Там, где плачет павлин

Дворец Долмабахче Был уже глубокий вечер. В покоях Салихи царила тишина, тяжёлая, давящая, будто сама ночь легла на стены дворца. Лампы горели приглушённо, их свет мягко скользил по мраморному полу, отражался в золоте резных узоров, дрожал в стекле высоких окон. За ними — тьма и море, чёрное, неспокойное, словно разделяло её тревогу. Салиха ходила из угла в угол. Медленно. Почти неслышно. Шёлк платья тихо шуршал при каждом шаге, но этот звук лишь усиливал пустоту вокруг. Она то останавливалась у окна, всматриваясь в ночь, то возвращалась к столу, машинально касаясь пальцами холодного серебра, то снова делала несколько шагов, словно надеясь, что движение утихомирит сердце. Не утихомиривало. В груди жило тревожное, болезненное, сладкое и мучительное одновременно ожидание. Ожидание, в котором не было султанского достоинства. Не было холодной сдержанности. Была только женщина. Она остановилась у окна, приподняла занавесь и посмотрела в темноту. Ничего. Лишь ночь. Лишь тишина. Салиха медленно выдохнула. Почему каждый его шаг вдали кажется мне шагом судьбы? Почему я жду его так, будто без его присутствия этот дворец — пустыня? Она прикрыла глаза, на мгновение позволив слабости овладеть собой. — Он должен был вернуться до ночи… — прошептала она. Гюльшах и Эсма стояли у стены, не смея пошевелиться. Они видели это состояние своей госпожи и знали: любое слово будет лишним. Салиха опустилась на софу, но почти сразу поднялась. Сидеть было невыносимо. Ожидание разрывало изнутри. Она снова сделала несколько шагов и вдруг остановилась, приложив руку к груди. Сердце билось слишком быстро. Если с ним что-то случилось… Мысль была короткой и страшной. И в этот миг тишину разорвал звук. Шаги. Глухие. Уверенные. Мужские. Салиха резко подняла голову. Дыхание перехватило. Мир будто сузился до одного коридора за дверью. Она не двинулась. Не подошла. Не сделала ни шага. Только выпрямилась. Гордая. Спокойная. Султанша. Но пальцы дрожали. Дверь медленно распахнулась. На пороге стоял Малкочоглу. Пыль дороги на плаще, уставшее лицо, но взгляд родной. Тот самый взгляд, который она узнала бы среди тысячи. На мгновение они просто смотрели друг на друга. Молча. Долго. Малкочоглу замер лишь на мгновение. Салиха стремительно преодолела разделявшее их расстояние и, забыв обо всём — о правилах, о присутствии слуг, о холодном величии дворца, подбежала к супругу. Тёплые ладони легли на его лицо, обхватив щёки, словно она боялась, что он исчезнет, стоит лишь ослабить прикосновение. — Как же я скучала по тебе… — вырвалось у неё, едва слышно, с дрожью, в которой было больше признания, чем она когда-либо позволяла себе. Малкочоглу задержал дыхание. Его суровый, закалённый войнами облик тронуло это движение. Он поднял руки и осторожно накрыл её запястья своими ладонями, тёплыми, сильными. — Салиха… — тихо произнёс он, всматриваясь в её лицо. — Ты не представляешь, сколько раз я мысленно возвращался сюда. К тебе. Он чуть склонил голову, коснувшись лбом её лба, позволяя себе эту редкую близость. — Дороги были долгими, но ни один день не прошёл без мысли о тебе. Салиха прикрыла глаза, на миг прижавшись к нему сильнее, будто в этом прикосновении искала подтверждение реальности его возвращения. — Я боялась, — призналась она шёпотом. — Каждый звук за дверью… каждый час без вести… Малкочоглу мягко, но уверенно притянул её к себе, заключив в объятия. — Я здесь, — произнёс он низким голосом. — И пока бьётся моё сердце, я всегда буду возвращаться к тебе, моя госпожа. Она поднялась на цыпочки и коснулась его губ. Сначала робко, словно проверяя, не сон ли это, не мираж ли, сотканный из тоски и бессонных ночей. Но уже в следующее мгновение поцелуй стал глубже, настойчивее, в нём было всё то, что она копила в себе долгими днями ожидания: тревога, страх утраты, безмолвные молитвы и жгучее желание вновь почувствовать его рядом. Этот поцелуй не был поспешным — он был выстраданным. Малкочоглу едва слышно выдохнул, и его руки медленно сомкнулись на её спине, притягивая ближе, словно он боялся отпустить её хотя бы на миг. — Салиха… — прошептал он между короткими паузами, когда их дыхания смешались, — ты даже не знаешь, как сильно мне этого не хватало. Пальцами она обхватила его за кафтан, сжимая плотную ткань так, словно боялась, что он исчезнет, стоит лишь ослабить хватку. Притянула ближе без стеснения, без оглядки на условности, которыми обычно была скована. Малкочоглу усмехнулся. В этой улыбке было и усталое тепло, и мужская уверенность, и скрытое пламя, которое он привык держать под замком. — Ты дразнишь меня, султанша, — тихо произнёс он. Салиха подняла на него тёмный, глубокий, полный чувств, которые она больше не желала скрывать взгляд. — Если бы ты знал, сколько ночей я молила Аллаха лишь о том, чтобы снова увидеть тебя… — прошептала она. — Это не дразнить. Это — тоска. Его ладонь медленно скользнула к её запястью, мягко разжимая пальцы, но не отстраняя — наоборот, удерживая. — Я вернулся, — сказал он глухо. — И сейчас ты рядом. Этого достаточно, чтобы забыть весь путь, всю кровь и холод дорог. — Тогда покажи как ты соскучился по мне, Бали. Слова её прозвучали почти шутливо, но во взгляде таилась откровенная дерзость. Лёгким толчком она заставила его сделать шаг назад, и Малкочоглу без сопротивления опустился на край ложа, внимательно наблюдая за ней, словно хищник, позволивший себе быть пойманным. Он тихо рассмеялся. — Ты играешь с огнём, Салиха, — произнёс он, протянув руку и притягивая её к себе одним уверенным движением. — А я слишком долго был вдали, чтобы оставаться хладнокровным. Она оказалась рядом, так близко, что слышала его дыхание. Малкочоглу коснулся её щеки тыльной стороной ладони. — Я скучал, — сказал он уже без улыбки. — В каждом бою, в каждой ночи под чужим небом. Имя твоё было со мной, султанша. Она улыбнувшись встала. Ткань платья бесшумно соскользнула с её плеч и легла у ног, словно отброшенное сомнение. В мягком свете ламп Салиха осталась в бордовом лифе, расшитом мелким блеском, и юбке, на поясе которой тонко звенели монетки — тихо, дразняще, как шёпот тайны. Цвет подчёркивал её кожу, взгляд уверенность, а осанка говорила о власти, которую она не навязывала, а дарила. — Я знаю, ты видел многое, Малкочоглу… — произнесла она негромко, и в этих словах не было вызова, лишь обещание. Она опустилась к нему на колени медленно вновь, не отрывая взгляда, будто связывала их невидимой нитью. Монетки отозвались мягким перезвоном, и этот звук заполнил паузу лучше любых слов. Салиха подняла ладони, позволив им замереть в воздухе, прежде чем движение стало танцем. — Позволь мне станцевать для тебя, — её голос был тёплым, почти бархатным. — Только для тебя. Она двигалась близко, но не касаясь, играя расстоянием и ожиданием. Каждый поворот был признанием, каждый шаг — памятью о разлуке, которую они пережили. Малкочоглу смотрел, не пряча взгляда, и в его тишине было больше жара, чем в огне. Её движения заводили воина. Не резкостью, а тем медленным, выверенным ритмом, в котором было больше обещания, чем откровения. Каждый поворот бёдер, каждый изгиб спины отзывался в нём напряжением, что поднималось от груди к горлу, заставляя сдерживать дыхание. Малкочоглу смотрел, не отрываясь. Взгляд его темнел, ладони невольно сжимались, будто он сдерживал порыв шагнуть навстречу и разорвать это мучительное расстояние. Танец Салихи был властью. Она знала, что делает: играла паузами, задерживала движения на долю мгновения дольше, чем нужно, и этим сводила его с ума сильнее любого прикосновения. Монетки на поясе звенели глухо, почти шёпотом, и в этом звуке он слышал её вызов и её нежность одновременно. Малкочоглу усмехнулся краем губ, позволяя себе лишь взгляд. В эту минуту он был побеждён без боя. Её танцем, её уверенностью и той близостью, что витала в воздухе, плотной, как ночная тьма. Она наклонилась к нему, белая кружевная вуаль сползла по плечам, обволокла их обоих, будто создавая собственный мир. Мир, где слышны были только их дыхание и сердцебиение. Салиха медленно присела сверху, её взгляд слился с его, пальцы осторожно скользнули по груди, пробуждая в нём напряжение, которое с каждым мигом становилось почти невыносимым. — Ты чувствуешь, как близко мы? — её голос шепотом пробивался сквозь кружево, тёплый и игривый. Малкочоглу провёл рукой по её бедрам, втягивая в себя каждый изгиб, каждое движение, которое словно требовало ответа. Вуаль закрывала их от всего мира, и они остались только вдвоём, в этом плотном, почти осязаемом пространстве желания. Его дыхание смешалось с её, а сердце билось в унисон, подчиняясь ритму, который задавала она — властный, но нежный, как сама Салиха. Каждый её поворот, каждый лёгкий нажим на грудь паши превращался в молчаливое обещание, которое им обоим было так сладко выполнять. Её пухлые губы быстро оставили свой отпечаток на шее воина. А томный голос задержался у ушей. — Возможно… Я не так хороша, как те девицы из кабака. Малкочоглу едва заметно усмехнулся, чувствуя тепло её губ на своей шее. Его пальцы осторожно обвили талию султанши, удерживая её близко, как драгоценный сосуд. — Ах, Салиха… — его голос был низким, густым, едва слышным в шелесте кружевной вуали. — Никто не сравнится с тобой. Ни кабакские девицы, ни дворцовые наложницы… Ты — единственная, которая может свести меня с ума лишь одним взглядом. Она прислонилась к нему сильнее, чувствуя, как его сердце отвечает на её каждый шёпот и движение. Вздохи Салихи становились глубже, медленнее, почти как музыка, которой они управляли вдвоём, пока мир за вуалью исчезал, оставляя только их двоих и притяжение, от которого невозможно было спастись.

***

Свет первых лучей осторожно просачивался сквозь тонкие занавеси, окрашивая покои мягким золотым светом. Салиха медленно открыла глаза и осознала, что постель рядом пуста. Сердце её невольно сжалось, но вместе с этим ощущением пришла лёгкая улыбка: она знала, что Малкочоглу, вероятно, уже ушёл по делам, оставив ей этот тихий утренний покой. Салиха села на постели, обвела взглядом просторные покои, ещё недавно наполненные их страстными мгновениями. В душе смешались воспоминания о вчерашней ночи — смех, шепоты, трепетные касания и ощущение пустоты, когда его руки больше не согревали её. Она медленно опустила ноги на холодный пол и вздохнула, слушая лёгкий шелест дворцовой жизни за окнами. В покои вошла Эсма, подавая ей воду для умывания. — Эсма, паша ушел во дворец? — Нет, госпожа. Малкочоглу паша в саду. Салиха кивнула, принимая чашу с прохладной водой. Тонкий пар поднимался от неё, едва касаясь её пальцев. Она медленно обмакнула ладони, умывая лицо, и ощущение свежести слегка прогоняло сон и тревогу. — В саду, говоришь… — тихо произнесла она, словно сама себе. — Значит, ещё можно поймать его, прежде чем исчезнет из поля зрения. Эсма опустила глаза, ожидая приказов, и внимательно следила за реакцией султанши. Салиха позволила себе лёгкую улыбку, думая о том, как сердце её невольно тревожится при одной мысли о супруге. — Пусть принесут лёгкий завтрак в сад, — сказала она наконец. — Я хочу встретить его там. Пусть утро будет нашим. Служанка кивнула. — Что желаете надеть сегодня? Салиха задумалась, слегка коснувшись кончиков своих золотистых волос. — Наденьте мне что-то лёгкое, — медленно произнесла она, — я хочу чувствовать себя свободно. Пусть это будет платье цвета утреннего неба… и пусть лёгкий шёлк струится по мне, как ветер. Эсма кивнула, внимательно вбирая каждое слово. — И пусть мои туфли будут мягкими, чтобы я могла ходить по саду босыми ногами, — добавила Салиха, почти шепотом. Эсма без лишних слов кивнула и, словно сама растворяясь в воздухе, поспешила привести всё в порядок. Она раскрыла сундуки, отбирая лёгкий шёлк нежного голубого оттенка, так чтобы ткань струилась по фигуре султанши, обрамляя её изящный стан. Наряды уже были расставлены по порядку, украшения — жемчуг и золотые браслеты — аккуратно уложены на бархатной подушке. Через несколько минут Эсма тихо постучалась: — Госпожа, всё готово. Платье, туфли, украшения… вы можете облачиться. Салиха медленно поднялась, чувствуя, как мягкий свет раннего утра играет на стенах покоев, и, едва касаясь ткани шёлка, ощутила лёгкость каждого движения. Она прошла по утреннему саду, где лёгкий туман ещё не успел рассеяться, а солнечные лучи едва касались нежной зелени, играя на листьях. Её шаги были лёгкими, почти неслышными, а взгляд всё время искал фигуру мужа среди дорожек и цветущих кустов. Рядом с ней бесшумно следовали служанки, преданно готовые поддержать и защитить хозяйку, если того потребует судьба. И вот, среди зелени и аромата жасмина, она заметила его. Малкочоглу стоял, плечи расправлены, осанка властная, взгляд устремлён прямо вперёд. Но рядом с ним был не одинокий воин — рядом стоял Искандер, старый друг и верный соратник. Он, заметив Салиху, сразу поклонился, и в этом поклоне чувствовалась не только честь, но и глубокое уважение, которому не нужно было слов. — Искандер… — произнесла Салиха, её голос звучал тихо, но внутренне трепетно. — Рада видеть вас. Столько лет прошло… Искандер слегка склонил голову, глаза его горели тихим уважением, а голос был ровным, уверенным, но в нём звучала искренняя радость: — И я рад видеть вас, султанша, — произнёс он, словно каждое слово несло в себе тепло и долгожданную встречу, дав ей почувствовать, что прошлые годы не стерли уважение и преданность. Салиха медленно подошла к Малкочоглу, прижимаясь к его груди, чувствуя знакомый ритм его сердца. — Я думала, ты ушел во дворец… — тихо сказала она, почти шёпотом, глаза её блестели в утреннем свете сада. Он опустил взгляд на супругу, слегка улыбаясь, его голос был ровным, но в нём ощущалась мягкая забота: — Нет, султанша. Я вышел встретить Искандера. Отстранилась лишь на шаг, чтобы разглядеть друга паши, но не смогла скрыть лёгкой улыбки. — Ты всегда заботишься обо всех, — сказала она, голос дрожал от нежности. — А о себе кто позаботится, Бали? Бали лишь улыбнулся, целуя супругу в лоб. — Какими судьбами вы тут, Искандер? — осторожно спросила Салиха, приподняв бровь, держа руку Малкочоглу. — Я попросил Искандера об одной услуге. Он подвёл Салиху к белоснежной, величавой лошади, её грива переливалась в утреннем свете. — Бали… — её голос сорвался от неожиданности, глаза округлились. — Это мой подарок тебе, Салиха, — произнёс он тихо, с той властной мягкостью, которой он умел окутывать её. — Она будет твоей спутницей, когда я не рядом. Султанша протянула руку, проведя пальцами по шелковистой гриве, чувствуя тепло и силу животного. — Она прекрасна… и это всё для меня? — с улыбкой, которая таяла от восторга и нежности, прошептала Салиха. — Для тебя и только для тебя, — ответил Малкочоглу, держа взгляд на её лице. — Чтобы помнила обо мне, когда я далеко. Салиха тихо засмеялась, лёгкая дрожь прошла по её рукам. — Тогда обещаю, Бали, — сказала она, прислонився лбом к его плечу, — я буду ездить только на ней. Малкочоглу сжал её в объятиях, почувствовав её тепло и преданность. — И я буду всегда рядом, султанша, — шепнул он ей на ухо, — в сердце и в походах, где бы ни был. Взгляд султанши переместился на бейлербея Семендире. — Вы наверное устали с дороги. Позавтракайте с нами. Я велю Эсме подготовить вам покои. Искандер поклонился глубже, глаза его слегка блеснули. — Благодарю, султанша. Ваше приглашение — честь для меня. Я с радостью приму ваше гостеприимство. Салиха улыбнулась, при этом слегка касаясь рукой руки Малкочоглу, словно проверяя, что он рядом. — Эсма, подай гостю постельные покои и приготовь завтрак. Пусть ничто не тревожит его покой. Малкочоглу склонился к Салихе, тихо, почти шёпотом: — Ты умеешь делать так, что даже простой завтрак превращается в праздник, султанша. Султанша слегка усмехнулась, взгляд её блеснул. — Я лишь хочу, чтобы друзья моего супруга чувствовали себя как дома. Искандер, наблюдая их лёгкое взаимодействие, чуть улыбнулся, но быстро опустил глаза — уважение и преданность сочетались в его взгляде. — Тогда разрешите мне разделить с вами трапезу, — сказал он, — и услышать новости о дворце, которые вы сочтёте нужными сообщить. Салиха кивнула, и лёгкий ветерок колыхнул её волосы, создавая ощущение, что дворец на миг стал уютным, почти домашним. Завтрак был накрыт. Молодые люди присели за стол, начиная трапезу. — Я переживаю за Хюррем… Бедняжке досталось. Малкочоглу отставил ложку и медленно поднял взгляд на Салиху. Его глаза, обрамлённые густыми ресницами, искрились заботой и лёгкой грустью. — Я знаю, султанша, — сказал он тихо, — то, что произошло, ужасно. Она пострадала не по своей вине. Салиха склонила голову, пальцы её слегка дрожали, когда она касалась края чаши с молоком. — Бали, — прошептала она, — я не могу перестать думать, что если бы я узнай пораньше, смогла бы… — Нет, султанша, — перебил он её мягко, положив руку на её ладонь, — если бы ты не поступила так, последствия могли бы быть куда страшнее. Салиха на мгновение замолчала, вдыхая аромат свежих лепестков роз, которые стояли на столе в вазе. Затем тихо сказала: — Но как же такое могло случиться в нашем гареме, Бали? Я доверяю своим слугам, я доверяю народу, а они… они позволили этому случиться. — Иногда зло кроется там, где мы меньше всего ожидаем, — ответил он, наклоняясь к ней, — но мы исправим всё. Султанша, обещаю, больше никто не пострадает. Салиха подняла глаза на него, и её губы едва заметно дрогнули в слабой улыбке. — Спасибо, Бали… Мне легче, когда ты рядом. Он слегка коснулся её щёки кончиками пальцев и усмехнулся. — Я всегда рядом, султанша. Даже если весь мир будет против тебя, я буду тем, кто защитит. Салиха тихо засмеялась сквозь тревогу. — Тогда я могу хотя бы завтрак спокойно есть, пока ты здесь? — Только если пообещаешь потом показать мне, как улыбается та, которая так боится за своих подданных, — сказал он с игривым блеском в глазах, — а после завтрака мы решим, что делать с этим гаремным переполохом. Салиха кивнула, чувствуя, как тяжесть на сердце слегка уходит. И хотя мысли о Хюррем и произошедшем инциденте всё ещё терзали её, присутствие Бали дарило чувство безопасности и тепла, словно утреннее солнце, пробивающееся сквозь тяжёлые занавеси её покоев. — А виновных наказали? — поинтересовался Искандер. — Да, — ответила она, — всех виновных я отправила в темницу. Искандер поднял брови, слегка наклонив голову. — Это было ваше решение? — уточнил он, взгляд его был внимательным, почти оценивающим. — Да, — тихо подтвердила Салиха, — никто не имеет права нарушать порядок гарема, ставить под угрозу жизни моих подопечных, тем более Хюррем и детей. Я должна была вмешаться, пока не стало хуже. Малкочоглу скосил на неё взгляд: глаза его мягко блестели, в них читалась не только забота, но и тихая благодарность. — Она поступила правильно, — сказал он, — и мы обязаны поддерживать её решение. — Каждый, кто под моим покровительством, заслуживает справедливости, Искандер бей. Иначе нет смысла носить титул, не так ли? Через некоторое время друг супруга удалился в покои. Салиха медленно поднялась из‑за стола. В утреннем саду стояла тишина, нарушаемая лишь плеском воды в фонтане и шелестом листвы. Она подошла к супругу так близко, что между ними не осталось ни воздуха, ни расстояния. Только дыхание и взгляды. Её пальцы, тёплые и уверенные, сомкнулись на его руке. Она смотрела на него снизу вверх, так, как умела только она: без слёз, без суеты, но с тем особым светом в глазах, от которого у Малкочоглу всегда перехватывало дыхание. — Бали… — произнесла она тихо, словно боялась спугнуть мгновение. Он повернул к ней лицо. Взгляд его сразу стал серьёзным, собранным. Он знал этот тон. Так она говорила лишь тогда, когда вопрос был не о чувствах, а о судьбах. — Поговори с Повелителем, — продолжила Салиха, не отпуская его руки. — Он послушает тебя. Ты знаешь это. Малкочоглу слегка сжал её пальцы в ответ, но промолчал. — Фатьму должны казнить, — сказала она уже твёрже. — Не изгнать. Не запугать. Не простить. Казнить. То, что она сделала… — Салиха на миг отвела взгляд, словно перед глазами вновь встала сцена в покоях Хюррем. — Это было не просто преступление. Это было безумие. Если подобное останется без высшей кары, гарем превратится в логово зверей. Она вновь посмотрела на него. Теперь прямо. Без тени кокетства. Только женщина, несущая ответственность. — Я прошу тебя не как султанша, — тихо добавила она. — А как твоя жена. Как та, кто этой ночью смотрел в глаза страху и не отвёл взгляд. Малкочоглу медленно выдохнул. Его челюсть напряглась, во взгляде мелькнуло что‑то опасное, воинское. — Ты понимаешь, что просишь, — наконец произнёс он. — Понимаю, — ответила Салиха без колебаний. — И именно поэтому прошу тебя. Он молчал ещё мгновение, затем склонил голову так, что их лбы почти соприкоснулись. — Я поговорю с Повелителем, — сказал он глухо. — И сделаю всё, чтобы справедливость восторжествовала. Салиха прикрыла глаза. Лишь на миг. Этого было достаточно. Она знала. Если Малкочоглу дал слово, он сдержит его.