Impossible (Невозможно)

Амелия снова смотрит на снимки, словно они могут внезапно измениться. Но они не меняются. Та же невозможная опухоль. Та же невозможная девочка. Те же невозможные шансы. Она облокотилась на стол и потирает висок двумя пальцами, а другая рука нависает над столом для визуализации. Дилан. Девять лет. В другой больнице ей уже сделали одну неудачную краниотомию. Теперь они здесь, и последний вариант... в ее руках. Она тяжело выдыхает через нос. Дверь кабинета скрипит, и Амелии не нужно поднимать глаза, чтобы понять, кто это. Моника всегда стучит один раз, а потом просто протискивается внутрь, как будто ей там самое место. – Доброе утро, - говорит Моника, опускается в кресло рядом с Амелией со своей обычной уверенностью и папкой, лежащей на коленях,– Ты выглядишь так, будто не спала. Амелия вздергивает бровь. – Не спала. – Тебе стоит попробовать как-нибудь. Поспи, - Моника наклоняется вперед и открывает папку,– Итак. Я еще раз просмотрела последнюю последовательность, и мне кажется, что твой план зайти с левого угла имеет наибольший смысл. Так у тебя будет больше места для резекции, а у меня - лучший доступ для контроля крови, если мы попадем на перекресток возле тенториума. Офис слишком мал для двух человек. Да и вообще это не настоящий офис. Тедди называет его "тихим пространством", что просто уморительно, учитывая, сколько панических шагов Амелия совершила здесь за эту неделю. Сейчас она не может понять, от чего ей так тесно в груди - от невозможной операции, которую они собираются провести... или от близости. Она думает, что это операция. Она хочет, чтобы это было так. Амелия моргает. – Ты читала последние нейросканирования? – Да. Ты прислала их мне. – Я отправила тебе основные моменты визуализации. Не полное исследование. Моника пожимает плечами, не извиняясь. – Что ж, я забрала его. У меня проблемы, доктор Шепард? Губы Амелии подергиваются. Боже, как же она раздражает. И такая блестящая. И чертовски сексуальная, когда она и то, и другое. Это хуже всего. Работа с ней на этой неделе была похожа на попытку подавить зуд, до которого она не может дотянуться. Моника острая, как нож, и в то же время какая-то нежная, когда говорит о Дилане, когда разбирает ситуацию для родителей, когда проверяет медсестер после каждой встречи. Амелия постоянно ловила себя на том, что наблюдает за ней, вместо того, чтобы сосредоточиться на собственных записях. Все время думала о том, как Моника хмурит брови, когда пытается что-то решить. Как она постукивает ручкой по губам. Как она делает все не таким страшным, просто будучи уверенной во всем, уверенной в... ней. Она думала, что с этим покончено. Месяцы назад, когда она узнала, что Моника спит с Уинстоном, она сказала себе, что это все. Она станет взрослой. Рациональной. Сосредоточится на работе. Станет подругой, которую Моника явно хотела. Только вот теперь она снова в этом крошечном офисе, колени почти касаются ее коленей, медовые глаза смотрят на нее с непоколебимой верой. – Все будет хорошо, - говорит Моника, закрывая папку с тихим стуком, – Если кто и сможет это сделать, то только ты. К тому же у тебя есть я. Амелия быстро отводит взгляд. – Не говори так. – Почему нет? – Потому что это усложняет задачу. Проходит такт. Голос Моники стал мягче. – Сложнее делать операцию? Амелия отвечает не сразу. Сердце колотится у нее в груди. Ее взгляд возвращается к лицу Моники, и на секунду она позволяет себе задержаться на нем. Губы, мягкое, невозможное тепло в этих глазах. И Моника... тоже чувствует это. Сдвиг в воздухе. И то, как на мгновение ослабевает бдительность Амелии, позволяя прорваться наружу буре сомнений. Она наклоняется вперед, не задумываясь. Совсем чуть-чуть. Ее голос становится мягче. – Я серьезно. Ты не должна нести это в одиночку. Это ударяет Амелию, как удар в грудь... не слова, а то, как Моника их произносит. Так искренне и нежно, словно... словно ей действительно не все равно. Моника даже не знает, почему она это говорит. Просто ей нужно, чтобы Амелия это услышала. Она хочет помочь. Хочет быть рядом. И Боже, как же она по ней скучала. По блестящему, упрямому, втайне ранимому нейрохирургу. Она говорит себе, что это из-за дела. Но это не так. И Амелия... она начинает наклоняться. Как раз в тот момент, когда дверь распахивается. – Доктор Шепард! Входит Симона, за ней Лукас. У обоих в руках таблетки, кофе и слишком много энтузиазма для этого часа. – Простите!,-Симона вздрагивает,– Мы стучали, клянусь. Мы просто... эээ... обновляем информацию перед операцией? Операционная готовится, и мы хотели еще раз просмотреть процедуру... Лукас молча смотрит на них. – Мы помешали...? – Нет, - слишком быстро говорит Амелия. Моника встает, пытаясь вести себя нормально. – Просто пересматриваем план. – Хорошо, отлично!,- Симона щебечет, совершенно не обращая внимания на то, что протягивает Амелии свежую распечатку. Амелия берет папку, но ее взгляд снова перебегает на Монику. Что бы ни случилось... что бы ни должно было случиться... теперь этого нет. И они должны сосредоточиться на Дилан. Она заслуживает только их безраздельного внимания. – Пойдемте, - говорит она, ее голос снова становится ровным, - Нам нужно спасти ребенка.

***

Но пару часов назад Амелия сломалась. Она закрутилась в спираль, и Моника попыталась до нее дотянуться. Она пыталась снова. Она сказала ей, что верит в нее. Что видела, как она делает невозможное. Что она все еще может. Но Амелия сорвалась. Закричала. Резко. Громким. Жестоким. И это было больно. Но Моника осталась. Конечно, осталась. И сейчас она все еще здесь, тихо сидит за столом, помогает, где может, надеется, где не может. А потом это случается. Новый толчок сомнения. Амелия делает слишком долгую паузу. Симона наклоняется, не пытаясь возразить, но слишком умная, чтобы молчать. – Доктор Шепард... может, нам стоит пересмотреть... – Нет, - отрезает Амелия. Симона отступает назад. – Я просто подумала... – Я сказала "нет". Ты не знаешь, что это такое. Ты никогда не видела ничего подобного, - голос Амелии режет, как сталь,– Еще одно слово, и ты покинешь мою операционную. – Доктор Шепард... Моника пытается вмешаться, но ее встречают холодным взглядом. Такого она от Амелии еще не видела. Лукас неловко сдвигается на ретракторах, но ничего не говорит. Симона ошеломленно моргает. – Я... – Хорошо. Вон. Уходи. Вся комната замирает. Глаза Моники расширились. Симона смотрит на Лукаса. Он не встречает ее взгляда. Амелия больше не повышает голос, но властность в нем смертельно опасна. – Сейчас же. Симона отходит в сторону, ошеломленная и потрясенная. Дверь с шипением закрывается за ней. Лукас смотрит через стол на Монику. Она не видит его выражения лица за маской, но его глаза говорят все: Это плохо. А Амелия... Амелия все еще смотрит на мозг перед собой, как будто он предал ее лично. – Я не могу его вытащить, - наконец говорит она. Это едва слышный шепот,– Он сросся. Если я продолжу, она может потерять все. Все. Сердце Моники словно разрывается на две части. Она хочет обнять ее. Она хочет что-то сказать. Но вместо этого ее голос чист. Спокойный. Хирургический. – Тогда мы закрываемся. Амелия вскидывает голову. – Подождите. Нет. Мы не можем... – Это правильное решение, - Моника не дрогнула, – Мы спасем то, что сможем. Стабилизируем ее. Вернемся с планом. С другим планом. – Доктор Белтран... – Я не твой интерн. Ты не выпроводишь меня из этой операционной, Амелия. Нам нужно закрыться. Сейчас же, - властно начала Моника, но затем ее голос смягчился,– Это не конец. – Этого недостаточно, - голос Амелии стал хрупким,– Этого недостаточно. – Я знаю, - Моника сглотнула комок в горле,– Но это то, что мы можем сделать на данный момент. Наступившая тишина мучительна. Оно тянется, как открытая рана. Амелия больше не спорит. Она просто кивает один раз. И начинает закрываться. Комната остается тяжелой. Тишина. Когда все наконец заканчивается, Амелия снимает перчатки, словно они жгут ей кожу. Она не произносит ни слова. Она даже не смотрит на Монику. Она уходит. Моника смотрит ей вслед, и сердце ее разрывается. За девушку. За всю эту неразбериху. Лукас осторожно прочищает горло. Она поворачивается к нему. – Я думаю... - осторожно говорит он, - вам стоит пойти за ней. Моника не спрашивает, почему он так говорит. Ей это и не нужно. Она просто идет.

***

Амелия подходит к ближайшему шкафу с припасами. Она захлопывает дверцу и просто... шагает. Она не вздрагивает. Она не плачет. Она просто рыдает. Через несколько секунд за ней проскальзывает Моника. – Тебя не должно быть здесь, - ругается Амелия. Она стоит к ней спиной. – Ты не должна быть одна. Амелия издала короткий, лишенный юмора смешок. – Я не одна. У меня есть полотенца, марля и две дюжины стерильных одеял. Это вечеринка. Моника подходит ближе. Осторожно. Как к дикому животному, которое может броситься... или укусить. – Я следила за тобой. – Я знаю,- голос Амелии низкий, напряженный,– Я слышала твои шаги по коридору. Я чувствовала, как ты витаешь за мной всю эту чертову операцию. Моника морщится от этого, но сохраняет ровный голос. –Я не висела. Я помогала. – Помогала?,- Амелия поворачивается, ее глаза дикие, налитые кровью, пронзенные горем,– Ты приказала мне закрыться. – Это был правильный выбор. – Я могла бы... – Нет, - мягко прерывает Моника,– Ты не могла. Не сегодня. Амелия покачивается, словно правда выбивает из нее воздух. Она прижимает обе руки к полке, словно готовясь к волне. А потом она разбивается. – В этом году я совершила невозможное, - шипит она,– Я входила в операционные, где все остальные уже сдались. И я спасла их. Я делала звонки, на которые никто не решался. Я сделала так, что чудеса стали выглядеть легко. Ее голос срывается, срывается и задыхается. – А сегодня... сегодня я даже не смогла ее вытащить. Ей девять, Моника. Моника молчит. Она чувствует, как щиплет глаза. – Я подвела ее, - вздыхает Амелия,– И ее родителей. И тебя! Она останавливается. Слова ломаются. Последняя часть прозвучала слишком быстро. Слишком резко. Она не хотела этого говорить, но это вырвалось наружу, повисло в воздухе, как дым. Выражение лица Моники меняется. Все ее тело меняется. Она подходит ближе. Они слишком близки для больницы, слишком близки для коллег, слишком близки, чтобы притворяться, что это не так. – Ты никогда не сможешь меня подвести. Амелия поднимает голову. Как только их глаза встречаются, ее гнев рассыпается, превращаясь в нечто гораздо более опасное и сырое. Моника тяжело сглатывает. Она хочет протянуть руку, но не делает этого. Ее руки остаются по бокам, как будто они знают правила. – Я не просила тебя быть идеальным, - говорит она низким голосом,– Я доверяю тебе. Я доверяла тебе с ней. И до сих пор доверяю. Но такие вещи случаются. Нам просто нужно... – Я не могу сейчас это слышать. Просто... оставь меня в покое. – Амелия... – Оставь меня, черт возьми, в покое!!! – Ладно. Соберись. А ты? Перестань вести себя так, будто это твоя вина, или будто ты единственная, кто страдает от этого. Ты ничего не добьешься, отталкивая меня. – О, прости. Я не поняла, что попросила тебя прийти и спасти меня от самой себя. – Боже, как же ты меня бесишь. –Тогда уходи! – Нет! – Люди все равно всегда уходят, - пробормотала Амелия и опустила взгляд. Она не думает. В ее голосе слышится треск. – Я так или иначе все испорчу. Это просто то, что я делаю. Я предупреждала тебя об этом. Я не в себе. Я... Моника не дает ей закончить. Она целует ее. Это беспорядочный, бездыханный и яростный поцелуй, больше похожий на столкновение, чем на поцелуй. Амелия вздрагивает, словно ее ударили, ее руки на долю секунды застывают между ними, прежде чем она хватает Монику за плечи и делает слабую попытку оттолкнуть ее, но затем притягивает ее сильнее. Их рты снова сталкиваются. В этом нет ничего нежного. Это жар, смятение и месяцы сдержанности, рвущиеся по швам. Руки Моники путаются в волосах Амелии, и Амелия стонет, действительно стонет, в ее рот, и этот звук подобен бензину для лесного пожара. Между ними что-то рушится, вся логика, дружба, самоконтроль... все исчезло в один миг. Амелия прижимает ее к полке, безрассудно, губами проводя по челюсти Моники, словно та умирает от голода, словно это ее последний вздох, словно она ненавидит себя за то, что так сильно в нем нуждается. Губы Амелии грубые, настойчивые, до синяков. Она целует так, словно это единственный известный ей способ чувствовать, словно это наказание и награда, гнев и жажда, вина и желание. А Моника просто позволяет ей, задыхаясь, обхватывая ее за талию и удерживая так, будто, возможно, она не оторвется, если будет держать ее достаточно близко. А потом Амелия замирает. Замороженная. Глаза расширены, губы приоткрыты. Моника клянется, что в ее молчании слышна душевная боль. Ужас, проникающий внутрь за желанием. Амелия отступает назад, словно обжегшись. А Моника, ошеломленная и опьяненная адреналином... и этим ртом, смотрит на нее так, будто не понимает, что только что произошло... потому что это не так. – Я...,- начинает Моника. – Не надо,- говорит Амелия, голос дробит,– Просто не надо. Ее руки падают, и на секунду она выглядит... разрушенной. Обнаженной. Как будто все, что она держала в себе, наконец-то треснуло. Затем она поворачивается и выбегает из комнаты. Ей каким-то образом удалось сделать ситуацию еще хуже. Теперь все странные, запутанные чувства, которые она пыталась загнать обратно, вырвались на волю, а их пациент - на волю, и этот поцелуй... этот электрический, сокрушительный поцелуй... все ради кого-то, кто... –Вау! Амелия?, - раздается голос, когда она сталкивается с ней в коридоре. Это Джо. Она держит в руках кофе и папку и смотрит на Амелию так, будто увидела призрака. – Ты в порядке? Ты выглядишь... Но Амелия не отвечает. Она почти не замечает ее, она спешит. Она убегает со сцены, как трусиха. – Прости, - говорит Амелия, продолжая идти. Джо моргает и слегка поворачивается. Как раз вовремя, чтобы увидеть Белтран, выходящего из того же шкафа. Ее лицо раскраснелось. Она взволнована. Глаза остекленели. Челюсть сжата. Они на секунду встречаются взглядами. Достаточно долго, чтобы Джо поняла, что что-то произошло. – ...Ха, - бормочет она про себя, наблюдая, как они оба расходятся в разные стороны. Потому что что-то определенно произошло.