Там, где плачет павлин

Дворец Топкапы Двери покоев Валиде распахнулись с такой силой, что стоявшие у входа служанки вздрогнули и поспешно опустили головы. Тяжёлые шаги эхом разнеслись по залу, и ещё до того, как Повелитель произнёс хоть слово, в воздухе повисло напряжение, от которого, казалось, потускнели даже огни лампад. Валиде Султан медленно подняла взгляд от чёток. Она сразу поняла. Этот визит не был ни сыновним, ни почтительным. — Сулейман, сынок… — начала она спокойно, но он не дал ей закончить. — Что здесь произошло, Валиде? — голос Повелителя был низким, сдержанным, но именно в такой тишине скрывалась наибольшая ярость. — Вы ведь говорили что это был просто пожар… Тогда почему моя супруга была едва не сожжена людьми заживо в гареме? Он остановился посреди покоев, не садясь, не кланяясь, не выказывая привычного уважения. Сейчас перед ней стоял не сын, а султан Османской империи. — Ты слишком горяч, — холодно ответила Валиде, откладывая чётки. — Женские распри… — Не смейте называть это распрями! — резко перебил он, и в этот миг даже Валиде почувствовала, как дрогнула почва. — Это было покушение. В моём дворце. Пока я был в походе. Он сделал шаг к ней. — Кто дал наложницам такую смелость? Кто позволил гарему закрыть двери перед именем султана? Валиде выпрямилась, её взгляд стал жёстким. — Ты слишком многое приписываешь Хюррем, — произнесла она. — Эта женщина давно сеет смуту. Она сама… — Хватит, Валиде! — Сулейман ударил ладонью по столу. — Я видел её лицо. Я видел страх в глазах моих детей. И я вижу, кто не остановил это вовремя. Повисла тишина. Густая, тяжёлая. — Я знаю, что было, — продолжил он уже тише, но от этого ещё страшнее. — И я знаю, что без покровительства такие вещи не совершаются. Валиде медленно поднялась. — Ты обвиняешь меня? — холодно спросила она. Сулейман посмотрел ей прямо в глаза. Долго. Молча. А затем ответил: — Хюррем говорит что это заговор… — он сделал паузу. — Она хочет настроить тебя против меня, Сулейман. — Салиха подтвердила слова Хюррем, Валиде, — произнёс он негромко, но в этом спокойствии скрывалась угроза. Валиде Султан побледнела. Она опустилась на диван, словно силы вдруг покинули её, и на мгновение прикрыла глаза. — Она ещё юна, — сказала она после паузы, стараясь вернуть голосу твёрдость. — Она не понимает, что говорит. Её обвели вокруг пальца. Эта русская рабыня… — Довольно, — перебил Сулейман. Он сделал шаг вперёд. Медленный, тяжёлый. Так он подходил к врагам перед вынесением приговора. — Ты говоришь о моей супруге. О матери моих детей. Она не рабыня. Валиде резко подняла голову. — Ты защищаешь её даже сейчас? После всего, что она принесла в этот дворец? — Да, — холодно ответил он. — Вы перешли грань, Валиде. — Я лишь пыталась сохранить порядок! — вспыхнула она. — Этот гарем держится не на любви, а на страхе и дисциплине. Так было всегда! Со времен твоих предков! Сулейман горько усмехнулся. — Нет. Он держался на твоей мудрости. Пауза. — Но сегодня я увидел лишь интриги. Вы ведь не были такой. Валиде поднялась, её глаза наполнились слезами. — Ты уже и против родной матери идёшь, Сулейман? — Я не позволю никому, даже вам, поднимать руку на мою семью, — ответил он. — И если вы не остановитесь сейчас… Он приблизился вплотную. — …вы останетесь одна, Валиде. Эти слова ударили сильнее пощёчины. Валиде отступила на шаг, будто он действительно коснулся её. — Ты угрожаешь мне? — прошептала она. — Я предупреждаю, — тихо сказал Сулейман. Он развернулся, направляясь к выходу, но у самой двери остановился. — И ещё, — не оборачиваясь, добавил он. — Виновные будут наказаны. Без исключений. Даже если их имена тебе дороги. Дверь закрылась. Валиде осталась одна. В покоях, которые ещё вчера принадлежали ей безраздельно, теперь витало лишь холодное эхо слов Повелителя.

***

Хатидже и Салиха прибыли во дворец Топкапы ближе к полудню, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы позолотить мраморные дорожки и заставить фонтаны играть особенно звонко. Их паланкины остановились у садовых ворот, и, ступив на землю, сестры на мгновение замерли, словно прислушиваясь к самому дворцу. Салиха шла медленно, чуть придерживая подол платья. Её взгляд скользил по кипарисам, по аккуратно подстриженным кустам роз, по знакомым аллеям, где каждый камень хранил воспоминания. Рядом с ней была Хатидже, слишком бледная, чтобы не заметить тревогу, притаившуюся в её глазах. Замыкала их прогулку Гюльфем — тихая, внимательная, как всегда предпочитавшая больше слушать, чем говорить. — Дворец будто притих, — первой нарушила молчание Гюльфем, оглядываясь по сторонам. — Раньше здесь было куда больше смеха, или, может быть, мне так только кажется. Хатидже слегка усмехнулась, но улыбка вышла усталой. — Нет, ты права. Топкапы всегда меняется, когда в нем поселяется страх. А сейчас его здесь слишком много. Салиха остановилась у фонтана и провела пальцами по прохладному мрамору. — Страх — верный спутник власти, — тихо сказала она. — После пожара, гарем больше не чувствует себя домом. Хатидже бросила на сестру внимательный взгляд. — Ты говоришь так, будто знаешь больше, чем говоришь, Салиха. Та на мгновение замялась, затем выпрямилась, словно принимая решение. — Я лишь вижу, как женщины смотрят друг на друга, — ответила она уклончиво. — В их взглядах больше ненависти, чем раньше. И меньше надежды. Гюльфем вздохнула. — Хюррем Султан жива, но раны её ещё свежи. Одни считают, что она станет тише, другие что опаснее прежнего. — Хюррем никогда не была из тех, кто склоняет голову, — произнесла Хатидже, понижая голос. — Даже когда ей больно. Салиха подняла на сестру глаза. — Аллах — лучший свидетель, — сказала она. — Но нам придётся быть осторожными. Всем нам. Гюльфем шла немного позади сестер, осторожно ступая по мраморной дорожке. Её голос был тих, почти шепот, но в нём слышалась смесь тревоги и облегчения: — Султанши… Повелитель казнил наложниц, что устроили бунт в гареме. Салиха, услышав это, на мгновение замерла. Тяжёлое молчание повисло над тройкой женщин. — Они… заслужили это? — осторожно спросила Хатидже, не отводя глаз от фонтана, где вода играла солнечными бликами. — И всё же… так ли легко видеть смерть своими глазами, даже когда справедливость восторжествовала? Салиха сжала кулаки, чувствуя, как холодный ветер касался её плеч. — Не легко, сестра, — призналась она тихо. — Но теперь порядок восстановлен. Гарем, хоть ненадолго, снова станет домом, а не ареной интриг и огня. Гюльфем, чуть склонив голову, добавила: — Аллах воздаст каждому по заслугам. И тем, кто творил зло, и тем, кто пытался защитить. Салиха закрыла глаза, позволив себе короткий вздох. — Пусть это будет уроком для всех, — сказала она. — И для Хюррем, и для остальных. Чтобы они помнили, что власть — это не только право, но и ответственность. Хатидже взяла сестру за руку и слабо улыбнулась: — Аллах хранит нас, даже среди интриг этого дворца. Салиха остановилась и медленно обернулась к сестре. Лёгкий ветер шевельнул край её покрывала, но взгляд султанши оставался твёрдым и собранным. — Хюррем обязательно предпримет что‑то, — произнесла она негромко, но уверенно. — Она не из тех, кто забывает и прощает. Хюррем прекрасно понимает, что за этим стоит Валиде. Хатидже нахмурилась и сделала шаг вперёд, вглядываясь в лицо сестры. — И что? — спросила она с явным беспокойством. — Ты ведь защищала Хюррем. Значит, ты на её стороне? Что ты собираешься делать, Салиха? Салиха медленно перевела взгляд на цветущие розы у дорожки, будто собираясь с мыслями, а затем снова посмотрела на Хатидже. — Я никого не поддерживаю, — твёрдо ответила она. — Ни Хюррем, ни тех, кто против неё. Я поддерживаю лишь порядок и спокойствие в этом дворце. Она сделала паузу и добавила, понизив голос: — И уж тем более я не позволю никому тронуть Валиде. Как бы ни сложились обстоятельства. Хатидже тяжело вздохнула, понимая, насколько тонкой стала грань между матерью, братом и той женщиной, что уже давно стала частью власти. — Тогда ты стоишь между двумя огнями, — тихо сказала она. — И Аллах знает, какой из них окажется опаснее. Салиха лишь слегка усмехнулась. — Я это понимаю, сестра, — ответила она. — Но если не я, то кто удержит этот дворец от новой беды? Гюльфем, до этого молчавшая, осторожно произнесла: — Да сохранит вас Аллах, султанши… В такие времена даже одно неверное слово может стоить слишком дорого. — Если Хюррем перейдёт черту… — произнесла султанша медленно, отчётливо выговаривая каждое слово, — я её не пощажу. Хатидже резко подняла голову и пристально посмотрела на сестру, будто впервые видела её такой. — Салиха… — начала она, но та не дала ей договорить. — Я слишком долго молчала, — продолжила султанша. — Слишком долго пыталась удержать равновесие между справедливостью и милосердием. Но есть границы, которые нельзя переступать. Ни наложнице, ни супруге Повелителя. Гюльфем с тревогой сжала руки. — Вы говорите об этом так спокойно… — прошептала она. — Потому что я всё уже решила, — ответила Салиха, и в её голосе не дрогнула ни одна нота. — Я не враг Хюррем. Но если она посмеет поднять руку на Валиде, на детей, на сам устой этого дворца, то я стану её врагом. Хатидже медленно отвела взгляд, понимая, что это не угроза и не пустые слова. — Да убережёт нас Аллах от этого дня, — тихо произнесла она. Салиха посмотрела на небо, где солнце медленно клонилось к закату. — Да убережёт, — повторила она. — Потому что в тот день крови в Топкапы будет слишком много. — Мы ведь все хотим, чтобы на престол взошёл Мустафа… — тихо сказала Хатидже, будто делилась сокровенной тайной, даже несмотря на то, что рядом были лишь они втроём. Салиха медленно повернула к сестре голову. В её взгляде мелькнула усталость. Та самая усталость человека, который слишком многое понимает. — Хатидже, — произнесла она сдержанно, — желания и судьба не всегда идут рядом. — Но он старший, — горячо продолжила та. — Он справедлив, он воспитан как будущий Повелитель. Вся армия его уважает, народ любит… — И именно поэтому он в опасности, — перебила Салиха, понизив голос. — Чем больше любви вокруг шехзаде, тем больше ножей в темноте. Гюльфем тревожно оглянулась, будто боялась, что даже стены сада могут подслушать. — Такие слова нельзя произносить так открыто, — прошептала она. — Особенно сейчас. Салиха горько усмехнулась. — Уже поздно бояться слов, Гюльфем. Дворец давно живёт не ими, а намерениями. Хатидже шагнула ближе, сжимая край платка. — Значит, ты не хочешь, чтобы Мустафа стал султаном? Салиха долго молчала. Затем ответила: — Хатидже, он вырос на моих глазах… Конечно я хочу. Я хочу, чтобы он выжил. Эта простая фраза прозвучала страшнее любых заговоров. — Трон, — продолжила она, — это не награда. Это крест. И если Аллах решит возложить его на Мустафу — я поддержу его. Но если ради трона кто-то решит разрушить мою семью, мою Валиде или саму империю… — она подняла взгляд на Хатидже, — я встану против любого. Даже если это будет та, кто сегодня считает себя неприкосновенной. — Пусть Аллах будет к нам милостив, — прошептала она. Салиха вновь посмотрела на сад, где листья едва колыхались от ветра. — Он будет, — сказала она. — Но только к тем, кто не переступит последнюю черту. Из-за густых зарослей самшита, где тень ложилась особенно густо, навстречу им вышла девушка. Шаг её был уверенным, почти мужским, а походка — лишённой той робости, к которой привыкли во дворце. На ней было воинское одеяние: тёмный кафтан, подпоясанный ремнём, высокие сапоги, а волосы убраны так, чтобы не мешать движению. Она остановилась на почтительном расстоянии и склонила голову. — Султанши. Салиха невольно задержала на ней взгляд. В этой девушке не было привычной дворцовой мягкости. Напротив, в её осанке чувствовалась степь, ветер, свобода и оружие. Хатидже первой улыбнулась. Тепло, по‑сестрински, будто хотела разрядить внезапную напряжённость момента. — Это Айбиге, дочь Сахиба Гирея, — произнесла она. — Она приехала к нам по приказу Валиде. Айбиге выпрямилась и вновь слегка поклонилась, теперь уже более сдержанно. — Для меня честь предстать перед сестрами Повелителя. — Добро пожаловать во дворец Топкапы, — сказала Салиха спокойно, но внимательно. — Ты не похожа на девушек, которых мы привыкли видеть здесь. В уголках губ Айбиге мелькнула тень улыбки. — Я выросла не во дворце, султанша. В Крыму девочек учат держаться в седле раньше, чем держать зеркало. Гюльфем тихо ахнула, но Хатидже лишь усмехнулась. — Во дворце за такие слова можно нажить и врагов. — Я не ищу врагов, — ответила Айбиге прямо. Салиха сделала шаг вперёд, и её голос стал мягче, почти задумчивым: — Здесь тебе придётся научиться искусству, куда более сложному, чем владение оружием. — Я готова учиться, — твёрдо сказала Айбиге. — Если вы позволите. Хатидже переглянулась с Салихой. — Что ж, — произнесла она, — дворец любит ломать сильных или делать их ещё сильнее. Салиха кивнула, задержав взгляд на крымской девушке. — Посмотрим, Айбиге хатун, — сказала она тихо. — Посмотрим, какую сторону выберет твоя судьба под этими сводами. Салиха слегка усмехнулась, чуть наклонив голову, словно оценивая смелость девушки. — Так значит, тебя встретил Малкочоглу, — произнесла она мягко, но с лёгкой иронией в голосе. — И ты добралась до дворца целой и невредимой. Айбиге, не отводя взгляда, чуть нахмурилась и, словно проверяя, насколько можно быть откровенной, задала вопрос прямо: — Он ваш муж? Салиха улыбнулась, лёгкая тень на лице. Её взгляд задержался на воинственной девушке, и голос её был ровным, но проникнутым теплом: — Да, Айбиге хатун. Он мой супруг. Айбиге кивнула, будто принимала сказанное, но в её глазах мелькнуло любопытство и легкая насмешка. — Значит, вы та, ради кого он так торопился? — спросила она с дерзостью, но без злобы. Салиха, чуть наклонив голову, ответила спокойно, почти наставительно: — Да, и знай, Айбиге хатун, что любовь в этом дворце — не всегда безопасная роскошь. Она требует силы, терпения и осторожности. Айбиге кивнула, и, словно приняв испытание, последовала за султаншей, готовая к новому миру, полному интриг и непредсказуемых событий. Салиха сделала шаг вперёд, и её улыбка была тёплой. Без тени высокомерия, но с тем спокойным достоинством, которое невозможно подделать. Она мягко коснулась запястья Айбиге, словно этим жестом уже принимала её под свою защиту. — Приезжай в наш дворец, Айбиге, — произнесла она негромко. — Мы будем рады принять тебя у себя. Айбиге на мгновение растерялась. Она ожидала холодной вежливости, возможно — скрытого недоверия, но никак не такой открытости. Её взгляд метнулся к Хатидже, затем вновь вернулся к Салихе. — Вы… правда этого хотите, султанша? — спросила она осторожно. — Я не желаю быть обузой. Салиха едва заметно усмехнулась. — В нашем дворце не бывает обуз, — ответила она уверенно. — К тому же, тебе будет спокойнее рядом с теми, кто знает дворец и его нравы. Хатидже одобрительно кивнула, наблюдая за ними. — Ты под надёжной защитой здесь, Айбиге, — добавила она. Айбиге выпрямилась, словно приняв негласное решение, и склонила голову. — Тогда для меня это честь, — произнесла она. — Я с радостью приму ваше приглашение, султанша. Салиха отпустила её руку и мягко сказала: — Вот и хорошо. Из дворцовых врат Малкочоглу вышел стремительно, почти не глядя по сторонам. Лишь заметив султанш, он остановился и почтительно склонил голову, но уже в следующий миг его взгляд нашёл Салиху. В нём было беспокойство, которого он не сумел скрыть. — Султанши, — произнёс он сдержанно. Затем, чуть повернувшись к супруге, понизил голос: — Салиха… давай отойдём. Салиха сразу поняла: разговор не для чужих ушей. Она кивнула и, извинившись взглядом перед Хатидже и Гюльфем, сделала шаг вслед за мужем. Они отошли под сень старого платана, туда, где шум фонтана заглушал слова. — Что случилось, Малкочоглу? — тихо спросила она, всматриваясь в его лицо. Паша провёл ладонью по бороде, собираясь с мыслями. — Во дворце неспокойно, султанша, — начал он. — Повелитель приказал казнить зачинщиц бунта. Все до одной. Салиха сжала пальцы, но не перебила. — Но этим он не ограничится, — продолжил Бали, чуть склонившись к ней. — Он ищет, кто стоял за этим. — Валиде… — выдохнула Салиха. Малкочоглу не ответил сразу, но его молчание было красноречивее слов. — Я не позволю, — тихо, но твёрдо сказала она. — Ни Хюррем, ни Валиде не должны стать жертвой этой бури. Повелитель не пойдет против матушки. Паша посмотрел на неё долго, внимательно, словно взвешивая каждое её слово. — Не только это меня тревожит. Шехзаде Мустафа… Недавно он сильно поссорился с Повелителем. Повелитель не хочет его видеть. Салиха резко подняла на него взгляд. — Мустафа? — имя сорвалось с её губ почти шёпотом. Бали чуть кивнул, подтверждая сказанное, и в его лице читалась тяжесть. — Да, султанша. Ссора была серьёзной, — произнёс он негромко. — Повелитель был гневен. Салиха отвела взгляд в сторону. Шум листвы над головой вдруг стал оглушительным. — Из-за чего? — спросила она после короткой паузы. — Мустафа говорил о справедливости, — ответил Малкочоглу. — О том, что кровь в гареме пролилась не сама по себе. Он сказал Султану, что он не может справиться и с одной женщиной. Салиха медленно выдохнула. — Он всегда был честен, — тихо сказала она. — Иногда слишком. — Именно это и пугает Повелителя, — мрачно добавил Бали. — Мустафа уже не мальчик. Его слушают янычары, его имя звучит в войске всё чаще. Она повернулась к мужу, в её взгляде была тревога, смешанная с решимостью. — Повелитель любит его, — сказала Салиха. — Но любовь Султана — вещь хрупкая. Сегодня она защита, а завтра приговор. — Потому я и хотел поговорить с вами наедине, — ответил Бали. — Ветер меняется. И если Мустафа окажется один последствия будут страшными. Салиха сжала ладони. — Он не будет один, — произнесла она твёрдо. — Пока я жива нет. Малкочоглу внимательно посмотрел на супругу, будто заново оценивая её силу. Салиха остановилась и, словно опасаясь собственных слов, медленно взяла мужа за руку. — Бали… — тихо произнесла она, поднимая на него взгляд. — Ты ведь всегда будешь на моей стороне? Малкочоглу нахмурился. Он не вырвал руки, но его пальцы едва заметно сжались, словно он пытался удержать не только её ладонь, но и мгновение тишины между ними. — О чём ты говоришь? — спросил он осторожно. — Я не понимаю. Салиха сделала шаг ближе. Теперь между ними почти не осталось воздуха. — Ты понимаешь, — сказала она мягко, но в голосе уже звучала твёрдость. Она отвела взгляд, будто собираясь с силами, затем вновь посмотрела на него . — Если что-то случится… — начала она и на миг замолчала. — Если с Повелителем что-то случится и начнется битва за трон… я встану на сторону Мустафы, Бали. Малкочоглу медленно выдохнул. Его лицо стало суровым. — Ты понимаешь, что говоришь? — спросил он глухо. — Салиха, Повелитель ведь жив. — Я это понимаю лучше многих, — ответила Салиха. — Мустафа — будущее нашей Династии. Он сын Повелителя. Наследник, которого любит народ и янычары. И если время настанет, именно он должен сесть на трон. Бали отвёл взгляд в сторону сада. Листва тихо шелестела, словно сама подслушивала их разговор. — Я воин, — продолжил Бали. — Я служу Повелителю. Но если придёт день, когда все шехзаде встанут по разные стороны… Он сделал паузу. — …я не подниму меч против Мустафы. Салиха закрыла глаза на мгновение, словно с её плеч сняли невидимую тяжесть. — Этого мне достаточно, — сказала она тихо. — Я боюсь за Мустафу… — сказала она, не поднимая глаз. — Как бы брат не лишил его жизни в порыве гнева… Малкочоглу резко повернулся к ней. — Не говори так, — глухо ответил он. — Даже слова подобные опасны. — Опаснее молчать, — Салиха наконец подняла взгляд. В нём была тревога, не прикрытая гордостью. — Ты сам видел Повелителя. Его гнев ослепляет. Сегодня он отец, а завтра султан, для которого кровь становится решением. Бали стиснул челюсти. — Мустафа не враг ему, — сказал он. — Повелитель любит сына. — Любит, — кивнула Салиха. — Но страх сильнее любви. Особенно когда напоминают о предательствах. Она сделала шаг к мужу, почти касаясь его груди. — Я выросла рядом с братом, Бали. Я знаю этот взгляд. Малкочоглу отвёл взгляд, словно видел перед собой поле битвы, где исход ещё не решён. — Если Мустафа будет осторожен и если отступит на шаг… — Он не умеет отступать, — перебила Салиха. — В этом его сила. И его гибель. Наступила пауза. Даже птицы в саду будто притихли. — Что ты хочешь сделать? — наконец спросил Бали. Салиха медленно выдохнула. — Остудить гнев Повелителя. Не дать врагам Мустафы подлить масла в огонь. Наш отец тоже любил своих детей… — она горько усмехнулась. — Но что произошло? Любовь не остановила его. Он отправил посланца с отравленным кафтаном в Манису, чтобы убить собственного брата, когда тот управлял санджаком Сарухан. Ради покоя трона. Ради страха перед будущим. Она замолчала, словно сама испугалась того, что только что произнесла вслух. — Каждый султан клянётся, что не повторит путь отца, пока не оказывается на его месте. Салиха опустила взгляд. — Именно этого я и боюсь, Бали. Сегодня брат гневается. Завтра кто-то прошепчет ему о долге, о предках, о «необходимости». А послезавтра Мустафу могут назвать угрозой. — Мустафа не его брат, — возразил Бали, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Он его сын. — В этом и трагедия, — ответила она. — Сын опаснее брата. Потому что он будущее. Малкочоглу подошёл ближе. — Если Повелитель решится на такое… — начал он и замолчал. — Это изменит его навсегда, — закончила Салиха. — Брат будет корить себя до конца жизни… Она подняла на мужа глаза. — Рано или поздно нам придётся выбрать, — сказала она, не отводя взгляда. — Того, кого мы будем поддерживать. Во дворце невозможно стоять в стороне вечно. Тишина здесь тоже считается выбором. Она сделала паузу и добавила тише, но твёрже: — И это должен быть Мустафа. Малкочоглу медленно выпрямился. — Салиха, я верен Династии, — спросил он негромко. — Я знаю, — ответила она. — Именно поэтому не говорю это никому, кроме тебя. Она подошла ближе, почти вплотную. — Мустафа — старший, — продолжила Салиха. — Его уважают в войске. Его любят в народе. Если трон всё равно потребует крови… пусть он достанется тому, кто сможет её остановить. — Или пролить ещё больше, — мрачно заметил Бали. — Нет, — покачала головой она. — Мустафа не таков. И ты это знаешь. Малкочоглу молчал. Вдалеке перекликались птицы, будто мир вокруг нарочно напоминал, что жизнь продолжается, несмотря на решения, которые ломают судьбы. — Если мы сделаем этот шаг, — наконец сказал он, — то должны быть осторожнее всех остальных. Одно неверное движение и нас объявят заговорщиками. — Я готова, — ответила Салиха. — Я рождена в этом дворце. Я знаю его законы. И знаю, чего он требует взамен. Она посмотрела на мужа. — Я не прошу тебя действовать сейчас, Бали. Я прошу лишь одного. Когда придёт время, не отвернись. Он долго смотрел на неё, затем медленно кивнул. — Когда придёт время, — сказал он тихо, — я буду рядом. Салиха едва заметно улыбнулась.