Диез

Перед сном в комнату зашли бабушка и Даня, неся с собой поднос с ужином. На тарелке дымился горячий куриный бульон с плавающими кружочками моркови и укропом, рядом лежали ломтики свежего хлеба и стояла кружка крепкого сладкого чая, то же самое, что и в обед. Бабушка молча поставила поднос на тумбочку, внимательно осмотрев повязки, но ничего не спросила. Ее морщинистые пальцы на мгновение коснулись лба Антона, проверяя температуру, затем она кивнула, словно убедившись, что все в порядке. Даня стоял в дверях, его обычно оживленное лицо было необычно серьезным. Он переводил взгляд с Антона на бабушку, явно хотел что-то сказать, но в итоге лишь почесал затылок и отвернулся. В его глазах читалось беспокойство, смешанное с любопытством, он явно догадывался, что история с «секретным заданием» была лишь вершиной айсберга. Бабушка поправила одеяло. Она бросила взгляд на пластырь, скрывавший сашину работу, и что-то пробормотала себе под нос, но вслух не прокомментировала. В комнате повисло молчание, нарушаемое лишь тиканьем старых часов в коридоре. Они вышли, оставив Антона наедине с едой и мыслями. Дверь закрылась с тихим щелчком, но свет в коридоре еще некоторое время оставался включенным, тонкая полоска желтого света пробивалась под дверью. Антон медленно поднялся, опираясь на подушки, и потянулся к бульону. Аромат вызвал неожиданный приступ голода, хотя ел он по сути недавно. Каждый глоток горячей жидкости возвращал его к жизни, но вместе с ясностью сознания приходили и тревожные мысли. Он осторожно коснулся пластыря, тут же одернув руку, боль напомнила о себе. За окном сгущались сумерки, в комнате становилось прохладнее. Антон доел ужин, поставил поднос на пол и устроился поудобнее, стараясь не тревожить раны. Сквозь полузакрытые шторы пробивался лунный свет, рисовавший на стене причудливые тени. Где-то за стеной слышались приглушенные голоса, бабушка и Даня о чем-то говорили. Антон закрыл глаза, но сон не шел, образ Саши с хирургическими инструментами стоял перед глазами, а в ушах звенело эхо собственных стонов. Он повернулся на бок, стараясь найти положение, в котором боль ощущалась бы меньше, и наконец погрузился в беспокойный, прерывистый сон, полный смутных образов и невысказанных предостережений. Глубокой ночью Антон проснулся от давящего желания сходить в туалет. Сон был тяжелым и прерывистым, а тело казалось чужим, непослушным. Он медленно поднялся с кровати, стиснув зубы от боли, которая пронзила бок при малейшем движении. В темноте комнаты он нащупал край тумбочки, оперся на нее и сделал несколько неуверенных шагов к двери. Коридор был погружен во мрак, лишь слабый свет луны пробивался через маленькое окно у потолка. Антон двигался на ощупь, одной рукой придерживая стену. Первая дверь, которую он открыл, оказалась комнатой Дани, в слабом свете можно было разглядеть беспорядок, чемодан в углу и плакаты на стенах. Он тут же закрыл дверь и пошел дальше. Следующая дверь оказалась нужной. Антон вошел, щелкнул выключателем и зажмурился от яркого света. Помещение было маленьким, совмещенным санузлом с желтой плиткой на стенах. Сделав свои дела, он подошел к раковине и поднял глаза на зеркало. Отражение выглядело изможденным - бледная кожа, темные круги под глазами, спутанные волосы. Рубашка, в которой он спал, вероятно, Данина, была расстегнута, открывая бинты, туго обхватывающие торс. Но больше всего внимание привлекал тот самый пластырь, белеющий на коже чуть ниже ребер. Он выглядел неестественно чистым и аккуратным на фоне общего беспорядка его тела. Антон потянулся к нему, но в последний момент остановился, вспомнив слова Саши. Вместо этого он набрал в ладони холодной воды и умылся, пытаясь смыть остатки сна. Капли стекали по лицу, падали на раковину, но ощущения не приносили облегчения. Он закрыл кран, вытер лицо краем рубашки и еще раз взглянул в зеркало. Человек, смотревший на него в отражении, был чужим, с пустым взглядом и тайной, вырезанной на коже. Антон замер перед зеркалом, пальцами нервно теребя край рубашки. Предупреждение Саши всплыло в памяти, но любопытство и злость пересилили страх. Он открыл кран, намочил пальцы и аккуратно смочил край пластыря, наблюдая, как вода постепенно проникает под клейкий слой. Первая попытка оторвать его заставила сжаться от боли, кожа под ним оказалась воспаленной, чувствительной. Он стиснул зубы, медленно, миллиметр за миллиметром отделяя пластырь от тела. Когда тот наконец отошел, в зеркале открылась красная, слегка кровоточащая надпись: «Mein Eigentum». Антон нахмурился, вглядываясь в незнакомые слова. Они казались ему одновременно чужими и знакомыми, возможно, он где-то слышал подобное, но не мог вспомнить, где именно. Буквы были вырезаны аккуратно, с хирургической точностью, и уже начали слегка опухать по краям. Он потянулся к полотенцу, промокнул кровь, стараясь не повредить надпись еще больше. Мысли путались, зачем Саша это сделал? Что это значит? В голове крутились догадки, но ни одна не казалась достаточно убедительной. Решив, что ответ нужно искать в переводе, Антон кивнул своему отражению. Завтра он попросит телефон у Дани, найдет переводчик и наконец поймет, какое послание оставил на его коже Александр. Он взял пластырь и аккуратно приклеил его обратно, что было трудно, стараясь не задеть воспаленные участки. Вода в раковине слегка окрасилась розовым, когда он сполоснул руки. Выключив свет, Антон вышел из ванной, по-прежнему чувствуя жжение на боку, но теперь к физической боли добавилось еще и навязчивое желание поскорее узнать правду. Коридор казался длиннее, чем раньше, а тени, глубже. Он вернулся в комнату, лег на кровать и уставился в потолок, мысленно повторяя незнакомые слова, которые теперь, возможно, навсегда стали частью его тела из-за глубоких порезов. Утро застало Антона в полусне, когда сквозь дремоту до него донесся стук в дверь. Голос Дани, приглушенный деревянной преградой, звал его к завтраку. Антон попытался приподняться, но резкая боль в боку заставила его замереть. Дверь приоткрылась, и в проеме показалась встревоженная физиономия Дани. — Ты как? — спросил он, осторожно приближаясь. — Бабуля накрыла на стол. Помочь дойти? Антон кивнул, с трудом переваливая ноги с кровати. Даня подхватил его под руку, взяв часть веса на себя. Они медленно двинулись по коридору, Антон при каждом шаге чувствовал, как пластырь натягивается на воспаленной коже. На кухне пахло свежими блинами и вареньем. Бабушка, стоя у плиты, бросила на них оценивающий взгляд, но промолчала. Даня усадил Антона за стол, затем сел напротив, его взгляд упал на выпирающий край пластыря из-под полурастегнутой рубашки. — Слушай, — начал он, наливая чай, — вчера была одна рана, а теперь... — он показал пальцем на его бок, — это что, новый пластырь? Антон потянулся к блину, стараясь выглядеть равнодушным. — Дай мне свой телефон, пожалуйста, — сказал он вместо ответа, голос хриплый от недавнего сна. — Нужно кое-что проверить. Даня на мгновение замер, ложка с вареньем застыла на полпути к тарелке. Его глаза сузились, но он лишь кивнул, доставая из кармана смартфон. — Только быстро, — предупредил он, разблокируя экран и протягивая устройство. — Бабуля не любит, когда за столом в телефоне копаются. Антон взял телефон дрожащими пальцами. Экран ослепил его яркостью. Он торопливо открыл браузер, набрал в поиске "Mein Eigentum перевод". Результат появился мгновенно, заставив его пальцы сжаться на корпусе телефона. Немногочисленные крошки на столе вдруг показались ему невероятно интересными, когда он молча перевернул экран к Дане, показывая строку перевода. В воздухе повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь тиканьем старых часов на стене. Данины брови медленно поползли вверх, его взгляд переметнулся с экрана на Антона, затем на бабушку, продолжающую спокойно помешивать что-то в кастрюле, будто не замечая происходящего. Антон закрыл браузер и положил телефон на стол, толкнув его обратно к Дане. Его собственные пальцы теперь явственно дрожали, и он спрятал их под столом, сжимая в кулаки. Завтрак внезапно потерял всякий вкус, но он механически продолжал жевать, чувствуя, как каждое движение мышц живота отзывается тупой болью под пластырем, тем самым пластырем, который теперь скрывал куда более страшную рану, чем просто след от пули. И пусть Даниил явно не понял, что к чему, Тяночкину было легче от осознания того, что он не держит это лишь в своей голове. Антон отложил вилку, его взгляд устремился к бабушке, стоявшей у плиты. Она мешала кашу. — Бабушка, — начал он, голос звучал хрипло, — как вы с Сашей познакомились? Чем он вам обязан, что он скидку сделал? Ложка в её руке замерла на мгновение, затем она неторопливо повернулась, оперлась о столешницу и взглянула на Антона. Её глаза, глубокие и мудрые, казалось, видели прямо сквозь него. — Мне тогда лет двадцать пять, — начала она, вытирая руки о фартук, — Поздней осенью, в ливень, ко мне в дом ворвался молодой парень. Весь в грязи, в крови, с глазами загнанного зверя. Умолял переночевать. Я так испугалась тогда. Ей-богу, думала, бес какой Она подошла к столу, села напротив Антона. Её пальцы, покрытые тонкой паутиной морщин, сложились перед ней. — Я санитаркой была ещё. Вытащила из него две пули, выходила. Он пробыл у меня месяц, потом исчез. А через двадцать лет появился снова, таким же молодым, каким ушёл. Антон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. — Сколько вам сейчас лет? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Шестьдесят восемь, — ответила бабушка просто, как если бы говорила о погоде. Тишина повисла над кухней. Данины глаза стали круглыми, его чашка с чаем застыла на полпути ко рту. Антон медленно перевёл взгляд на бабушку, затем на Дани, потом снова на бабушку. Он понял. Понял, что перед ним сидит человек, знающий правду, правду, которую Саша скрывал от него. Математика не сходилась. Совсем. Тяночкин посчитал первый раз, подумал, что ошибся, и посчитал ещё раз. Блять, да Саша тогда ещё не родился, если верить его словам о возрасте. Бабушка вздохнула, поднялась и вернулась к плите, будто только что обсуждала рецепт пирога, а не невозможный парадокс времени. — Доедайте, пока не остыло, — сказала она просто, и в её голосе не было ни тени сомнения или страха. Антон посмотрел на свой бок, где под пластырём скрывалась надпись «Mein Eigentum» — «Моя собственность». Внезапно все кусочки мозаики начали складываться в ужасающую картину, но последний фрагмент всё ещё не находил своего места. В голове всплывали воспоминания одного из диалогов: — Я знаю, что видел бинты. А на следующий день их не было, — не отступал Тяночкин. Саша вздохнул. Его пальцы остановились на талии Антона, теплые и тяжелые. — И что ты хочешь услышать? Что я вампир? Мутант? — он иронично хмыкнул, но в голосе внезапно появилась усталость. Антон не ответил. Он ждал. Шатен поднял глаза на бабушку, и впервые за долгое время в его взгляде появилось нечто новое, не страх, не растерянность, а решимость узнать правду, какой бы чудовищной она ни оказалась. Он не мог больше сдерживаться. Отодвинул тарелку, её звонкий скрежет о дерево стола нарушил тишину кухни. — Почему вы так спокойно к этому относитесь? — вырвалось у него, голос звучал резче, чем он планировал. — Вы же понимаете, что это... это невозможно! Бабушка медленно повернулась, её движения были такими же неторопливыми, как если бы она поворачивалась к ним с очередной порцией блинов. В её глазах светилось что-то между усталостью и скепсисом. — А я должна его бояться? — спросила она, скрестив руки на груди. — Вот то, что пенсию мне меньше выплачивать стали — это страшно. А Сашка... — она махнула рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, — он просто есть. Как дождь. Как ветер. Как зараза всякая. Даня закашлялся, подавившись чаем. Его глаза бегали от бабушки к Антону и обратно, словно он наблюдал за теннисным матчем. Бабушка подошла к столу, её фартук пах корицей и чем-то ещё, уютным и домашним. — В мои годы, — продолжила она, наливая себе чай, — понимаешь, что настоящие чудеса — это когда хлеб не дорожает, когда внук здоров, когда соседка Машка не лезет с дурацкими советами. А всё остальное... — она сделала глоток, — либо принимаешь, либо с ума сходишь. Я выбрала первое. Антон уставился в свою тарелку, где остывали блины. Его пальцы непроизвольно потянулись к пластырю, но он остановил себя. Бабушкины слова крутились в голове, смешиваясь с немецкой надписью на его коже, с воспоминаниями о фотографиях из Берлина, с образом блондина, склонившегося над ним со скальпелем. Он вдруг осознал, что бабушка, эта простая деревенская женщина, которая в таком большом городе по счастливой случайности оказалась, приняла необъяснимое с тем же спокойствием, с каким принимала смену времён года. В её мире не было места панике, только практичность. Даня первым нарушил молчание: — Баб, ты вообще понимаешь, что только что сказала? Этот тип... — Не твой тип, не мой, — перебила она, ставя чашку с лёгким стуком. — А теперь доедайте, а то всё остыло. И тебе, — она ткнула пальцем в Антона, — покой нужен, а не разговоры. После завтрака обратно в кровать. В голове Тяночкина отчего-то проскользнула мысль «Мой. Мой тип» Комната Дани была залита мягким светом настольной лампы. Антон лежал на узкой кровати у стены, подложив под голову подушку, а Даня сидел на стуле, крутя в руках телефон. — Я боялся спрашивать при бабушке, — произнёс Даня, его голос звучал неестественно громко в тишине комнаты. — Что ты мне показал в телефоне? Антон медленно приподнялся на локте, изучая лицо Дани. В его глазах читалось не просто любопытство, а настоящая тревога. — Ты крови не боишься? — спросил он вместо ответа. Даня покачал головой, но пальцы его сжали телефон чуть крепче. — Нет. Не говоря ни слова, Антон расстегнул рубашку. Он видел, как взгляд Дани скользнул по бинтам, но остановился на пластыре. Медленно, преодолевая боль, шатен отклеил его, обнажив воспалённую надпись. Даниил замер. Его лицо побледнело, губы слегка приоткрылись. Он протянул руку, словно желая прикоснуться, но тут же отдернул её. — Это он сделал? — прошептал Даня, его голос дрогнул. Антон кивнул, чувствуя, как жжёт свежий воздух на повреждённой коже. — Да. Вчера. Когда "оперировал". Даня вскочил со стула, прошёлся по комнате, сжал кулаки. Он выглядел так, будто готов был кого-то ударить. — Ты знаешь, почему он это написал? — выдохнул он, останавливаясь у окна. Антон вздохнул, снова закрывая рану. Солёный пот попал на надрез, заставив его сморщиться от боли. — Потому что именно за ним я шпионил. До того, как всё это началось. Комната снова погрузилась в тишину. Даня стоял у окна, его силуэт чётко вырисовывался на фоне стекла. Где-то за стеной тикали часы, отсчитывая секунды, пока он переваривал услышанное. — То есть... — он медленно повернулся, — этот психопат, которому сто лет, вырезал на тебе, что ты его собственность? И бабушка знает, что он... что он... — Да, — прервал его Антон. — Она знает. И, похоже, знала всегда. Даня опустился на кровать рядом с Антоном, его руки дрожали. Впервые за всё время знакомства он выглядел не как яркий парень, а как напуганный мальчишка. — И что мы теперь будем делать? Антон посмотрел в потолок, где трещина в штукатурке образовывала причудливый узор, похожий на карту неизвестной страны. — Я не знаю, — признался он. — Но теперь он точно знает, где я и что я всё видел. Он потрогал пластырь, задумавшись о том, сколько ещё "посланий" может оставить на его теле Саша... и какие из них будут последними. Блять, и почему он об этом думает? Даня пристально смотрел на Антона, его брови сдвинулись в глубокой складке. — Почему он вообще считает, что ты его собственность? Антон почувствовал, как по его спине пробежал холодок. В голове мелькнула догадка, но он тут же отогнал её прочь, это было слишком абсурдно, слишком нелепо. Саша не мог. Не мог испытывать к нему ничего подобного, но тут же перед глазами всплыли отрывки воспоминаний, как Саша постоянно лез к нему, и то, что случилось той ночью. — Не знаю, — пробормотал он, отводя взгляд. — Может, просто издевается. Но даже он слышал, как фальшиво это прозвучало. Даня изучающе смотрел на него, потом медленно покачал головой. — Бля, Антон… — он провел рукой по лицу. — Ты же сам понимаешь, на что это похоже. — Нет, — он быстро вскинул голову. — Да ладно, это же очевидно! Он… — Нет! — Антон почти крикнул, затем тут же сжался от боли в боку. — Это не то Он не мог договорить. Потому что если признать это, если допустить, что Саша действительно влюбился, то тогда всё, что он сделал, все эти прикосновения, намёки, а теперь и надпись на его коже, становилось в тысячу раз страшнее. Потому что это значило, что Саша не просто играл с ним. Он метил его и не собирался останавливаться. Даня замолчал, видя, как лицо Антона искажается от отвращения и ужаса. — Ладно, — тихо сказал он. — Допустим, я ошибся. Но тогда зачем ещё он это сделал? Антон закрыл глаза. Он не хотел отвечать. Потому что правда была бы слишком чудовищной, а правды то он не знал. В голове не укладывалось, ну не может кто-то, кому, судя по всему, лет сто, любить человека. Даня открыл рот, чтобы задать очередной вопрос«С чего это он вообще такой? Что между вами случилось?» но Антон резко поднял руку, прерывая его. — Нет, — сказал он твёрдо. — Сейчас нам лучше узнать, что он такое. — Он перевёл дыхание, чувствуя, как боль в боку пульсирует в такт его сердцу. — У него есть брат. Рома. И он... — Антон замялся, подбирая слова, — такой же. Даня не вздрогнул, не закричал, не убежал. Он просто сидел, обхватив колени руками, и кивнул. — Ладно, — Антон удивлённо посмотрел на него. — Ты не в шоке или типа того? — Даня пожал плечами. — После того, что рассказала бабушка, — он усмехнулся, — чудеса как-то быстро стали нормой. — Тогда что будем делать? — собеседник задумался, потом встал. — Спросим у бабушки. — Чего? — Тяночкин явно удивился. Этого ещё не хватало просвещать бабушку в его дела. — А что ты предлагаешь? — Даня развёл руками. — Гуглить «как убить бессмертного психа»? Она знает Сашу дольше нас. Может, знает и его слабые места.

Антон хотел возразить, но он был прав.

— Ладно, — согласился он. — Но если она опять начнёт про пенсию... — Не начнёт, — уверенно сказал Даня, протягивая ему руку. — Пойдём. Антон взялся за его ладонь и поднялся с кровати. Они вышли в коридор, направляясь к кухне, где, как они знали, бабушка сейчас пила чай. Шли медленно, Антону было больно, но идти надо было. Потому что если Саша действительно считал его своим, то рано или поздно он вернётся. Парни застали бабушку за её привычным занятием, она сидела на кухне, попивая чай из старой гранёной кружки. Увидев их, она лишь подняла бровь, но ничего не сказала. — Бабушка, — начал первый, садясь напротив. — Ты знаешь, кто такой Саша? — Нет, — бабушка поставила кружку, её лицо стало непроницаемым. — Но ты же говорила, что тогда... — Я говорила, что он приходил. И всё. — Он вырезал на мне «Моя собственность», — не выдержал он. Бабушка замерла. Её глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Вдруг она резко встала, стукнув ладонью по столу так, что чашка подпрыгнула. — Дурак! — прошипела она, и Антон невольно усмехнулся, маленькая старушка, топающая ногами от злости, выглядела скорее забавно, чем страшно. Бабушка что-то бурчала себе под нос, роясь в шкафу с посудой. Через минуту она вытащила оттуда маленький деревянный ящичек, открыла его и достала что-то, завёрнутое в тряпочку. Развернув, она показала им небольшой камушек, тёплого медового цвета, полупрозрачный, с какими-то мелкими вкраплениями внутри. — Дай сюда, — она протянула руку к Дане. Тот молча достал из кармана верёвочку от старого ключа. Бабушка ловко привязала её к камню и протянула Антону. — Носить. Не снимать, — Антон взял его в ладонь. Камень был тёплым, приятным, гладким. — Что это? — спросил Даня, наклоняясь, чтобы рассмотреть поближе. — Янтарь, — коротко ответила бабушка. — И что он делает? — бабушка взглянула на них обоих, и в её глазах вдруг мелькнуло что-то злое. — Защищает, — Антон перекатывал камень в пальцах, чувствуя его гладкую поверхность. — От Саши? Бабушка не ответила. Она просто развернулась и пошла к плите, будто разговор был окончен, но Антон уже понял главное. Если она дала ему это, значит, Саша действительно собирался вернуться, и его догадки окажутся правдой. Они вернулись в комнату, оставив бабушку на кухне. Янтарь на верёвочке лежал на ладони Антона, переливаясь в свете настольной лампы. — Ладно, давай проверим, — Даня схватил телефон и открыл браузер. — «Янтарь как оберег от чего защищает». Они склонились над экраном, читая первые же ссылки: «Защищает от сглаза» «Оберегает от негативной энергии» «Приносит удачу» — Сука, — Даня пролистал дальше. — Всё какая-то эзотерическая ерунда. Ничего конкретного. — Может, она просто суеверная? — он сжал камень в кулаке. Собеседник покачал головой. — Бабуля не из тех, кто вешает лапшу на уши. Если дала — значит, работает. — Ладно, допустим, это правда помогает, но от чего именно? От Саши? От Ромы? Или от... Он замолчал. Антон понял, о чём он думает. Если Саша и Рома, не люди, то что они тогда такое? И сколько их ещё? Янтарь в его руке внезапно показался слишком маленьким, слишком хрупким, чтобы защитить от всего этого. — В любом случае, — Даня вздохнул, — теперь ты хотя бы не совсем безоружен. Антон кивнул и натянул верёвочку на шею. Камень упал на грудь, холодный, противный коже. Они сидели в тишине, слушая, как за стеной бабушка переставляет посуду.

***

Даня помог Антону дойти до комнаты, поддерживая его под локоть, пока тот осторожно переступал порог. Он поправил подушки, убедился, что всё в порядке, и сказал, что пойдёт помочь бабушке по хозяйству. Антон кивнул, опускаясь на кровать, и Даниил вышел, прикрыв за собой дверь. Остался один, Антон лёг на спину, стараясь не тревожить рану. Боль всё ещё пульсировала, но уже не так остро, как раньше. Он уставился в потолок, и мысли невольно поползли туда, куда он не хотел их пускать. Сколько времени прошло? Он так давно не был в городе, не появлялся на работе. Его секретари, наверное, уже забили тревогу: звонки, письма, а может, даже заявление в полицию. Он был не просто сотрудником, он был тем, кого ждали, тем, кто подписывал контракты, решал судьбы проектов. А теперь он здесь, в глуши, с надписью на коже и янтарём на шее, как будто попал в какую-то средневековую легенду. А если его уже ищут? Но даже если бы он сейчас вышел на улицу и попытался дозвониться до своих, что бы он сказал? Что его преследует бессмертный психопат, который вырезал на нём признание в собственности? Что он прячется у бабушки какого-то парня, которого встретил на трассе? Это звучало как бред. Его бы как минимум заставили провериться у психиатра. Антон закрыл глаза. Он хотел, чтобы всё это было сном. Чтобы он проснулся в своей квартире, с утра пораньше выпил кофе, сел в машину и поехал на работу. Чтобы Саша, Рома, Женя — все они оказались просто плодом его воспалённого сознания из-за усталости и завалов на работе. Однако боль в боку была слишком реальной и янтарь на шее тоже. Он повернулся на бок, лицом к стене, и сжал кулаки. Неважно, что будет дальше. Он не собирался становиться чьей-то собственностью. Парень вообще-то хотел жениться, может даже завести детей, а потом, как бабушка Дани, получать пенсию и ворчать на всех подряд. Неужели он многого просит?

***

Молодой парень бежал сквозь чащу, ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги. Его грудь пылала от нехватки воздуха, а рука, прижатая к ране на боку, была липкой от крови. Он споткнулся о выступающий корень, рухнул на землю, и боль пронзила всё тело, заставив его сжаться в комок. Тени деревьев сгущались, но сквозь них пробился чужой силуэт. Мужчина в длинном пальто подошёл медленно, без спешки, как будто знал, что бежать его жертве уже некуда. В его руке блеснул ствол пистолета. Он остановился над парнем, взвёл курок, прицелился, и вдруг замер. Что-то изменилось в его глазах. Губы дрогнули, пальцы разжались, и оружие с глухим стуком упало на мох. Мужчина опустился на колени, его движения стали странно плавными, будто его влекла какая-то невидимая сила. Он протянул руку, почти нежно, словно хотел коснуться лица парня, но тот резко дёрнулся, схватил брошенный пистолет и, не целясь, выстрелил в упор. Грохот выстрела разорвал лесную тишину. Мужчина откинулся назад, рухнул на спину, а парень поднялся на дрожащих ногах, всё ещё сжимая оружие. Его дыхание было прерывистым, но в глазах горело нечто большее, чем просто страх или злость. Он посмотрел на убитого, потом на свои руки, испачканные кровью и чужой, и своей, а потом просто развернулся и исчез в темноте леса, оставив за собой только следы на траве да тело, которое уже начало казаться просто частью пейзажа. Из чащи леса он вышел к одинокому дому, едва различимому в темноте. Окна светились тускло, как будто сквозь плотные занавески. Пистолет он выбросил ещё в лесу, в глубокую канаву, теперь его руки были пусты, но дрожали не меньше. Он подошёл к двери, пошатываясь, и начал стучать, сначала робко, потом отчаяннее, пока кулаки не заныли. Изнутри послышались шаги, щелчок засова, и дверь приоткрылась. На пороге стояла женщина лет тридцати пяти, в простом платье и фартуке, с испугом в глазах. Увидев его, окровавленного, бледного, с диким взглядом, она ахнула и сделала шаг назад. — П-пожалуйста... — его голос сорвался, и вдруг слёзы хлынули сами, горячие и неудержимые. — Пустите переночевать... За мной гонятся... Ноги подкашивались, в глазах темнело, и единственное, что он мог это смотреть на неё, умоляя без слов. Женщина замерла на секунду, потом резко распахнула дверь шире. — Заходи, быстро! Он переступил порог, и ноги тут же подкосились. Женщина подхватила его под руку, не давая упасть, повела внутрь. Дверь захлопнулась за ними, щёлкнул замок. — Кто за тобой? — спросила она, усаживая его на стул. Он уже не мог отвечать. Голова тяжело упала на стол, сознание уплывало. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в темноту, её руки, осторожно подхватывающие его, и шёпот: — Господи, да ты весь в крови... А за окном, в ночи, ветер шевелил листья, будто кто-то невидимый пробирался сквозь кусты. Но к утру и следы на земле исчезли бы. Как будто ничего и не было. Парень открыл глаза, и яркий дневной свет ударил по зрачкам, заставив зажмуриться. Потолок над ним был низким, деревянным, с трещинами в побелке. Комната маленькая, с простой мебелью и занавесками в цветочек на окне. Он попытался приподняться, но резкая боль в боку заставила его снова опуститься на подушку. В этот момент он заметил её, маленькую девочку, стоящую у кровати и широко раскрывшимися глазами наблюдающую за ним. Они смотрели друг на друга секунду, две. Потом девочка развернулась и бросилась к двери. — Мама! — её тонкий голосок звонко разнёсся по дому. — Дядя проснулся! Её босые ножки затопали по коридору, и вскоре шаги сменились на более тяжёлые, взрослые. Парень напрягся, оглядывая комнату в поисках чего-то, что можно использовать в качестве оружия, слишком он сейчас слаб, но кроме кружки на тумбочке и сложенного одеяла в ногах кровати, ничего не было. Дверь снова распахнулась, и на пороге появилась та самая женщина, что впустила его ночью. Теперь при дневном свете он разглядел её лучше, каштановые волосы, собранные в пучок, настороженные глаза. За её юбку цеплялась та самая девочка, теперь пряча лицо. — Не пугайтесь, — сказала женщина мягко. — Вы в безопасности. Парень хотел ответить, но в горле пересохло. Вместо слов он только кивнул, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. Женщина подошла ближе, держа в руках миску с водой и чистую тряпицу. — Вам нужно перевязать рану, — сказала она. — А потом поесть. Девочка, всё ещё прячась за матерью, осторожно выглянула из-за её спины. — Дядя, тебе больно? — прошептала она. Парень закрыл глаза. Ему было больно, но не только от раны. Парень медленно приподнялся на локтях, превозмогая боль, и внимательно посмотрел на девочку, все еще прячущуюся за матерью. — Как тебя зовут? — спросил он тихо, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Вероника, — ответила за неё мать, ласково поглаживая дочь по голове. — А меня — Таня. Девочка робко выглянула из-за спины матери, но не решалась подойти ближе. — А тебя? — спросила Таня, присаживаясь на край кровати с миской воды и тряпкой в руках. Парень и не заметил, как она сменила обращение. — Саша, — ответил он после короткой паузы. Таня кивнула, смочила тряпку и осторожно прикоснулась к его ранам. — Я вытащила из тебя две пули, — сказала она, не отрываясь от работы. — Странно, что ты вообще жив. Они задели органы. Саша замер. Он знал, что должен был умереть. Должен был истечь кровью ещё в лесу. — Мне повезло, — пробормотал он, избегая её взгляда. Таня на секунду остановилась, изучая его лицо, будто пытаясь разгадать что-то. — Это не везение, — тихо сказала она. — Такие раны не заживают просто так. Вероника, набравшись смелости, сделала шаг вперёд. — Мама говорит, что ты ангел, — прошептала она. — Потому что обычные люди так не выживают. — Роня! — Татьяна резко обернулась к дочери, но девочка уже убежала, скрывшись за дверью. В комнате повисло тяжёлое молчание. Таня снова взяла тряпку, но её движения стали резче. — Она ребёнок, — пробормотала она. — Фантазёрка. Саша не ответил. Он смотрел в потолок, чувствуя, как его тело восстанавливается. Быстрее, чем должно. Таня это видела. И теперь он не знал, отпустит ли она его, когда поймёт кто он на самом деле или решит, что лучше добить. Женщина отложила тряпку и вздохнула. — Не хочешь говорить — не говори. Я не заставляю. Саша молчал. В комнате было тихо, только за окном щебетали птицы. Он смотрел на потолок, чувствуя, как раны под повязкой медленно, но верно затягиваются. Прошло несколько минут, прежде чем он нарушил тишину. — Сколько тебе лет? — спросил он, повернув голову в её сторону. Таня на мгновение замерла, затем пожала плечами. — Двадцать три. — Ты слишком молода для матери, — хозяйка дома резко встала, миска в её руках дрогнула, расплёскивая воду. — Это не твоё дело, — отрезала она, и в её голосе впервые прозвучала холодность. Саша замолчал. Он не стал настаивать. В её глазах мелькнуло что-то острое, боль, злость, а может, и то, и другое. Таня отвернулась, собирая бинты и тряпки. — Отдыхай, — сказала она уже спокойнее. — Если захочешь есть, позови. Она вышла, закрыв за собой дверь. Саша остался один. Он знал, что задел что-то важное. Что-то, о чём она не хотела говорить. Но сейчас его больше волновало другое, его тело заживало, а значит, скоро он сможет уйти и тогда ему нужно будет решить, что делать с теми, кто видел слишком много. Прошла неделя. Сашины раны почти затянулись, оставив лишь розовые шрамы, которые со временем должны были побледнеть. Только вот, странное дело, теперь он даже не думал о том, чтобы уйти. Каждое утро он просыпался под звуки возни Вероники в коридоре, её смех, звонкий, как колокольчик. Девочка совсем перестала его бояться. Она вбегала в его комнату без стука, тащила за руку во двор играть, засыпала вопросами, на которые он иногда отвечал, а иногда просто отшучивался. Таня наблюдала за ними со стороны, в её взгляде читалась настороженность, но и что-то ещё, может, облегчение. Она не спрашивала, почему он до сих пор здесь. Не напоминала, что он должен был умереть. Просто молча ставила перед ним тарелку с едой или чистую одежду, а он так же молча принимал это. Иногда, когда Вероника засыпала у него на коленях после долгой игры, а Таня осторожно забирала её, чтобы отнести в кровать, между ними возникало странное понимание. Без слов. Однажды вечером, когда солнце садилось за лесом, окрашивая двор в золотые тона, Саша стоял на крыльце и смотрел, как Вероника собирает уже пожелтевшие листья. Таня вышла к нему, прислонилась к косяку. — Ты мог бы уже уйти, — сказала она тихо, не глядя на него. Саша не ответил сразу. Он смотрел, как Вероника смеётся, споткнувшись о собственные ноги. — Да, — наконец сказал он. — Мог бы. Таня кивнула, как будто этого ответа ей было достаточно. Она не спросила, почему он остаётся, а он и сам не знал, но когда Вероника обернулась и замахала ему рукой, крича: «Саша, смотри!» он почувствовал что-то тёплое и незнакомое внутри. Что-то, ради чего, возможно, стоит задержаться подольше.

***

Блондин сидел за кухонным столом, доедая тарелку горячего супа, когда из соседней комнаты донесся резкий, хриплый кашель. Он замер, ложка застыла на полпути ко рту. Звук был настолько сильным и мучительным, что даже у него, видавшего всякое, по спине пробежал холодок. Кашель стих так же внезапно, как и начался. Через несколько секунд в кухню вышла Таня, бледная, с тенью усталости в глазах. Она молча подошла к плите, налила себе чаю и села напротив. — Что это было? — спросил Саша, откладывая ложку. Татьяна вздохнула, обхватив кружку руками, будто пытаясь согреться. — У Вероники астма. Саша почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. Он видел, как девочка смеётся, бегает, играет, она казалась такой живой, такой хрупкой. — И это часто? — Таня опустила глаза. — Последнее время чаще. Она не стала продолжать, но Саша и так понимал. Он видел, как Таня ночами сидит у кровати дочери, как в доме всегда наготове лекарства, как она вздрагивает при каждом шорохе из детской. Внезапно он осознал, почему Таня, несмотря на его странности, не выгнала его. Она была одна. И если даже подозревала, что он не совсем человек, то ей всё равно было не до этого. Саша посмотрел в сторону комнаты, где сейчас, наверное, лежала Вероника, стараясь отдышаться. И впервые за долгое время он почувствовал нечто, чего не испытывал годами — грусть.

***

Прошло две недели, и Таня не могла не заметить перемен. Вероника больше не просыпалась ночью от приступов кашля, её щёки порозовели, а в глазах снова появился привычный блеск. Девочка бегала по двору, смеялась и дразнила Сашу, который теперь буквально не отходил от неё ни на шаг. Таня наблюдала за ними из окна, и в груди клубилось странное чувство — благодарность, смешанная с настороженностью. Она знала, что так не бывает. Астма не исчезает просто так. Однажды утром, когда Саша наклонился, чтобы помочь Веронике завязать шнурки, Таня вдруг заметила, как сильно отросли его волосы. Они уже касались плеч, хотя всего пару недель назад только достигали подбородка. И щетина, светлая, конечно, но щетина, она резко контрастировала с его всё таким же молодым лицом. Он не старел, хотя при этом менялся слишком сильно. Таня сжала край занавески в кулаке. Она хотела спросить. Хотела потребовать объяснений. Но слова застревали в горле. Потому что, каким бы он ни был он помог её дочери. И сейчас, глядя, как Вероника обнимает Сашу за шею, смеясь над чем-то, Таня понимала, даже если он демон, даже если чудовище... Она не сможет его прогнать. Не теперь. Не после этого. Саша поднял голову и встретился с ней взглядом через окно.

***

Саша исчез в одно утро, без слов, без предупреждения. Таня обнаружила его комнату пустой, постель аккуратно заправлена, вещей не осталось, будто его и не было вовсе. Только на подоконнике лежал небольшой камень, тёплый, медового оттенка, почти как янтарь, а рядом записка:

«Благодарю тебя за всё, Татьяна. Ты очень вкусно готовишь, наверное, поэтому твоя дочка выздоравливает :) Цепочки не нашёл, но если я вдруг вернусь, то держи этот камень при себе, но Роне не давай, по крайней мере в ближайшие пару лет»

Кстати, про Веронику, первое время девочка спрашивала про «дядю Сашу», но потом перестала. Она больше не кашляла по ночам, её щёки оставались румяными, а дыхание, ровным. Таня не понимала, как это работает, но благодарила Бога, или кого бы то ни было, за это. Накануне его исчезновения она случайно застала его во дворе. Он стоял спиной к дому, его плечи были напряжены, а пальцы сжаты в кулаки. Таня хотела подойти, но в тот момент он резко обернулся и его глаза вспыхнули жёлтым. Ярким, как пламя, на мгновение осветившим всё вокруг, а в тени была заметна чья-то тень. Не человека, а волка или лисы? Она застыла, не в силах пошевелиться. Но уже в следующую секунду всё было как прежде, его обычные глаза, его привычное лицо, никаких теней. — Ты... — начала Таня, но он резко прошёл мимо, даже не взглянув на неё. На следующий день его не стало. Теперь, глядя на камень, оставленный на подоконнике, она испытала настоящую тоску, пусть и по странному существу. Она взяла камень в ладонь. Он был тёплым, как живой. — Мам, — Вероника вбежала в комнату, хватая её за руку. — Смотри, я нашла цветок! Таня крепче сжала камень и улыбнулась. Пока её дочь здорова, ничего больше не имело значения.