удобно всё сложилось. Хюррем нет во дворце, Повелитель в походе, Валиде занята делами государства и вдруг кража. Махидевран побледнела. — Салиха султан, — сдержанно, но с обидой в голосе произнесла она, — вы просто не видели её истинного лица. Эта женщина опасна. Она улыбается и вонзает нож в спину. — Истинное лицо человека видно по его поступкам, — холодно ответила Салиха. — А сейчас я вижу лишь одно. Кто-то очень хочет, чтобы подозрение пало именно на Хюррем. Махидевран сжала губы, но промолчала. — Запомни, — продолжила Салиха, глядя прямо на неё, — если выяснится, что это ложь или умышленная клевета, отвечать придётся не наложнице, а той, кто решил сыграть в опасную игру. Валиде медленно подняла взгляд на дочь. — Махидевран права, Салиха, — произнесла она негромко, но так, что каждое слово легло тяжёлым камнем. — С каких пор ты встаёшь на сторону Хюррем? Салиха не отвела глаз. Она знала этот тон. Так говорила не мать, так говорила Валиде Султан. — Я не на её стороне, — спокойно ответила она. — Я на стороне истины. Валиде прищурилась. — Истина? — в её голосе прозвучала насмешка. — Истина в том, что эта русская рабыня шаг за шагом разлагает порядок в гареме. Она сеет смуту, стравливает женщин, подрывает устои. И ты — дочь Хафсы Султан смеешь её оправдывать? — Я не оправдываю её, — твёрдо сказала Салиха. — Я лишь не позволяю обвинять без доказательств. Сегодня это серебро. Вчера — язык Лалезар. Завтра что? Чужая кровь? Махидевран резко подняла голову. — Вы защищаете её слишком рьяно, госпожа. Салиха повернулась к ней медленно, с достоинством. — А ты слишком жаждешь её падения. Слова повисли в воздухе. Валиде резко ударила ладонью по подлокотнику. — Довольно! — её голос прозвучал как приказ. — Я запрещаю тебе, Салиха, общаться с Хюррем. Ни слова, ни взгляда, ни тайных разговоров. Ты — моя дочь, сестра Повелителя, жена паши. Твоё место не рядом с женщиной, чьё присутствие отравляет дворец. Салиха медленно выдохнула. В груди поднялась боль. — Валиде… — начала она. — Я сказала достаточно, — отрезала та. — Пока я жива, я не позволю этой женщине чувствовать себя в безопасности. И если ты продолжишь идти против меня — ты вынудишь меня вспомнить, что я не только твоя мать. Тишина стала гнетущей. Салиха склонила голову. — Я уже давно не ребёнок, Валиде, — сказала она тихо. — И прошу вас помнить: иногда враг не тот, на кого указывают пальцем. Она развернулась и направилась к выходу. Уже у порога Салиха на мгновение остановилась. — Истина всегда выходит на свет, — произнесла она, не оборачиваясь. — И тогда всем нам придётся ответить перед Аллахом. Двери покоев закрылись за ней, оставив Валиде и Махидевран в тягостной тишине. Салиха шла по длинному коридору дворца, её шаги звучали почти гулко на мраморе. Рядом медленно следовали Гюльшах и Эсма, держась чуть позади, словно оберегая госпожу. — Что-то явно не так… — тихо проговорила Салиха, сжимая подол платья в руке. — О, Аллах, побыстрее бы Повелитель вернулся с похода. Гюльшах переглянулась с Эсмой, чувствуя в голосе султанши тревогу, и ничего не ответила. Эсма лишь кивнула, понимание отражалось в её глазах. Салиха вздохнула, её золотистые волосы слегка колыхнулись при движении. Она шла уверенно, но внутри её сердце сжималось от предчувствия надвигающейся смуты. — Давайте, следуйте за мной, — мягко сказала она, не поднимая глаз, — но будьте начеку. Сегодня ночь может быть неспокойной. В покоях госпожа уже сидела и собиралась ко сну. Но, в какой-то момент, в покои вошла Гюльшах. — Султанша, прибыл гонец с письмом от паши. Салиха подняла глаза с подушки, слегка приподнявшись, и взгляд её мгновенно стал настороженным. Тёплый свет ламп мерцал, отражаясь в золотистых локонах. — Гонец? — прошептала она, аккуратно садясь, — от какого паши? Гюльшах, склонившись чуть вперед, протянула небольшой свиток, перевязанный красной шелковой ниткой. — От Малкочоглу, госпожа, — произнесла она с уважительным тоном, не осмеливаясь нарушить интимную тишину покоев. Салиха медленно развязала нитку, развернула свиток и на мгновение задержала дыхание, ощущая тепло почерка мужа, словно он сам стоял рядом. Сердце её забилось чаще. Даже вдалеке, в походе, Малкочоглу находил способ быть рядом, направлять свои мысли и заботу именно к ней. Она начала читать, каждый знак на свитке словно отдавался тихим шепотом, проникая в душу и согревая сердце.

Моя Султанша,

Пока я нахожусь вдали от дворца, моё сердце остаётся только с тобой. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью о твоём лице, о твоей улыбке, и эти мысли дают мне силы идти вперёд, смотреть в глаза опасности, что подстерегает нас.

Я чувствую твоё присутствие рядом даже здесь, в этом лагере. В тишине, в холоде ночи, в свисте ветра над полем. Моё желание лишь одно: чтобы ты была счастлива, чтобы твоя душа была спокойна, а сердце согрето любовью, что мы разделяем.

Я помню каждый момент, проведённый с тобой: прикосновение твоей руки, звук твоего смеха, взгляд, что разгонял все мои тревоги. Если Аллах пошлёт мне силы вернуться живым, я больше никогда не позволю нам разлучаться.

Султанша моя, знай: каждое моё действие, каждая моя мысль — ради тебя, ради твоего счастья. Я жду того дня, когда вновь смогу обнять тебя, смотреть в твои глаза и шептать эти слова прямо тебе на ухо.

С любовью и преданностью,

Бали

Салиха, сложив свиток, прижала его к груди, и сердце её наполнилось тёплой, тихой радостью. — Вы счастливы, султанша. — Счастлива, — тихо произнесла она, — Каждое слово Бали согревает меня, даже когда он далеко. Гюльшах, глядя на сияющее лицо султанши, поняла, что её госпожа окутана теплом настоящей любви. В сердце Салихи играли чувства. Еежность, трепет, и лёгкая грусть разлуки одновременно. — Пусть Аллах хранит его, — прошептала Салиха, — пусть каждый день его охраняет, чтобы он вернулся ко мне живым и здоровым. С этими мыслями она аккуратно свернула свиток, положила его на подушку рядом с собой и на мгновение закрыла глаза, чувствуя, что их сердца всё ещё бьются в унисон, несмотря на расстояние. Она уснула, но через некоторое время до нее доносились звуки и шум. Салиха вскочила с места, сердце ее бешено колотилось. Темнота покоев, казалось, сжалась вокруг, и лишь мерцание ламп освещало тревожные лица Гюльшах и Эсмы, вбежавших внутрь. — Что случилось? — голос Салихи дрожал, но в нем ощущалась твердость, которой она старалась держаться перед служанками. — Госпожа… там… в гареме бунт, — дыхание Гюльшах было прерывистым, глаза расширены от ужаса. — Одна из наложниц подожгла себя, другие закрыли двери гарема. Кажется, они замышляют убить Хюррем Султан… Салиха стиснула кулаки, чувствуя, как внутри разгорается буря эмоций. Горечь и тревога смешались с решимостью. — Эсма, — сказала она ровным голосом, пытаясь подавить дрожь, — расскажи мне всё, как было. Я должна понимать, кто стоит за этим безумием. Эсма подошла ближе, опустив глаза, и начала подробно описывать, как разгорелось восстание в гареме, как наложницы поджигали полотна. Салиха, слушая, ощущала холодок страха, но за ним сразу появлялась горячая решимость. Её взгляд сжалился на темных коридорах гарема: она понимала, что это не простая прихоть, а хитроумная игра, которая могла привести к кровавой трагедии. — Мы не можем терять ни минуты, — твердо сказала Салиха. — Собирай всех верных служанок, пусть они закроют входы и защитят Хюррем. А сама я пойду туда, — слова прозвучали как приговор, но в них была хладнокровная уверенность великой султанши, готовой сдержать бурю гарема собственными руками. Салиха встала у дверей гарема, дыхание учащалось, пальцы сжимали тяжелую ткань одеяния. Внезапно перед ней появилась Дайе хатун, глаза её были полны тревоги и растерянности. — Дайе, что нам делать? — голос Салихи прозвучал твердо, но сквозь него пробивалась тревога. — Султанша… — Дайе опустила взгляд, — они не открывают. — Откройте! — Салиха шагнула вперед, — Вы что, совсем не боитесь Повелителя? Сломайте двери, — приказала султанша, и в её голосе не осталось ни тени сомнения. Стражники переглянулись лишь на миг. Этого было достаточно, чтобы понять: приказ не обсуждается. Тяжёлые плечи янычар упёрлись в дубовые створки. Первый удар отозвался глухим стоном дерева, второй — треском, словно сам гарем вздохнул от ужаса. Внутри раздались крики, визг, плач — женские голоса сливались в один безумный хор. — Ради Аллаха, остановитесь! — закричал кто‑то изнутри. Но было поздно. Двери рухнули, сорвавшись с петель, и внутрь ворвался холодный ночной воздух, смешанный с запахом дыма и страха. Перед Салихой открылось страшное зрелище: растрёпанные наложницы, обезумевшие лица, следы копоти на стенах. В углу, рыдая, сидела девушка с обожжёнными руками; другая билась в истерике, прижимаясь к колонне. По полу были разбросаны ткани, украшения, опрокинутые светильники. — Довольно! — голос Салихи разнёсся над гаремом, как удар хлыста. — Хватит! Она шагнула внутрь, не оглядываясь на стражу, и все взгляды тут же устремились к ней. В этот миг она была не просто сестрой Повелителя — она была его властью. — Кто посмел? — холодно спросила она. — Кто решил, что может вершить суд вместо Султана? Наложницы начали пятиться, кто‑то опустился на колени, кто‑то зашептал молитвы. И лишь одна мысль билась в голове Салихи, тяжёлая и тревожная. Это не бунт. Это ловушка. Она обвела взглядом помещение, и сердце её сжалось. — Где Хюррем? — спросила она тихо, но так, что вопрос прозвучал страшнее крика. В гареме повисла мёртвая тишина. Стало понятно, что остальные в покоях наложницы Султана. Салиха вбежала в покои, сердце её колотилось, словно барабан войны. Ступая по палубе крошечных ковров, она почти не замечала пола под ногами. Только одно видение перед глазами: рыжеволосая Хюррем, прикованная к колонне, её лицо уже покрывалось болезненно красным, едким следом от факелов, которыми играли наложницы. — Прекратите! — закричала Салиха, и голос её прорезал крики, как клинок. — Хватит! Иначе Аллах взыщет за каждого раба и госпожу в этом доме! Наложницы замерли, их руки дрожали, факелы обуглили пальцы. В страхе они отступили, словно перед лицом ярости самого небесного гнева. Хюррем рыдала, но эти слёзы были смесью боли и облегчения. Салиха бросилась к рыжеволосой, обхватила её плечи: — Как вы посмели поднять руку на законную жену Повелителя?! — сказала она, голос дрожал от гнева и тревоги, но в нём звучала твёрдость, которой хватило бы на целый гарем. В этот момент Салиха поняла: это был не просто бунт наложниц. Эьо была заранее подготовленная провокация, ловушка, и теперь только она могла спасти положение. Салиха встала лицом к Фатьме, и ярость, долго скрытая за вежливой улыбкой, вспыхнула в ней как дикий огонь. Её глаза, темные и проницательные, словно отражали сам Аллах, обвели каждую наложницу, но остановились на той, что причинила боль Хюррем. Фатьма стояла с ослабевшей ухмылкой, но в этот миг её дерзость улетучилась. Салиха шагнула вперед, не отпуская факела, и схватила женщину за волосы. Горячее дыхание Фатьмы смешалось с дымом огня, который Салиха держала в другой руке. — Как ты посмнла? — произнесла Салиха, голос её был холоден, как сталь, но в нем сквозила грозная решимость. — Сколько еще смелости в твоем сердце, чтобы причинять боль тем, кто дорог нашему Султану? Наложницы замерли, каждая понимая, что перед ними не просто султанша, а женщина, чей гнев может быть разрушителен, подобно шторму над морем. — С этого момента ваша жизнь превратиться в сущий ад, — продолжала Салиха, и в её словах слышался роковой холод и безусловная власть. — Помни это, Фатьма! Фатьма, дрожа, смогла лишь кивнуть, осознав, что теперь сила в руках Салихи, а не в её подлых действиях. — В темницу всех! Этот приказ Салиха произнесла так, что он разрезал воздух острее клинка. Стражники тотчас пришли в движение. Их шаги гулко отозвались под сводами гарема, ломая хаос, как волны хрупкие лодки. Наложницы закричали, кто‑то упал на колени, кто‑то попытался скрыться за спинами других, но было поздно. Железные руки схватывали их одну за другой, уводя прочь. Салиха стояла неподвижно, словно высеченная из мрамора. Пламя факелов отражалось в её глазах, но не находило в них отклика. Ни сострадания — не сейчас. Ни сомнения. — Вы забыли, где находитесь, — продолжила она, и голос её был ровен. — Это гарем Повелителя, а не логово зверей. Здесь нет места самосуду. Она обвела взглядом опустевшее пространство и остановилась на Фатьме. Та дрожала, губы её шевелились в беззвучной мольбе. — Ты первая, — сказала Салиха коротко. Фатьму увели. За ней остальных. Когда двери за последней из них захлопнулись, в покоях остались лишь стража, Дайе хатун и Хюррем. Салиха подошла ближе, сняла с себя накидку и осторожно укрыла её. — Всё кончено, — тихо произнесла она. — Пока я здесь подобного не повторится.