Impossible (Невозможно)

Церемония прекрасна. Конечно, прекрасна. Золотистый свет разливается по рядам белых стульев, музыка звучит мягко и сладко под ропот гостей, Джо в своем платье сияет, как заколдованная лесная невеста. Линк стоит у алтаря, пытаясь не расплакаться, и это заставляет Амелию впервые за весь день улыбнуться. Она должна быть счастлива. Она хочет быть счастливой. Но в груди тяжело, словно она оставила часть себя в больнице. В каком-то смысле так оно и есть. Дилан все еще не пришла в себя. Показатели девочки стабильны, но Амелия не может заставить себя посмотреть родителям в глаза, прежде чем уйти. Она ненавидит это. Ненавидит, что кто-то еще присматривает за ней. Даже если это Лукас и Симона. Даже если сейчас она больше ничего не может сделать. Они должны подождать, прежде чем вернуться обратно. Пусть спадет отек. Пусть мозг успокоится. Надеюсь, он успокоится. Надеюсь, они смогут вернуть ее обратно. Она резко выдыхает. В последнее время она часто так делает... надеется. Раньше это сопровождалось точностью, действиями, результатами. Теперь же это просто ожидание в темноте. Линк практически притащил ее сюда. Он сказал, что ей нужно отвлечься, что Скаут так взволнована. И она пришла. В зеленом платье с вырезом, который казался слишком большим в зеркале и недостаточным на ее коже. Она чувствует себя открытой. Грустной. Беспокойной. Одинокой. Скаут сиял, когда шел к алтарю, держа кольца, как сундук с сокровищами, и выглядел таким гордым в своем маленьком костюме, что у Амелии защемило сердце. Он - весь ее мир. Она так крепко сжимала его руку перед тем, как отправить его, словно, если она отпустит ее слишком быстро, то переломится пополам. И вот теперь она сидит молча, наблюдая, как Линк сдерживает слезы, пока Джо идет к алтарю, сияющая, босая и светящаяся от беременности и радости. Амелия вытирает слезу в уголке глаза, прежде чем она успевает упасть. Затем тихий голос рядом с ней: – Это место занято? Амелия поворачивает голову, и у нее перехватывает дыхание. Моника. В черном атласном платье, которое облегает ее как грех. Короткие волосы по-прежнему ей очень идут, глаза мягкие, щеки раскрасневшиеся, как будто она торопилась или нервничает. Амелия моргает, глядя на нее, ее мозг все еще обрабатывает тот факт, что она здесь. – Что..., - начинает она, но Моника уже опускается на сиденье, нервно переминаясь с ноги на ногу, и шепчет: – Прости. Прости, просто... я не хотела тебя прерывать. Уилсон настаивала.... Она была такой... настойчивой. Это было очень странно. Амелия смотрит на нее так, будто у нее галлюцинации. – Ты вообще знаешь Джо? – Я... да... мы работали вместе, - бормочет Моника, – Она сказала, что я не могу отказать, потому что нельзя отказать невесте или беременной женщине. А она и то, и другое. – Ты пришла, - тихо говорит Амелия. Моника оглядывается, встречает ее взгляд. – Да. Я не была уверена, что должна. Но я пришла. Звучит музыка. Начинает говорить церемониймейстер. А Амелия, сидящая рядом с женщиной, которую она целовала, избегала, скучала и не переставала думать о ней, чувствует, как ее грудь снова сжимается. Но это уже совсем другая боль. Моника пытается сосредоточиться на церемонии. Правда, пытается. Но ее взгляд постоянно скользит в сторону. Платье Амелии - это нечестно. Зеленый шелк, облегающий все нужные места. Ее кожа сияет в золотом свете. Волосы распущены волнами, обрамляющими лицо, словно она вышла прямо из сна. Она наблюдает за тем, как пальцы Амелии рассеянно крутят ее собственные кольца, как сбивается дыхание, когда Линк и Джо обмениваются клятвами. Моника должна отвернуться. Она это знает. Но ее взгляд тянется ниже, к мягкому склону шеи Амелии, ее ключицам, изгибу груди, проглядывающему сквозь опасно низкий вырез. Все ее тело становится горячим, напряженным, словно она переживает тот поцелуй каждый раз, когда ее взгляд касается обнаженной кожи. А может, так оно и есть. Может быть, она переживает его с того момента, как Амелия ушла. С того момента, как она захлопнула дверь и оставила Монику стоять на месте, ошеломленную, дрожащую и разбитую. И все же... вот она. Моника прикусила внутреннюю сторону щеки, заставляя себя снова посмотреть вперед. Она знает, зачем пришла. Конечно, Уилсон технически пригласил ее. Но она пришла потому, что здесь будет Амелия. Конечно, она пришла. Потому что она не могла перестать думать о ней. О том, что произошло. О том, что это значило... или могло значить. Но Амелия ни разу не взглянула на нее с тех пор, как она села за стол. Это должен быть ее ответ. Это и есть ее ответ. И все же... ее взгляд снова задерживается на ней. Напряжение между ними невыносимо. Тихое, трещащее, переменчивое. Моника чувствует его в воздухе между их руками и бедрами. Амелия не двигается. Не говорит. Не дышит. А потом, так же внезапно, церемония заканчивается. Моника и глазом моргнуть не успевает, как Амелия встает. Она подходит к самому очаровательному ребенку, которого Моника когда-либо видела, берет его за руку и исчезает в толпе, как дым, оставляя лишь слабый аромат своих духов и призрак взгляда через плечо.

***

Амелия стоит у барной стойки со стаканом имбирного эля и кислым выражением лица. Вечеринка уже в самом разгаре. Бокалы звенят, люди смеются, музыка звучит из динамиков в зале для приемов. Это прекрасная свадьба. Это действительно так. Но она бы все отдала, чтобы вернуться в больницу, спрятаться в реанимации или запустить руки глубоко в череп. Притворяться, что все хорошо, очень утомительно. У нее болят ноги. Платье кажется тесным. И она даже не может напиться. Только грусть и горечь, как всегда. – Я подумала, что ты можешь быть здесь. Амелия поворачивается. Это Моника. Конечно же, Моника. Она выглядит мягкой в сиянии сказочных огней, карие глаза насторожены, руки спрятаны за спину, словно она пытается казаться непринужденной и терпит неудачу. Амелия напряглась. – Чего ты хочешь?,- говорит она резче, чем намеревалась. Моника не вздрагивает. Она просто делает вдох. – Потанцевать. Амелия моргает. – Серьезно? – Я имею в виду..., - Моника пожимает плечами, – Да. Всего один танец. Амелия открывает рот, готовая снова огрызнуться. Но ничего не выходит. Потому что она хочет. Она хочет танцевать с Моникой. Она хочет забыть последние несколько дней: операцию, больницу, боль в груди и беспорядок, который они устроили в бельевом шкафу. Она хочет почувствовать что-то, что не является чувством вины, паники или разочарования. Просто что-то настоящее. Поэтому она отставляет бокал. – Отлично, - пробормотала она и позволила Монике повести ее на танцпол. Музыка мягкая и медленная. Что-то старое и приятное. Рука Моники находит талию Амелии так осторожно, благоговейно. А рука Амелии скользит по плечу Моники, словно ей там самое место. На мгновение это было похоже на покой. Они двигаются вместе, как будто делали это раньше. Амелия ненавидит то, как легко она попадает в ритм с Моникой. Ее тело реагирует раньше, чем мозг успевает подхватить. Одна рука свободно обвивает шею Моники, другая упирается в ее плечо, тепло ладоней Моники обнимает ее талию. Это... приятно. Слишком хорошо. Вокруг них звучит музыка, романтическая мелодия, которая кажется слишком опасной в этой ситуации. Потому что каждый раз, когда она смотрит в глаза Моники, дышать становится все труднее. В них что-то есть. Они открыты, ищущи и искренни. Амелия не может этого вынести. Или, может быть, она не может... сопротивляться этому. В любом случае, это проблема. Она прочищает горло. – Итак... Дилан? Моника чувствует облегчение от вопроса, как будто Амелия распахнула окно. – Без изменений. Стабильна. По-прежнему не просыпается. Адамс сейчас с ней, и он сообщит нам, если будут какие-то изменения. Амелия кивает. – Хорошо. – Она держится, - добавляет Моника, голос ее был мягким, – Она боец. Ты дала ей шанс. Мы ее не потеряли. Амелия не отвечает. Она хочет в это верить. Но чувство вины все еще скручивается в ее животе, как кулак. Почти не замечая, она придвигается ближе. И тут ее взгляд ловит Джо на танцполе. Она ухмыляется. Шепчет что-то Линку, а тот переводит взгляд прямо на них. Как будто они знают что-то, что сама Амелия не осмеливается признать. Но ее руки обвивают шею Моники. Руки Моники подозрительно низко лежат на ее бедрах. Их тела прижаты слишком близко для простого танца. И вдруг Амелии кажется, что она горит. Как это вообще произошло? Когда они стали так близки? Ее мозг ломает голову, пытаясь найти этому оправдание. Она хочет обвинить музыку, момент, что угодно... Но правда в том, что они позволили этому случиться. Позволили себе наклониться. Позволили своим телам говорить на языке, который они не должны были понимать. Моника видит тот самый момент, когда Амелия начинает паниковать. – Амелия, - тихо прошептала она, словно это был вопрос и мольба одновременно. Амелия отводит взгляд, но не отступает. – Нам нужно поговорить, - настаивает Моника. Амелия качает головой. – Не сейчас... – Да. Сейчас. Ее голос низкий, ровный. Не сердитый, просто уверенный. Ее глаза неподвижно смотрят на Амелию. Они опускаются вниз, к губам Амелии, затем поднимаются обратно, и напряжение снова становится электрическим. Каждая молекула между ними заряжена. Сердце Амелии колотится, и она практически слышит его. Выражение лица Моники смягчается, и в нем мелькает что-то близкое к отчаянию. – Пожалуйста, - шепчет она, – Я хочу поговорить о нас. У Амелии перехватывает дыхание. Она не отвечает, не произносит ни слова. Она просто смотрит. И складывает руки. Снова. – Хорошо, - бормочет она, ее голос едва слышен, – Но не здесь. Пойдем на улицу. Она высвобождается из объятий Моники, но не слишком быстро. Не раньше, чем пальцы Моники проведут по ее позвоночнику прощальную дорожку. А потом они пробираются сквозь толпу к выходу, сердца стучат, шаги неровные, стараются не устроить сцену посреди чужой сказки. Они протискиваются сквозь тяжелые двери и попадают в прохладную тишину коридора, расположенного сразу за большим салоном. Здесь все элегантно: приглушенное освещение, длинные цветочные композиции, свечи, мерцающие в стеклянных подставках. Совсем другой мир, нежели та неразбериха, что царит между ними. Как только они остались одни, Амелия обернулась. – Что тебе от меня нужно? Ее голос негромкий, но резкий. Хрупкий. Моника начинает понимать, что Амелия умеет облекать свои страхи в броню. И она предупреждала ее. Она сказала, что если бы Моника знала ее лучше, то не думала бы, что она так спокойна под давлением. И все же. Моника хочет узнать ее лучше. Она хочет... так много разных, запутанных вещей. Моника сглатывает, успокаиваясь. – Ты ведь знаешь, что мы целовались? Амелия моргает. – Ты поцеловала меня. Между ними перехватывает дыхание. Моника делает паузу, но не отступает. – Да. Поцеловала. Амелия вскидывает руки вверх. – Это было неловко. Мы... дрались. Это было... Это все, что было. Все это грязно. Мы коллеги, и мы... Моника, мы врачи Дилан, а она висит на волоске. Мы должны быть сосредоточены на ней. – Я сосредоточена на Дилане. В ее тоне нет ни малейшего намека на оборону. Только спокойная убежденность. Затем Моника впервые отводит взгляд. Ее голос смягчается. – И мне жаль, что я поцеловала тебя. Это было несправедливо. Я просто... Она прерывает себя, не зная, как объяснить то, что имеет смысл в ее груди, но нигде больше. Амелия этого не ожидала. Извинения падают на землю, как камень в воду, и наступает новая неловкая тишина. Она не знает, что сказать. Она хочет сказать "спасибо". Она хочет сказать "не надо". Она хочет попросить Монику сделать это снова... поцелуй, а не извинения. Вместо этого она просто смотрит на нее. Действительно смотрит. В глазах Моники что-то есть... неуверенность, да, но что-то еще. Знакомое. Как будто они всегда были на грани этого и не замечали до сих пор. И снова это притяжение. Эта тихая, магнетическая боль. Их глаза переходят на губы друг друга. Затем они начинают наклоняться, медленно, словно строят мост с каждым дюймом, давая себе время остановиться, отдышаться, сделать другой выбор. Но они не останавливаются. Они подходят так близко, что воздух гудит между ними. А потом... Пинг. Телефон Моники зазвенел в ее клатче. Один взгляд, и она замирает. У нее перехватывает дыхание. Следом за ним - телефон Амелии. Пинг. Тот же сигнал. То же оповещение. Они обе одновременно читают сообщение. --- ДИЛАН 911 --- Амелия уже движется, пока экран не померк. Моника идет прямо за ней. Поцелуй исчезает, как туман в солнечном свете, но напряжение держит их до самой парковки. Потому что ничего не разрешилось. И теперь маленькую девочку нужно спасать. И снова.