Impossible (Невозможно)

Четыре дня. Прошло четыре дня с тех пор, как Амелия вышла из той комнаты, не оглядываясь. С тех пор как она бросила Монике это странное "спасибо" и бросилась бежать, словно пол рухнул под ней. И за эти четыре дня Дилан так и не проснулась. Значит, никто не спал. Это тяжело. Потому что в эти бессонные ночи в ее голове должна быть только Дилан. Ее дело. Ее работа... а не глаза Моники, и рот Моники на ее коже, и задыхающиеся вздохи Моники. Ставки слишком высоки, и всего сейчас слишком много. И Амелия не может думать о том, что они так хорошо подходят друг другу, как два кусочка одного пазла. Поэтому она погружается в работу. Амелия то приходит в реанимацию, то выходит из нее, совершает обходы, сообщает новости, не поднимая головы. Ей все кажется, что если она будет работать еще усерднее, двигаться дальше, то, возможно, сможет победить чувство вины, вцепившееся ей в горло. Вину за Дилан. За ее родителей. За Монику. Она избегает ее, словно это вторая работа. Это несложно, они обе заняты, и Амелия овладела искусством притворяться, что ей нужно срочно куда-то идти, когда она замечает Монику в коридоре. Их разговоры обрываются. Хирургические. Ничего, кроме самого необходимого. Но все же иногда она чувствует на себе взгляд Моники. Как рука, протянутая к ней, которую Амелия не хочет брать. Потому что ей страшно. Потому что она все испортила. Ведь если Моника хоть на секунду подумает, что Амелия использовала ее, что это было просто снятие стресса, минутная слабость... тогда, возможно, так оно и будет. А Амелия не может смириться с этим. Но она также не может это исправить. Не сейчас. Не сейчас, пока Дилан лежит без сознания на больничной койке, а ее мозг находится в состоянии неопределенности. Моника тоже распутывается. Она хорошо это скрывает. Прямая осанка, ровный голос, карты в руках. Но ей больно смотреть на Амелию во время консультаций. Поэтому она не дает своих обычных язвительных комментариев. Просто слушает, кивает и уходит. И каждый раз, когда Моника уходит, Амелия чувствует это. Жжение. Боль. Тишина там, где раньше были искры. Они сталкиваются в коридоре у отделения интенсивной терапии, и этот момент оба случайно и намеренно избегали уже несколько дней. Амелия смотрит на свой планшет, снова сканируя последние анализы Дилана, как будто может найти что-то новое. Моника поворачивает за угол и замирает на долю секунды. Их глаза встречаются. Слишком долго. Слишком много. – Доктор Шепард. Доктор Белтран, - прорывается сквозь напряжение голос Адамса. Симона стоит прямо за ним: – Мы как раз собирались проведать Дилана. Решили присоединиться к вам, чтобы проконсультироваться. Амелия кивает, но роботизированно. – Конечно. Все в порядке. – Да. Отлично, - вторит Моника, хотя голос у нее напряженный. Они начинают идти по коридору вместе, все четверо. Лукас и Симона непринужденно болтают. Кажется, у них есть что-то свое. – Показатели за ночь не изменились,- говорит Лукас, отодвигаясь от Симоны,– Судя по карте, немного повысилась реакция на раздражители? Симона добавляет: – Мы хотели узнать, может ли это быть рефлекторным или потенциально хорошим знаком? Моника хмыкает. – Может быть и так, и так. Руки Амелии по-прежнему плотно сложены на груди. – Никаких изменений в активности ЭЭГ, так что трудно сказать. Симона быстро кивает. – Верно. Конечно. Мы просто подумали... Она замирает, почувствовав холодную стену неловкого молчания между двумя лечащими хирургами. Они доходят до двери в палату Дилана. Рука Амелии на секунду задерживается на ручке, костяшки пальцев бледнеют от того, как сильно она сжимает планшет. Она чувствует Монику рядом с собой, близко, но не касаясь. Присутствует, но далеко. Они вот-вот войдут в комнату, где двое напуганных родителей ждут ответов, которых ни у кого нет. И сейчас Амелия думает только о том, что голос Моники был единственным, кто мог прорваться сквозь ее панику. Благодаря ему она чувствовала себя в безопасности. Спокойной. Зримой. Но теперь между ними каньон. И сделала это Амелия. Она тяжело сглатывает, затем открывает дверь. И идет прямо в огонь. Комната Дилан наполняется напряжением, как только они входят. Амелия чувствует на себе взгляд матери, как только переступает порог. Моника стоит рядом с ней, строгая, но спокойная. Лукас и Симона держатся позади них, изо всех сил стараясь поддерживать ровное настроение и бросая несколько профессиональных реплик, которые никто не слушает. Амелия подходит к кровати, сканирует взглядом мониторы, стараясь не смотреть на неподвижное лицо Дилана. – Уже четыре дня. Две операции. А она... все та же. Вы сказали, что с ней все будет хорошо!, - кричит мать, выходя вперед. Ее голос дрожит от горя и ярости, – Ты сказала, что сможешь все исправить! Амелия открывает рот, но из него ничего не выходит. Мать продолжает. – Вы вскрыли мозг моей дочери. И теперь она просто... лежит вот так. Моника делает шаг вперед, прежде чем Амелия успевает почувствовать укол. – Мы говорили вам о рисках, - говорит она ровно, но доброжелательно. – Мы также сказали вам, что это может занять время. Это не значит, что она не очнется. То, через что только что прошли ее тело и мозг... – Вы этого не знаете!, - плачет мать, – Она была в порядке. Говорила. Улыбалась. А теперь она... она даже не... Амелия впивается пальцами в свой планшет. – Мы внимательно наблюдаем за ней. Мы сообщим вам, если произойдут какие-либо изменения. Это лучшее, что она может сделать. Она не винит мать. Не совсем. Ей тоже хочется кричать. Вернувшись в коридор, они идут к посту медсестры, и Моника снова сосредоточивается на своих картах. Амелия колеблется, затем бормочет: – Спасибо. Спасибо, что вмешались. Она не знает, зачем это делает. Она хотела извиниться и уйти. Но есть что-то, с чем она больше не может бороться, когда перед ней Моника. Это обязательная потребность... может быть, поговорить, может быть, вернуться к тому, что было раньше. Моника едва смотрит на нее. – Это часть работы. Амелия выдыхает через нос. – Точно. – И это все? Амелия снова не думает. – Ну, может, в этом не было необходимости. Может, я заслужила это. Моника скрещивает руки. – Слушай, я понимаю. У тебя стресс. Но не говори так. Мы делаем все, что в наших силах. Мы не выше всего, как бы тебе этого ни хотелось, - пробормотала она. – И что это значит? Моника качает головой: "Доктор Шепард, я просто хочу сказать, что вам не нужно быть слишком строгой к себе из-за этого. Вот и все. Нам нужно дать ему время", - Моника пытается вернуться к профессиональному тону. Как бы ей ни было больно, она должна оставаться профессионалом. Но это трудно, потому что они уже перешли этот мост. Моника только и делала, что старалась быть рядом с Амелией, а ей больно, она устала и... пытается убедить себя, что это то, что она еще может контролировать. А еще ей нужно не проболтаться снова о чем-то непрофессиональном. Но, конечно, ей это не удается. – Не то, чтобы все было так безнадежно, - она бросает на нее пристальный взгляд. Амелия понимает, что она говорит не только о Дилане. Она смотрит на нее, возможно, все еще пытаясь притвориться, что может избежать этого разговора: – Я реалистка. – Ты фаталистка, - немного повышает тон Моника. Лукас и Симона обмениваются взглядами и бормочут что-то о необходимости проверить сканы. Они быстро уходят. Теперь в коридоре остались только они двое. Моника качает головой. – Я тебя не понимаю. Ты не должен идти на худший сценарий. – Я предупреждала тебя об этом. Моника насмехается. Она вспоминает: – Правда. И я пыталась быть рядом с тобой, но ты просто не даешь мне этого сделать. В одну минуту ты впускаешь меня в дом, а в следующую отгораживаешься от меня, как будто... как будто этого никогда не было. Амелия смотрит на нее. Она пытается понизить голос и пробормотать: – Ты думаешь, я могу просто сосредоточиться на нас, когда мой пациент не приходит в себя? – Я не прошу об этом! Я прошу тебя не пытаться... думать, что может случиться что-то хорошее. Амелия горько усмехнулась. – Пожалуйста. Ты одна говоришь. Моника нахмуривает брови. – Что это значит? Амелия подходит ближе, ее голос низкий, но резкий. – Это значит, что я уже пыталась... не быть такой безнадежной, а ты просто ушла, как будто ничего и не было. Так что не стоит сейчас изображать обиду из-за того, что я не бросилась в твои объятия после одной ночи. Они оба на секунду замирают, понимая, что поблизости есть какие-то люди, и не уверены, что они подслушивают. Моника быстрым движением хватает Амелию за запястье и затаскивает в ближайший чулан. Дверь с щелчком закрывается за ними. – Может, поговорим раз и навсегда? Потому что я не могу продолжать в том же духе. Я знаю, что Дилан - наш приоритет! Но мы не можем сосредоточиться на ней, когда мы... когда мы в таком состоянии! – Наконец-то мы хоть в чем-то согласны!,- саркастически говорит Амелия. Моника сжимает челюсть: – Зачем ты это делаешь? – Мне нужно защитить себя. – От чего? От меня?,- тихо спрашивает Моника. – От всего! От этого чувства. От надежды на что-то, что, возможно, даже не существует. – Прекрати, - говорит Моника, – Просто перестань отталкивать меня. – Ты думаешь, что знаешь меня?,- огрызается Амелия, – Нет. Ты не знаешь, каково это, когда все держится на твоих руках, а кто-то смотрит на тебя как на злодейку, когда все идет не так, как надо. – Амелия... – А ты... ты просто продолжаешь... быть там. Смотришь на меня. Как будто я чего-то стою. Как будто ты веришь в меня. И я не знаю, как соответствовать этому!. Амелия отвечает, когда ее голос срывается. Они смотрят друг на друга. Дышат тяжело. Моника произносит. – Я верю в тебя, потому что вижу тебя. И может быть, я многого о тебе не знаю. Но я знаю тебя. Амелия качает головой. – Может, ты ошибаешься. Может, все это... то, что между нами... это просто отвлекающий маневр. Может, мне просто нужно было это, и ты была рядом. Моника вздрагивает. Молчание. Амелия тут же жалеет об этом, но не берет свои слова обратно. Она не может. Не тогда, когда ее сердце стучит так громко, что заглушает разум. Не тогда, когда ее страх громче, чем желание. Моника смотрит на нее, израненную, но стоящую на ногах. – Я вижу. И в этот момент становится холоднее, чем было несколько дней назад.