Там, где плачет павлин

Дворец Долмабахче Ночь ещё не успела отступить, когда дворцовые ворота распахнулись, пропуская кареты. Факелы дрожали на ветру, отбрасывая на стены рваные тени, словно сам дворец содрогался от произошедшего. Салиха Султан сидела напротив Хюррем. Та была укутана в тёмное покрывало, лицо её скрывалось под плотной вуалью, но даже сквозь ткань чувствовалась боль. Не только телесная. Дети прижимались к матери, испуганные, молчаливые, слишком взрослые для своего возраста в эту ночь. Карета остановилась у Долмабахче. — Осторожно, — сказала Салиха, первой выходя и протягивая руку. Хюррем не сразу приняла помощь. На миг её пальцы дрогнули в воздухе. Гордая, упрямая даже теперь. Но силы были не те. Она позволила Салихе поддержать себя. Во дворце уже ждали. Лекари, вызванные среди ночи, стояли в ряд, опустив головы. Служанки, тихие и бледные держали подносы с мазями, бинтами, настоями трав. — Осмотрите её немедленно, — голос Салихи был спокоен, но в этой спокойности звучал приказ, не терпящий возражений. — И если хоть одна рана будет оставлена без внимания, вы ответите передо мной. Лекари поклонились и поспешили вперёд. Хюррем усадили на широкую кушетку. Когда вуаль была снята, в покоях повисла тяжёлая тишина. Ожоги ещё не были страшны, но кожа была покрасневшей, воспалённой, местами покрытой пузырями. Боль только начинала распускаться, как ядовитый цветок. Хюррем стиснула зубы. Ни стона. Ни слезы. Салиха смотрела на неё долго. В этой женщине перед ней было всё: сила, ум, опасность… и сейчас беспомощность. — Твои дети будут здесь, — тихо сказала она. — В соседних покоях. Под охраной. Никто не приблизится без моего ведома. Хюррем подняла на неё взгляд. — Почему? — хрипло спросила она. — Зачем вам это, Салиха Султан? Салиха не ответила сразу. Она отвернулась, давая лекарям пространство, и только потом произнесла: — Потому что в этом дворце сегодня хотели уничтожить. Потому что завтра Повелитель спросит не кто, а почему. И потому что ты супруга моего брата. Она подошла ближе и понизила голос: — Я не твоя союзница, Хюррем. Но и не твой палач. Хюррем закрыла глаза, позволяя лекарю нанести мазь. Только на миг её губы дрогнули. — Благодарю, — прошептала она. — Как мать. Салиха ничего не ответила. Она лишь вышла из покоев, плотно закрыв двери. Лишь теперь позволила себе выдохнуть. За окнами Долмабахче занимался рассвет. Салиха Султан остановилась у порога покоев, где в полумраке горели лишь несколько лампад. Запах лекарственных трав и горячих масел всё ещё стоял в воздухе, смешиваясь с тишиной, в которой слышалось только ровное дыхание спящей Хюррем и приглушённые шаги лекарей. Она обернулась. Гюльшах стояла чуть поодаль, опустив глаза, руки сложены перед собой. Как и подобает той, кто понимает всю тяжесть возложенного на неё. — Гюльшах, — произнесла Салиха негромко, но так, что каждое слово легло тяжёлым камнем. — Отныне ты отвечаешь за Хюррем Султан. День и ночь. Ни на миг не отходи от неё. Гюльшах склонила голову ещё ниже. — Как прикажете, султанша. Салиха сделала шаг ближе, и в её взгляде появилась жёсткость. — Лекари будут приходить по часам. Мази менять строго по их наставлениям. Ни одна служанка без моего ведома не войдёт в эти покои. Даже если назовёт себя посланницей Валиде. Гюльшах едва заметно вздрогнула. — Повелитель и паши уже на обратном пути, — продолжила Салиха, понизив голос. — Когда Султан Сулейман войдёт во дворец, он должен увидеть супругу живой, ухоженной и защищённой. Не жертву. Султаншу. Она на миг замолчала, словно взвешивая последние слова, а затем добавила: — Если с Хюррем что-то случится… ответственность падёт не только на гарем. Весь дворец захлебнётся последствиями. Гюльшах подняла глаза, и в них читалась твёрдость. — Клянусь Аллахом, госпожа, я не подведу вас. Салиха кивнула. Этого было достаточно. Она ещё раз взглянула на покои, за дверями которых решалась судьба не только одной женщины, но и равновесия всей династии, и тихо произнесла, уже скорее себе: — Пусть Всевышний сохранит нас до возвращения Повелителя. И, развернувшись, пошла по коридору, где каждый шаг отдавался предчувствием скорых перемен. Салиха ещё не успела сделать и нескольких шагов по длинному коридору Долмабахче, как за её спиной раздались торопливые шаги. — Султанша… — голос был взволнован. — Султанша! Салиха обернулась. Гюль ага остановился перед ней, низко поклонившись, но даже в этом поклоне чувствовалась тревога, которую он не сумел скрыть. — Что случилось, Гюль ага? — спросила она ровно, хотя сердце уже предчувствовало недоброе. — Прибыла… — он перевёл дыхание, — Хатидже Султан. Только что. Карета у ворот. На миг Салиха замерла. Это имя отозвалось внутри тяжёлым эхом. Хатидже… Сейчас. После всего произошедшего. После ночи, пропитанной дымом, криками и болью. — Она одна? — тихо спросила Салиха. — С ней несколько служанок, госпожа. И… — Гюль ага замялся. — Она выглядит взволнованной. Очень. Салиха медленно выпрямилась. — Значит, весть уже дошла до неё, — произнесла она вполголоса. Она на секунду прикрыла глаза, словно собирая силы, а затем открыла их вновь. — Проведи Хатидже Султан в гостиную, — распорядилась она. — Скажи, что я сейчас приду. Гюль ага поклонился. — Как прикажете, султанша. Когда он ушёл, Салиха осталась одна в коридоре. Вдалеке слышался плеск фонтана, но даже этот привычный звук не приносил покоя. Хатидже… Сестра. Мать. Жена человека, чьё имя всё чаще звучало рядом с предательством и кровью. Салиха глубоко вдохнула. — О Аллах, — прошептала она, — дай мне мудрость, а не гнев. И, подобрав подол одеяния, направилась навстречу сестре. Хатидже поднялась ей навстречу сразу, как только Салиха переступила порог малого дивана. На её лице появилась улыбка. В глазах же плескалось беспокойство, которое невозможно было скрыть ни улыбкой, ни ровной осанкой. — Сестра… — произнесла она, делая шаг вперёд. — Всё ли в порядке? До меня дошли вести о пожаре в гареме. Салиха остановилась напротив неё. Несколько мгновений она просто смотрела на Хатидже. Внимательно, словно стараясь разглядеть не только лицо, но и мысли, спрятанные глубоко внутри. — В порядке ли? — тихо повторила она и мягко, но уверенно взяла сестру за руки. — Если Аллах уберёг жизни, значит, уже милость. Но то, что произошло, нельзя назвать простым несчастьем. Хатидже вздрогнула, пальцы её непроизвольно сжались. — Я знала… — выдохнула она. — Знала, что беда не приходит одна. Говорят, наложницы обезумели… говорят, Хюррем… Она не договорила, будто слово застряло в горле. — Хюррем жива, — спокойно перебила Салиха. — И дети тоже. Я увезла их сюда, в Долмабахче. Лекари делают всё возможное. Хатидже опустила взгляд, словно облегчение смешалось в ней с чем-то иным. — Ты поступила правильно, — сказала она после паузы. — Повелитель должен вернуться и увидеть их в безопасности. Салиха медленно кивнула, но затем её голос стал твёрже: — Это был не просто бунт, Хатидже. Кто-то направил этих девушек. Кто-то дал им уверенность, что им позволено поднять руку на супругу Повелителя. Хатидже резко подняла голову. — Ты думаешь… — начала она и тут же замолчала. — Я ничего не думаю вслух, — ответила Салиха, мягко, но непреклонно. — Я лишь вижу, как гарем превращается в поле битвы. И если мы, дочери этой династии, не будем держаться разума, кровь прольётся снова. Хатидже тяжело опустилась на подушки дивана. — Я боюсь, Салиха, — призналась она, и в этом шёпоте исчезла вся гордость султанской сестры. — Боюсь не за Хюррем… за нас всех. За то, во что превращается дворец. Салиха села рядом и на миг позволила себе быть просто сестрой, а не султаншей. — Потому я и здесь, — сказала она тихо. — Потому я и забрала их. Пока Повелитель в походе, кто-то должен удержать этот дом от разрушения. Хатидже взглянула на неё долгим, пристальным взглядом. Салихе было больно смотреть на сестру. В этом взгляде, в опущенных плечах, в слишком спокойном дыхании Хатидже она читала то, что невозможно было скрыть словами. Сломанную надежду. Тихое ожидание чуда, которое уже не должно было случиться. Она знала. Знала об измене Ибрагима. Знала, как легко одна правда способна разрушить женщину, если произнести её не вовремя. А Хатидже… Хатидже была из тех, кто любит до конца, до самоуничтожения. Салиха отвела взгляд, словно боялась, что сестра увидит в её глазах лишнее. «Не сейчас», — повторила она про себя, как молитву. Не сейчас, когда сердце Хатидже и без того трещит под тяжестью тревог. Не сейчас, когда дворец пылает интригами, а Повелитель ещё в пути. Не сейчас, когда одна правда может стать последней каплей. — Ты слишком устала, — мягко сказала Салиха, коснувшись руки сестры. — Эти вести… они пугают сильнее, чем сами события. Хатидже слабо улыбнулась, но эта улыбка была пустой. — Усталость… — повторила она. — Да, наверное. Салиха сжала её пальцы крепче, словно обещая без слов: я рядом. Но внутри неё поднималась горечь. Потому что она понимала — придёт день, когда Хатидже узнает всё. И тогда никакие стены дворца, никакая родственная близость не смогут уберечь её от боли. Пока же Салиха хранила молчание. Иногда молчание — это не слабость, а единственный способ спасти того, кого любишь. К обеду Салиха распорядилась накрыть стол в саду. Ей хотелось воздуха, света и тишины, хотя бы мнимой. В душных покоях слишком ясно слышались тревожные мысли, а здесь, под тенью старых платанов, казалось, что боль и смута отступают хотя бы на шаг. Служанки бесшумно расстилали ковры, расставляли низкие столики, украшенные фарфором и серебром. Между блюдами ставили чаши с гранатами и инжиром, кувшины с холодным шербетом, от которого поднимался лёгкий аромат розовой воды. Ветер шевелил листву, и солнечные блики дрожали на белых скатертях, словно сама природа старалась сохранить покой этого места. Салиха вышла в сад медленно, сдержанно, как подобает султанше, но внутри неё не было спокойствия. Мысли вновь и вновь возвращались к Хюррем, к детям, к гарему, охваченному страхом и ненавистью. Она остановилась, оглядела сад и негромко сказала своей сестре: — Садись, давай пообедаем. Вскоре в сад вышла и Хюррем. Она шла медленно, осторожно, будто каждый шаг отзывался болью. Лёгкое покрывало скрывало её лицо, но даже сквозь тонкую ткань можно было заметить следы пережитого ужаса. Рядом с ней шли дети. Они жались к матери, словно боялись отпустить её руку хоть на миг, боялись, что мир вновь обрушится. Салиха, заметив их, поднялась. Она подошла ближе, склонилась к Хюррем и негромко сказала, так, чтобы слышала лишь она: — Здесь ты в безопасности. Хюррем остановилась. На мгновение её губы дрогнули, и в глазах мелькнула благодарность, смешанная с усталостью. Она не произнесла ни слова, лишь едва заметно кивнула. Сейчас слова были лишними. Дети поклонились Салихе, как их учили, и она ласково провела рукой по волосам старшего, затем посмотрела на младших, стараясь подарить им уверенность, которой так не хватало всем в этом дворце. — Проходите, мои любимые племянники, — мягко сказала султанша. — Сад сегодня принадлежит вам. Хюррем с детьми устроилась на подушках под тенью деревьев. Ветер осторожно играл краем её покрывала, унося запах лекарственных мазей и тревожных ночей. И пусть страх ещё не отступил, но в этот миг, среди зелени и солнечного света, впервые за долгое время показалось, что боль можно пережить. Хатидже остановилась напротив Хюррем. Она медленно опустилась на подушки, выпрямив спину, и посмотрела на рыжеволосую султаншу прямо, не отводя глаз. — Виновные обязательно будут наказаны, Хюррем, — произнесла она негромко, но так, что каждое слово звучало как приговор. Хюррем подняла взгляд. — Я не прошу мести, Хатидже Султан, — тихо ответила она. — Я прошу справедливости. Хатидже кивнула. — В этом дворце слишком долго позволяли превращать страх в оружие, — сказала она после паузы. — И слишком часто закрывали глаза, когда страдали невинные. Этому будет положен конец. — Кстати, Повелитель должен вернуться сегодня, — Салиха взглянула на наложницу. — Но… Я не могу предстать перед ним с таким лицом, госпожа… Салиха приблизилась к Хюррем, мягко положив руку ей на плечо. — Не волнуйся, Хюррем, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты ведь его любимая женщина. Он вернётся и увидит мать своих детей, женщину, которая осталась стоять, когда всё вокруг рушилось. Хюррем опустила взгляд, пережёвывая волнение и страх. Она знала, что её лицо обожжено, что шрамы будут заметны, но слова Салихи словно поднимали тяжесть с её груди. — Но как… — прошептала она, — как он сможет меня принять… такое… — Хюррем провела рукой по лицу, будто хотела стереть саму боль. Салиха улыбнулась, тёпло, почти по-сестрински. — Он любит тебя, Хюррем. И если любит — увидит сердце, а не шрамы. Всё остальное — лишь тень перед светом того, что между вами. Сегодня ты предстанешь перед Повелителем не как жертва, а как женщина, чей дух никто не сломил. Хюррем глубоко вдохнула, ощутив, как уверенность и тепло растекаются по груди. Она кивнула. — Хорошо, госпожа… я буду сильной. Ради детей, ради него… ради себя. Салиха улыбнулась ещё шире. — Кушайте. Прошло немного времени с их трапезы. В саду раздался громкий голос. — Дестууур! Султан Сулейман хан Хазретлери! Все замерли. Хюррем с детьми вздрогнула, а Салиха с Хатидже мгновенно поднялись с мест, чувствуя, как сердце подскакивает. — Повелитель… — выдохнула она тихо, не веря своим ушам. Служанки мгновенно зашептались, слуги опустили головы, а в саду вдруг воцарилась тишина, словно само дыхание затаилось. Сквозь арку сада показалась высокая, величественная фигура Султана Сулеймана. Его шаги звучали уверенно, словно отдавалось эхом по всей террасе. На плечах его сияла лёгкая броня. — Мои дорогие сестра! — прозвучал его голос, глубокий и властный, но в нём слышалось что-то мягкое, почти личное. — Как я рад видеть вас. Султанша склонила голову в знак уважения, сердце её забилось быстрее. Хюррем, стоя рядом, дрожала от волнения, а дети прильнули к матери, чувствуя торжественность момента. Салиха сделала шаг вперёд, встретившись взглядом с Повелителем: — Брат… вы вернулись благополучно, — произнесла она тихо, но с уверенностью, которая скрывала трепет в её груди. Султан кивнул, оглядывая сад и присутствующих, затем мягко улыбнулся: — Да, Салиха. До меня дошли неприятные вести. — Его взгляд остановился на Хюррем. Хюррем вздрогнула, но Салиха мягко коснулась её руки, поддерживая. Повелитель наклонился к ней, но с уважением оставался на расстоянии, его глаза сверкали тревогой и мягкой строгостью одновременно. — Хюррем, — произнёс он тихо, но каждое слово было наполнено весом, — скажи мне, кто дерзнул? Кто осмелился причинить тебе боль? Женщина дрожала, её руки сжимали края вуали, скрывая лицо, но слёзы пробивались сквозь ткань, катились по щекам, оставляя блестящие дорожки. Салиха стояла рядом, плечо к плечу с Хюррем, её взгляд был холодным, но в нём горел огонь защиты. Она знала, что повелитель должен увидеть истину, и что те, кто посмел совершить этот ужас, заплатят по всей строгости закона. — Повелитель, — выдавила Хюррем сквозь всхлипы, — никто не смеет… Это… это заговор… они хотели… они хотели… Султан Сулейман нахмурился, и напряжение вокруг них стало ощутимым, словно воздух сам дрожал от неизречённой угрозы. Он мягко протянул руку, желая снять вуаль, но Хюррем отступила. — Милая, — сказал он снова, чуть тише, но так, что её сердце услышало каждое слово, — я здесь. Я не позволю, чтобы кто-либо причинил тебе боль. Я хочу только правды. Слёзы Хюррем усилились, её руки дрожали, а дыхание стало прерывистым. Салиха прикоснулась к её плечу, шепнув: — Всё будет хорошо. Ты не одна. В этот миг Повелитель понял, что за этим простым сопротивлением скрыта не только физическая защита, но и сила духа женщины, которой он был готов посвятить свои глаза и руки, чтобы восстановить справедливость. — Повелитель, всех виновных я отправила в темницу. Султан Сулейман медленно перевёл взгляд на сестру. — Ты поступила верно, Салиха, — произнёс он. — В гареме не может быть самосуда. Только закон. И только моя воля. Он снова посмотрел на Хюррем. Та всё ещё дрожала, будто холод прошёлся по её телу, и вуаль в её руках была последним щитом между ней и пережитым ужасом. Султан больше не пытался коснуться ткани — теперь он понимал: раны бывают глубже, чем те, что видит глаз. — Кто бы ни стоял за этим, — продолжил он, и голос его стал твёрже, — я вырву корень зла. Никто не посмеет поднимать руку на мать моих детей. Никто. Он сделал шаг вперёд, встал так, чтобы заслонить Хюррем от всех взглядов, словно даже сам воздух мог причинить ей боль. — Сестра, — тихо добавил он, не оборачиваясь, — ты взяла на себя тяжёлую ношу, увезя их сюда. Я этого не забуду. Салиха склонила голову, но в её глазах не было ни тени сомнения. — Я сделала то, что должна была сделать, брат мой, — ответила она. — Пока тебя не было, кто‑то должен был стать стеной. Хюррем наконец всхлипнула громче, и слёзы прорвались, будто плотина не выдержала. Она опустилась на колени, не в силах больше держаться. Султан тут же оказался рядом, осторожно, почти благоговейно поддержал её за плечи. — Поднимись, — сказал он мягко. — Передо мной ты не должна склоняться. Он поднял взгляд на всех присутствующих, и сад словно застыл. — Сегодня я вернулся не только из похода, — произнёс он. — Я вернулся, чтобы восстановить порядок. И клянусь Аллахом, ни одна слеза, пролитая этой женщиной, не останется без ответа. Салиха сжала пальцы в складках платья. Она знала: ночь этой расплаты будет долгой. И для гарема незабываемой. За спиной брата стояли Ибрагим паша и Матракчи, держась строго, как положено визирям. Хатидже, не в силах сдержать радость и облегчение, обвила руками Ибрагима. Его руки обняли её в ответ, и на мгновение напряжение, накопившееся в последние дни, рассеялось. Её глаза блестели от счастья, а лёгкая улыбка скользнула по губам, как солнечный свет, пробивающийся сквозь облака. Салиха наблюдала за этой сценой, ощущая тепло и одновременно лёгкую тяжесть в груди. Матракчи стоял чуть поодаль, сдержанно, но с искренней радостью в глазах, а Ибрагим, храня почтение к повелителю, всё же позволял себе тень гордости, видя, как счастливы его близкие. Хатидже шептала Ибрагиму слова, полные благодарности и нежности. В сердце мелькнула пустота: он был рядом, но в этот момент не мог быть с ней. Её взгляд скользнул по саду, где ещё недавно царил смех детей и шум слуг, а теперь повисла лёгкая тишина. — Брат, а где Малкочоглу? — тихо спросила она, стараясь не выдать тревогу в голосе. — Он отправился встречать дочь Сахиба Гирея, — ответил Повелитель, заметив оттенок грусти в глазах сестры. — Должен вернуться лишь к вечеру. Салиха кивнула, сжимая в руках края своего одеяния, и позволила себе на мгновение закрыть глаза. Сердце её стремительно билось, предчувствуя, что вечер принесёт долгожданную встречу. Но пока оставалась пустота: тот, кто был её опорой и тайной радостью, сейчас был далеко. И в этой разлуке даже солнце, освещавшее сад, казалось холоднее.

***

Бали паша стоял на порту, и ветер, пронзая до костей, доносил запах соли и волн Босфора. Корабли медленно покачивались на воде, отражая блики заходящего солнца, а в груди паши сжималось чувство нетерпения. Каждое мгновение, проведённое здесь, казалось вечностью, и сердце его тянулось домой, к жене, к дому, где царила их тихая гармония. Он спешил домой не только телом, но и душой: каждый шаг приближал к той теплоте, к которой он привык, к взгляду султанши, что мог согреть даже в самую суровую бурю. Даже шум порта и гул волн казался ему лишь фоном, лишь временной преградой на пути к её рукам. Когда корабль причалился, он вошел в него. Перед ним предстала юная девица в неординарном костюме для девушек. — А ты ещё кто? — дерзко спросила она. — Я пришел сопроводить Айбиге хатун. Девица прищурилась, оценивая его с головы до ног. Она стояла прямо, плечи расправлены, взгляд смелый и бесстрашный. Штаны и простая рубашка на ней были непривычны для дворцовой роскоши, но в этом был особый шарм. — Айбиге? — повторила она, чуть наклонив голову, будто проверяя, действительно ли он говорит правду. — И что же я должна с вами делать, господин? — её голос был дерзким, но в нём сквозила любопытная искорка. — Я пришёл сопроводить вас в дворец, — спокойно ответил Бали, слегка кивнув. — Ваш путь долгий, и я обязан обеспечить вашу безопасность. Девица слегка усмехнулась и, не спуская с него глаз, отставила ногу на борт корабля, как будто проверяла, насколько он готов к любым неожиданностям. — Ну что ж… посмотрим, что из этого выйдет, — сказала она, бросив лёгкий, вызывающий взгляд. Девица отошла на шаг в сторону, и через мгновение лёгкий шум шагов донёсся с палубы. Бали слегка улыбнулся, чувствуя внутреннюю решимость: этот путь не будет лёгким, но он обязан будет довести её к дворцу. Айбиге сделала ещё шаг вперёд и смерила Малкочоглу оценивающим, почти вызывающим взглядом. — Так это ты и есть тот самый воин, о котором мне всю дорогу твердили? — усмехнулась она. — Ожидала кого-то пострашнее. — Если вы ищете страх, хатун, то он не всегда живёт на лице. — Удобный ответ, — фыркнула она. — Значит, ты из тех, кто любит говорить загадками? Она обошла его полукругом, разглядывая, не скрывая интереса. — Скажи, паша, ты всегда так молчалив… или это только с незнакомыми девушками? — С теми, кто задаёт слишком много вопросов, — спокойно ответил он. Айбиге рассмеялась. — О, тогда нам будет весело. Я люблю вопросы. Она остановилась прямо перед ним, почти нарушая дистанцию. — Ты женат? Бали на миг замер, затем кивнул. — Да. — Хм… — протянула она, прищурившись. — И всё равно тебя отправили встречать меня? Интересно. Айбиге наклонила голову. — Твоя жена не ревнивая? — Моя жена — султанша, — коротко ответил он. Девушка присвистнула. — Вот это да… значит, я под охраной мужа султанши. Она улыбнулась лукаво. — Тогда будь осторожен, Малкочоглу. Если со мной что-то случится, голова полетит первой именно твоя. — Я привык отвечать за тех, кого мне доверяют, — сказал он твёрдо. — Посмотрим, — бросила Айбиге, проходя мимо него к трапу. И, не оборачиваясь, добавила: — Кстати… ты красивее, когда злишься. Бали медленно выдохнул, глядя ей вслед. Путь до дворца прошёл без происшествий, но тишина в карете была обманчивой. Айбиге то и дело отдёргивала занавеску, разглядывая столицу, словно хотела запомнить каждый поворот улиц, каждый минарет, каждую тень. Когда карета остановилась у ворот дворца, Айбиге первой спрыгнула на землю, не дожидаясь помощи. Стража вытянулась, а евнухи поспешили расступиться. — Это и есть дворец султана? — бросила она через плечо. — Красиво. — Здесь не любят болтливых девиц, — ответил Малкочоглу, выходя следом. — Советую вам это помнить. — Совет принят, — усмехнулась Айбиге. — Но не обещаю следовать. У входа их уже ожидала Дайе хатун. Статная, строгая, с проницательным взглядом, она окинула девушку быстрым, опытным взором. — Айбиге хатун, — произнесла она ровно. — Добро пожаловать во дворец Топкапы. — Рада тебя видеть, Дайе, — ответила девушка, чуть склонив голову, но без покорности. — Надеюсь, мне здесь не будет скучно. Бровь Дайе едва заметно дрогнула. — Во дворце не ищут развлечений, хатун. Здесь учатся терпению и достоинству. — Тогда мне есть чему научиться. Дайе перевела взгляд на Малкочоглу. — Паша, я беру Айбиге хатун под своё попечение. Валиде уже доложили о её прибытии. — Благодарю, — коротко ответил он. Айбиге вдруг шагнула ближе к Малкочоглу и понизила голос: — Значит, на этом мы прощаемся? Жаль, я только начала привыкать к тебе. — Во дворце вам придётся привыкать к многому, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Да хранит вас Аллах, хатун. — И тебя, муж султанши, — усмехнулась она и, развернувшись, пошла за Дайе хатун. Малкочоглу ещё мгновение смотрел ей вслед. Интуиция подсказывала: с появлением Айбиге спокойствие дворца долго не продержится.