Диез

Судорожный вдох, один, второй, и сознание наконец вернулось к Тяночкину. Глаза распахнулись, когда тот вспомнил, где и с кем находился за секунду до того, как отрубился. Сейчас же он чётко ощущал знакомый матрас под спиной. Парень рванул с кровати корпусом вперёд, но его отбросило назад тупой, отдающей болью в плече и запястье. Металл звякнул о металл. Он посмотрел назад, на свою правую руку. Стальной браслет наручников туго охватывал его запястье, он был удлинён за счёт короткой цепи, которая как раз и связывала его с изголовьем кровати. Паника охватила его незамедлительно. Он начал дёргать руку, пытаясь освободиться, но попытки были тщетны — Успокойся. Я ждал два дня, пока ты очнёшься, не для того, чтобы наблюдать за твоими истериками. Голос прозвучал прямо рядом с ним. В голове не укладывалось, как могло пройти целых два дня, хотя по ощущениям не больше часа. Антон замер и медленно повернул голову, будто боялся увидеть там того, о ком думает. Саша сидел на краю кровати, спиной к нему, однако голова была повёрнута в три четверти к шатену. — Где... — голос Антона сорвался, он сглотнул ком в горле. — Где Даня? Ты с ним что-то сделал? Чужое лицо было бледным и абсолютно спокойным. В его глазах не было ни гнева, ни раздражения, что показалось младшему странным. Разве он не должен злиться? — Забудь о нём, — произнёс он. — Его больше нет в твоей жизни. Перестань о нём думать. Он сказал это так буднично, будто речь шла о выброшенном мусоре, а не о живом человеке. И в этой простоте крылся такой леденящий душу ужас, что Антон онемел. Он смотрел то на наручники, то на это невозмутимое лицо, и внутри почему-то закралось чувство о том, что это не просто наказание за побег. Саша быстро подвинулся ближе по кровати. Пружины мягко прогнулись под его весом. Он поднял руку и коснулся пальцами щеки Антона, чужие руки ощущались до одури холодно. Шатен резко дёрнул головой в сторону, отворачиваясь. Мышцы его шеи напряглись. Александр не стал настаивать. Он убрал руку, а тут же нанёс удар. Его ладонь со всей силой теперь обожгла щёку Антона. В ушах зазвенело, а в глазах на мгновение помутнело. Импульсивно он поднял свою свободную руку и попытался толкнуть Сашу в плечо, но его тело даже не качнулось. Тяночкин спрятал руку, будто тот мог с ней что-то сделать (сломать, например?) Он сжал кулак, чувствуя, как дрожь проходит по всему телу. Он сидел, прикованный к кровати, и смотрел на Сашу, который даже не среагировал на его попытку сопротивления. Осознание своего полного бессилия накрыло его с новой силой. Блондин же не двинулся с места. Он смотрел на Антона тем же невыносимо спокойным взглядом. Потом его рука снова поднялась, но на этот раз не для удара. Он медленно, почти с нерешительностью, приблизил пальцы к лицу Антона, коснулся его подбородка и мягко, но неуклонно повернул его лицо к себе. Парень попытался сопротивляться, но его воля была сломлена, и тогда он просто зажмурил глаза с такой силой, что ему показались звёздочки. Первый поцелуй был лёгким, почти мимолётным. Просто прикосновение губ к губам. Холодное, вопреки всему, и в голове у Антона всё замерло. Он не мог осмыслить это. Это было так чудовищно, не к месту, так абсурдно после всего, что произошло. Затем поцелуй изменился. Саша наклонился ближе, его губы стали более настойчивыми, требуя ответа. Поцелуй углубился, стал влажным, почти болезненным в своей интенсивности. В нём не было страсти, лишь отчаянная, жадная потребность. Младший не мог больше терпеть такой напор со стороны парня и попытался отодвинуть того от себя. Спокойно, боясь снова получить удар, он положил свою руку куда-то в районе чужой грудной клетки и надавил. Внутри всё кричало, протестуя против этого нарушения. И это правда сработало, когда тот оторвался от своего долгожданного занятия, в комнате повисла тяжёлая, давящая тишина. Антон переводил дыхание, его разум медленно возвращался к реальности. — Какую херню ты творишь? — его голос прозвучал хрипло и сломанно. В нём не было злости, только полное, абсолютное недоумение и отвращение. Саша положил свою руку поверх Антоновой, прижимая ближе к себе. Его дыхание тоже было неровным. Он смотрел на шатена, и его глаза впервые настолько сильно напугали парня. В них появился странный жёлтый огонёк, не бывает такого цвета в природе, так что это, твою мать? — Прости, — прошептал Саша, и это прозвучало искренне. — Но мне нужно. Больше, чем кому бы то ни было. И ждать я больше не могу. Он сказал это с такой детской уязвимостью, что это было страшнее любой его ярости. Это не было оправданием. Это было признанием в какой-то мучительной, неконтролируемой потребности, которую Антон не мог ни понять, ни принять. Саша не стал ждать ответа, да он и не был нужен. Его руки, до этого смирно лежавшие, пришли в движение. Одна ладонь легла на ключицу Антона, под футболку. Пальцы были прохладными, а прикосновение медленным и изучающим. Они скользнули вниз, по грудной клетке, ощупывая рёбра, следя за прерывистым дыханием шатена. Другая рука опустилась на его бедро, ладонь легла на ткань шорт и осталась там. Всё это время Саша не отрывал от него взгляда. Его глаза держали Антона в плену, не позволяя отвести взгляд или убежать мысленно. Это был такой зрительный контакт, заставляющий сосредоточиться на каждом миллиметре этих пугающих прикосновений. И тогда тело Антона начало предательски реагировать. Под холодными чужими пальцами кожа стала теплеть. Мурашки побежали по спине, и он почувствовал, как по телу разливается странное, смущающее тепло. Он попытался сдержать дыхание, но оно вырвалось прерывистым, коротким выдохом, больше похожим на стон. Он ненавидел это. Ненавидел свою собственную реакцию, эту физиологическую измену самому себе, но его нервная система, загнанная в угол страхом, напряжением и этой невыносимой близостью, взбунтовалась, ответив на насильственное внимание диким, неконтролируемым возбуждением. Он зажмурился, пытаясь отключиться, но это лишь усиливало ощущения. Александр, не отрывая изучающего взгляда, снова приблизился. На этот раз в его движениях не было нерешительности. Его губы сомкнулись с губами Антона с безоговорочной уверенностью. В то время как его рот покорял, руки продолжали своё исследование. Ладонь на груди шатена сжалась, большой палец провёл по соску, вызывая резкий, непроизвольный спазм. Другая рука сдвинулась выше по бедру, к самому чувствительному месту, и прижалась ладонью, создавая давящее, невыносимое тепло даже через ткань. Снова, предательски, тело Антона ответило. Тепло переросло в жар, разливающийся по жилам. Дрожь стала глубже, превратившись из дрожи страха в нечто иное, в напряжение ожидания. Его собственные губы, ещё секунду назад не двигающиеся, дрогнули. Он не ответил на поцелуй, но и не отвернулся. Внутри него шла яростная борьба, но его физиология или не только выбирала сторону без его согласия. Тогда, в самый разгар этого внутреннего хаоса, мысль пронзила сознание Антона: ему это нравится. Не Саша. Не его действия, а сами ощущения. Острота прикосновений, потеря контроля. Это было извращённо, неправильно, отталкивающе, но это была правда. Он открыл глаза, и его взгляд, полный смятения и самоотвращения, встретился с непроницаемым взглядом Саши. Тот, казалось, видел эту внутреннюю борьбу, это признание, и в глубине его зрачков что-то вспыхнуло: не триумф, а глубокая, мрачная удовлетворённость. Он понял. И теперь ничто не могло быть прежним. Блондин прервал поцелуй и приподнялся. Он перекинул ногу через Антона, усаживаясь на него сверху, своим весом прижимая его к матрасу. Его пальцы потянулись к подолу чужой футболки, пытаясь стянуть её, но ткань натянулась и замерла, когда уже была снята через голову, мешал наручник, приковывающий правую руку Антона к изголовью. Саша на мгновение задержал взгляд на стальном браслете, и на его лице промелькнула тень раздражения. Он не стал возиться с застёжками или искать другой выход. Вместо этого он схватил ткань обеими руками и с резким, сухим звуком разорвал её от низа до ворота. Он сбросил лоскуты ткани на пол, обнажив торс Антона. Его взгляд скользнул по коже, по бинтам на боку, и снова вернулся к лицу парня под собой. Он наклонился, и его губы обожгли кожу у ключицы. Это был не нежный поцелуй, а влажное, жадное прикосновение, оставляющее на коже тёмный след. Он двигался ниже, к груди, его зубы слегка сжали сосок, заставив Антона выгнуться и издать сдавленный стон. — Стой... — вырвалось у Антона, его голос был хриплым и слабым, больше походящим на мольбу. Парень остановился. Он замер, его дыхание было горячим на влажной коже. Он медленно поднял голову, и их взгляды встретились. И тогда Саша снова поцеловал его, но на этот раз всё было иначе. Губы Антона не оставались пассивными. Они дрогнули, затем ответили, сначала неуверенно, потом с нарастающей страстью. Это был поцелуй отчаяния, гнева, стыда и того запретного влечения, что пустило в нём корни. Его свободная рука впилась в волосы Саши, не отталкивая, а притягивая его ближе. Ответный поцелуй Антона был подобно электрическому разряду. Саша замер на мгновение, его тело напряглось от неожиданности, а затем его губы под его же улыбкой ответили ещё более жарко. Он не ожидал такой отдачи, такой яростной отдачи, и это вызвало в нём короткую вспышку чего-то, что было очень похоже на торжество. Он прервал поцелуй, но не отдалился. Вместо этого его губы короткими, обжигающими касаниями спустились по линии челюсти Антона, оставив влажный след на коже. Затем ниже, по шее, задерживаясь у ключицы, и дальше по груди, где он оставил очередной багровый след. Его пальцы нашли резинку шорт Антона, начали стягивать их вниз, вместе с нижним бельём. И снова, сквозь тяжёлое дыхание, прозвучало слабое: — Стой. Саша остановился, его пальцы всё ещё впивались в ткань. Он приподнялся, чтобы посмотреть на Антона, и в его глазах читалось неподдельное недоумение. Он не понимал, что происходит, зачем его снова останавливают, когда, казалось, всё идёт так, как он хотел. — Сними... свою футболку, — выдохнул тот, и просьба повисла в воздухе. Блондин наклонил голову, изучая его. — Неужели хочешь посмотреть? — его голос прозвучал низко и с лёгкой, почти насмешливой ноткой. Тяночкин не ответил, только смотрел, и его взгляд был полон странной решимости. Саша усмехнулся и в одном быстром движении сдёрнул футболку через голову и отбросил её в сторону, куда-то к футболке Антона. — Смотри, сколько хочешь. И только сейчас нижний разглядел его грудь. Прямо по центру, чуть ниже ключиц, чёрным по бледной коже был выведен иероглиф. Он был стилизованным, с острыми линиями, и выглядел не как украшение, а как клеймо, как неотъемлемая часть самого Саши. Антон не знал, что он означал, но вид этой татуировки на идеальном теле заставил его сердце на мгновение замереть, напоминая о шраме, который вырезал этот парень на нём. И почему он про это вспомнил? Александр, не сводя с того тяжёлого взгляда, стянул с него шорты и нижнее бельё одним движением. Его пальцы немедленно нашли возбуждённую плоть Антона. Прикосновение было таким... властным, и он не смог сдержать громкий, сдавленный стон. Его тело выгнулось, предательски отреагировав на прикосновение. Младший не понимал, что с ним, он делает это не в первый раз. Ну, в каком-то смысле. Саша уже как-то помог(?) ему, ещё в том доме, но почему тогда он всё так остро ощущает? Стыд и переизбыток ощущений заставили его закрыть лицо рукой. Ему нужно было отвлечься, найти хоть какую-то точку опоры в этом безумии. Его взгляд, скользнувший по потолку, снова упал на грудь Саши, на тот загадочный чёрный символ. — Что... — его голос сорвался, и он сглотнул, пытаясь говорить ровнее. — Что это значит? Иероглиф. Саша не прекратил своих движений, его пальцы окольцевали член нижнего и пару раз на пробу провели вверх-вниз, но его взгляд на мгновение стал отстранённым, будто он заглянул вглубь себя. — «Вечность», — ответил он просто, без пафоса. Его губы искривились в чём-то, что было похоже на усталую усмешку. — Китайский. Набил по глупости, когда это только в моду входить. Ирония заключалась в том, что этот символ вечности был нанесён на тело того, кто, казалось, и был её воплощением. Глупая юношеская причуда, обернувшаяся зловещей правдой. Хотя кто знает, юношеская ли. Саша наклонился ниже, его губы коснулись живота Антона, чуть выше того места, где его пальцы продолжали своё дело. — Надоели уже твои вопросы, — прошептал он, и его дыхание обожгло кожу. Прикосновение к его коже уже было чем-то не от мира сего, но то, что последовало дальше, заставило всё мировоззрение Тяночкина сузиться до одной точки. Саша, не прекращая смотреть на него тёплым, неотрывным взглядом, опустился ниже. Его дыхание коснулось самого чувствительного места, а затем влажный жар поглотил его целиком. Антон резко откинул голову назад, его позвоночник выгнулся в неестественной дуге. Затылок с глухим стуком ударился о твёрдое изголовье кровати, но мозг даже не среагировал на боль. Весь его мир заполнила волна ощущений, настолько обалденных, что у него перехватило дыхание. Цепь на наручнике звякнула, когда его рука дёрнулась, пальцы впились в простыню. Из его горла вырвался несдержанный стон, что явно удовлетворяло блондина. Антону казалось, что он не мог дышать, не мог мыслить, мог только чувствовать. Чувствовать каждое движение, которое сводило его с ума. Его свободная рука бессознательно вцепилась в волосы старшего, не отталкивая, а притягивая, пытаясь насадить того поглубже. Пальцы дрожали, ногти впивались в кожу головы Саши, но тот лишь издал низкий, одобрительный гул, который отозвался вибрацией в самом паху парня. Он зажмурился, но яркие вспышки света играли перед глазами. Он был на грани, его тело напряглось до невозможности. Воздух выходил из его лёгких короткими, прерывистыми рывками. Тогда он не выдержал. Со сдавленным криком, который больше походил на стон облегчения, его тело взорвалось волной экстаза. Спазмы прокатились по нему, выжимая последние силы, оставляя после себя только звон в ушах. Он рухнул обратно на спину, совершенно разбитый, его грудь быстро вздымалась. Он чувствовал, как Александр медленно отстраняется, но не видел его выражения лица. Мир плыл перед глазами, не давая возможности сфокусироваться на чем-то конкретном. — Открой рот. И инстинктивно, почти не думая, Антон повиновался. Его губы разомкнулись. Он ожидал поцелуя, но вместо этого почувствовал прикосновение кожи к своему языку. Саша ввёл ему в рот два пальца: указательный и средний. Они мягко легли на его язык. — Хорошенько смочи, — распорядился Саша. Антон, всё ещё находясь в полубреду после недавней эйфории, быстро подчинился. Его язык обвил чужие пальцы, скользя вокруг них, оставляя влажный, блестящий след. Саша наблюдал за этим с невозмутимым видом, словно проверяя его покорность. Через несколько секунд, удовлетворённый, он медленно вытащил пальцы, блестящие от слюны. Антон, всё ещё тяжело дыша, смутно ожидал, что будет дальше, но следующее движение заставило его нехило так напрячься. Тяночкин, не говоря ни слова, переместился ниже. Его смоченные пальцы нашли его вход и постепенно проникли внутрь. Сначала это было просто давление, пытающееся круговыми движениями расслабить парня, затем лёгкое проникновение, растягивающее, готовящее его к дальнейшему. Антон ахнул, его свободная рука снова впилась в простыню. Это было непривычно, странно, вызывало лёгкий дискомфорт, но Саша не останавливался. Его движения были такими точными, будто он делает это не в первый раз, ах, да... Точно... Старший растягивал его, пока боль не сменилась другим ощущением. Чувством наполненности, которое заменило дискомфорт. Шатен зажмурился, его дыхание снова участилось, но на этот раз не только от шока. Он чувствовал, как его собственное тело предательски подстраивается, приспосабливается к непривычным условиям, и этот процесс был одновременно пугающим и невыносимо смущающим. Саша готовил его до тех пор, пока в нижнем свободно не стали двигаться три пальца, и он наконец убрал их, на том месте осталась пустота и томительное ожидание того, что должно было заполнить её окончательно. Саша приподнялся, и Антон услышал звук расстёгивающейся молнии, затем шуршание ткани. Через мгновение штаны и нижнее белье оказались на полу. Шатен судорожно сглотнул, его взгляд упал на напряжённый орган. Реальность происходящего обрушилась на него с новой силой. Блондин снова занял свою позицию, приставив головку к всё ещё влажному, подготовленному входу. Первый же толчок, даже без проникновения, был подобен удару тока. Антон резко дёрнулся и вскрикнул коротко, громко, в явном протесте. — Что опять не так? — голос Саши прозвучал раздражённо, почти устало. Его терпение, казалось, было на исходе. Антон, дрожа, поднял свою правую руку. Цепь звякнула, наручник врезался в его запястье. — Сними это, пожалуйста, — его голос был хриплым от крика и стыда. Он не мог объяснить, почему это было так важно. Может, это был последний символ его несвободы. Может, он просто хотел иметь возможность коснуться Саши в ответ, обнять его или оттолкнуть, иметь хоть какой-то выбор в этом насилии, которое начинало ощущаться как что-то иное. Верхний посмотрел на наручники, потом на его лицо. На секунду в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое. Затем он молча потянулся к тумбочке, где лежал маленький ключ. Щелчок. Металлический браслет разомкнулся, и рука Антона, наконец, освободилась. Он тут же потёр онемевшее, покрытое красными следами запястье. Саша снова придвинулся, желая продолжить начатое. — Всё? — спросил он коротко. Антон, всё ещё чувствуя жжение на коже, медленно кивнул. Он был свободен. По крайней мере, руками, и теперь у него не было оправданий. Однако эта свобода не давала силы сопротивляться, лишь подчёркивала его добровольное участие. Когда Саша снова придвинулся, Антон не оттолкнул его. Его освобождённая рука бессильно упала на простынь, пальцы сжали складки ткани. Первый толчок был медленным, но неумолимым. Боль заставила Антона закричать и выгнуться. Его ногти впились в матрас. Александр замер, давая ему привыкнуть, его дыхание было горячим на шее шатена. — Тише, — прошептал он и поцеловал Тяночкина куда-то в районе челюсти. — Расслабься. Но расслабиться было невозможно. Каждое движение отзывалось разрывающим ощущением внутри. Антон зажмурился, пытаясь отстраниться мысленно, но его тело было приковано к реальности этой мучительной близостью. Постепенно, с каждым новым, всё более уверенным движением Саши, острая боль начала отступать, уступая место чему-то другому. Его собственное тело, предательски, начало подстраиваться, отвечать на ритм. Стон, вырвавшийся из его губ, уже не был криком боли в нём слышались отзвуки шока и зарождающегося, запретного удовольствия. Его свободная рука наконец поднялась и неуверенно легла на спину Саши, ощущая напряжение мышц под горячей кожей. Это уже не было сопротивлением. Это было признанием, и в подтверждение этому бедра Антона двинулись навстречу блондину. Саша, почувствовав это, издал одобрительный стон и углубил движения, его дыхание стало чаще. Он опустил голову, его губы прижались к шее Антона, кусая и тут же зализывая пострадавшее место. Ритм стал быстрее и неожиданно жёстче. Не прерывая движений, старший закинул чужие ноги себе на талию, приподняв его бёдра и открыв себя возможность войти ещё глубже. Поза была унизительной и невероятно интимной, выставляя Антона полностью наглым и зависимым. Саша наклонился и поцеловал его, но это был не поцелуй страсти. Его глаза были открыты, и он смотрел прямо в затуманенные глаза снизу, наблюдая за каждой эмоцией, за каждым проблеском боли и удовольствия. В то время как его губы двигались против губ Антона, его правая рука скользнула вверх по его шее. Пальцы легли по бокам, большой палец упёрся в горло. Сначала это было просто прикосновение, затем давление. Воздух перекрылся. Тяночкин попытался отстраниться, его глаза расширились от паники, но Саша лишь глубже вошёл в него, и сквозь поцелуй почувствовался металлический привкус — блондин прокусил его губу. Пятна поплыли перед глазами Антона вновь, смешиваясь с образом лица Саши над ним. Нехватка воздуха, головокружение и нарастающая волна экстаза от движений внизу слились в один оглушительный, невыносимый контраст ощущений. Он был в ловушке. Прикованный взглядом, лишённый воздуха и достоинства. И в этом тотальном подчинении, на грани потери сознания, его тело взорвалось оргазмом, судорожным и молчаливым, пока его горло было сжато рукой Саши.

***

Утренний свет резал глаза. Антон проснулся один. Простынь рядом была чистой и опрятной, похоже, когда он отрубился, второй тут прибрался. Он медленно сел, и всё его тело отозвалось протестующей болью. Все мышцы ужасно ныли, и создавалось впечатление, что он пробежал марафон. Из парня будто выжили все соки. Нет, не только из-за физического состояния. Морально он тоже был сломлен и чувствовал неимоверный стыд по отношению к Саше, да и самому себе. Он поднялся с кровати, пошатываясь, и подошёл к шкафу. Предварительно замечая, что рана затянулась полностью. Хоть за что-то он мог поблагодарить Сашу. Ну и за уборку в комнате и на его теле. Тяночкин чувствовал себя чистым, и на нём было бельё, а также штаны, которые сильно тому велики, из-за чего держались за счёт бёдер. Думать особо не хотелось, потому как голова болела и кружилась, как на американских горках. Он достал первую попавшуюся вещь — длинную атласную рубашку тёмно-синего цвета. Он не застёгивал её, просто накинул на плечи, она болталась на его истощённом теле. Спускаясь по лестнице, он держался за перила, каждый шаг давался с трудом. Внизу никого не было. Ни Саши, ни Ромы, ни даже Артёма. Он подошёл к большому окну, глядя на сверкающее в солнечных лучах море. Он стоял в центре роскошной виллы, в дорогой одежде, и чувствовал себя более использованным и грязным, чем когда-либо в жизни. Он понимал, что сам на это согласился, и, возможно, если бы он объявил протест, то Александр бы прекратил свои действия, хотя это маловероятно. Тишину разорвал громкий стук. Антон вздрогнул и обернулся. Рома стоял у кухонного стола, только что с силой поставив на столешницу белую керамическую кружку. В воздухе запахло горьким кофе. Его взгляд оценивающий, скользнул по Антону — по его бледному лицу, по болтающейся атласной рубашке, и на мгновение задержался на открытом участке кожи. Тяночкин почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Он вспомнил следы, оставленные губами и зубами Саши. Он резко дёрнул полы рубашки и начал лихорадочно застёгивать её, пальцы дрожали и плохо слушались. Сатыбалдиев наблюдал за этой суетой с тем же каменным выражением лица. Когда Антон наконец застегнул последнюю пуговицу у самого горла, скрыв все следы, Рома наконец заговорил. — Не показывайся с этим на глаза Артёму, — произнёс он и снова поднял свою кружку, отпил глоток, словно только что сообщил о погоде. Антон замер, сжимая воротник рубашки. «С этим». Эти два слова говорили обо всём: о том, что Рома знал, о том, что это было нечто грязное, что нужно прятать. Что Артём, с его хрупкой психикой, не должен видеть последствий того, что Саша с ним сделал. Он стоял, чувствуя, как краска заливает его щёки. Он был не просто вещью Александра. Он был вещью, которую стыдно показывать. — А где остальные? Рома, не отрываясь от своей кружки, медленно перевёл на него взгляд. В его глазах читалось плохо скрываемое раздражение. — Ты время вообще видел? — процедил он и, не дожидаясь ответа, цокнул языком. — Сейчас половина седьмого утра, ты проспал ещё три дня. Артём спит, Саша на пробежке. Три дня. Антон почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он не просто проспал одну ночь. Он выпал из жизни на трое суток, а до этого ещё на два. И всё это время... Его мысли прервало осознание той цены, которую он заплатил за свою минутную слабость. Полагая, что разговор окончен, он кивнул и повернулся, чтобы уйти, походка его была неуверенной и болезненной. — Антон, — голос Ромы остановил его на полпути к выходу, тот, к кому обращались, обернулся. — Попроси Сашу тебя подлечить, — сказал он, делая очередной глоток кофе. — Он забрал у тебя немного жизненной энергии. Так что сил у него теперь хоть отбавляй. А ты... — он окинул Антона оценивающим взглядом, — похож на выжатый лимон. Тяночкин замер, переваривая эти слова. Забрал жизненную энергию. Вот откуда эта опустошённость, это ощущение, будто из него высосали душу. Это было не просто метафорой. Это было буквально. И пока он едва стоял на ногах, Саша, получивший его силу, был полон энергии и бегал на рассвете, как ни в чём не бывало. Он молча кивнул, развернулся и, цепляясь за стену, побрёл прочь, оставляя Рому допивать кофе. Антон, всё ещё чувствуя себя так, будто его переехал грузовик, нашёл Сашу на террасе. Тот стоял, опершись о перила, и смотрел на море. В отличие отшатена, он выглядел свежим, полным сил и энергии, даже его кожа, казалось, светилась изнутри. Услышав шаги, он обернулся, и на его лице расплылась широкая, беззаботная улыбка. — Доброе утро, соня, — прокомментировал он. Антон, с трудом подбирая слова, пробормотал: —Рома сказал... попросить тебя... подлечить, — Саша рассмеялся, коротко и звонко, как будто Тяночкин сказал что-то забавное. —Конечно. Подойди сюда. Антон сделал несколько неуверенных шагов вперёд. Саша не стал проводить никаких ритуалов, не потребовал ничего взамен. Он просто протянул руки, положил их Антону на плечи, а затем медленно, почти с нежностью, наклонился и поцеловал его в лоб. Прикосновение его губ было тёплым. И тут же Антон почувствовал, как по его телу разливается странная, успокаивающая волна. Острая боль в мышцах смягчилась, уступив место лёгкой усталости. Это было похоже на мгновенное исцеление, но не физическое, а на энергетическое. Такое он уже испытывал, когда Александр залечивал его раны.

Саша отстранился, Антон увидел его лицо и замер.

Глаза теперь горели ярким, почти неоновым жёлтым светом, как у кошки. И на его коже, на лбу и на каждой щеке, проступили по три чёткие полоски насыщенного красного цвета. Они не были нарисованы, они светились изнутри, как татуировки из той же самой энергии. Не только лицо собеседника преобразилось, но и волосы, обычно белоснежные, сейчас выглядели миллированными красным цветом. Это длилось всего секунду. Свет в глазах погас, а красные полосы растворились так же быстро, как и появились, оставив после себя обычное лицо Саши с его беззаботной улыбкой. — Ну как, полегчало? — спросил он, как будто только что просто поправил ему воротник, а не совершил нечто сверхъестественное. Антон мог только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал себя почти нормальн, но в памяти чётко горел образ этих светящихся глаз и алых полос — ещё одно напоминание о том, что он связал свою жизнь с существом, природу которого не мог даже осознать. — Кто ты? — выдохнул Антон, и его голос прозвучал тише, чем хотелось. — Что ты такое? Улыбка на лице Саши не исчезла, но стала другой, более грустной. Он покачал головой. — Если бы ты узнал, ты бы испугался, — ответил он мягко. В его голосе не было угрозы, лишь констатация факта, который он считал очевидным. — И, возможно, перестал бы смотреть на меня так, как смотришь сейчас. Он сделал шаг вперёд. Вместо ответа он протянул руку и осторожно взял руку Антона. Он медленно, почти с нежностью, переплёл свои пальцы с всё ещё слабыми пальцами Антона. Их ладони соприкоснулись. — И мне было бы грустно, — также тихо добавил Саша, глядя на их руки. Антон тоже смотрел на их соединённые пальцы. В этом жесте не было насилия, лишь странная, мучительная близость и безмолвный отказ. Отказ дать ему правду. Отказ увидеть в нём того, кто имеет право знать. Внезапно наступившую тушину террасы, также внезапно разорвал громкий, глухой удар, донёсшийся с второго этажа. Звук был таким, будто что-то тяжёлое и массивное рухнуло на пол. Парни разом обернулись в сторону дома. — Наверное, Рома или Артём что-то уронили, — пожал плечами Саша, его голос вновь приобрёл беззаботную нотку. Он повернулся к Антону, как будто инцидент был исчерпан. — Что им на месте не сидится.. Тяночкин не сводил взгляда с тёмного из-за штор окна на втором этаже. Его пальцы, всё ещё сплетённые с пальцами Саши, непроизвольно сжались. Он кивнул, делая вид, что принял это объяснение. «Верю, конечно», — пронеслось у него в голове с горькой иронией. Он слишком хорошо знал эту виллу и её обитателей. Рома не был тем, кто что-то ронял. Его движения были всегда выверенными, точными, даже когда он готовил. Артём мог бы устроить какой-нибудь хаос, но, по словам Романа, он спал, да и, несмотря на своё отличие от других людей, он соблюдал уважение ко всем и не шумел по утрам, а также вечерам. Этот звук не был похож на случайный. Он был тяжёлым, как будто что-то или кто-то упал или был брошен, но он промолчал. Он отпустил руку Саши и сделал шаг назад, к двери в дом. — Пойду, посмотрю, — сказал он как можно более нейтрально, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Александр лишь улыбнулся в ответ, но Антон знал: он видел, как и всегда. Значит, видел и то, что шатен не поверил ни единому его слову. Парень поднялся по лестнице, каждый шаг отдавался в его уже почти не болеющем, но всё ещё напряжённом теле. Коридор на втором этаже был пуст и тих. Он заглянул в свою комнату там было пусто, только смятая постель. Он подошёл к двери в комнату Ромы и Артёма. Она была приоткрыта. Осторожно заглянув внутрь, он увидел её хозяев. Младший спал, закутавшись в одеяло практически с головой, на полу рядом с кроватью валялась его плюшевая игрушка, которой он недавно так хвастался ему и гордился, будто это его ребёнок. Сатыбалдиев занял позу полулёжа-полусидя, одной рукой обнимая друга, а второй держа пульт от телевизора, который тот включил на минимальную громкость, наверняка, чтобы не будить Макарова. Всё было спокойно, даже слишком, подумал Антон, перед тем как Рома пару раз махнул в его сторону рукой, намекая на то, чтобы тот поскорее уходил. Никаких следов беспорядка, ничего, что могло бы издать такой громкий звук. Поэтому Тяночкин отступил, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он не ошибся, этот звук точно был. Он не придумал его, ведь Саша тоже его слышал, но здесь не было никого, кто мог бы его издать. Кроме, возможно, спящего Артёма или Ромы, хотя последний бы точно не позволил ни себе, ни кому-то шуметь, пока его розоволосое чудо спит. Значит, звук исходил откуда-то ещё или кого-то ещё здесь не было.. или Саша солгал не просто так, а чтобы отвлечь его. Он медленно спустился вниз, в гостиную, где его уже ждал блондин с той же безмятежной улыбкой. Правда была где-то здесь, но её тщательно скрывали. И Антон понимал, что каждый такой случай помог бы ему понять, что тут вообще происходит, но о сыщиках и детективах он знал лишь на уровне кино, соответственно, вести расследования он не умел. Вместо того чтобы снова поднимать тревожную тему, Антон подошёл к старшему и, стараясь, чтобы голос звучал как можно естественнее, спросил: — Нет ли тут чего-нибудь перекусить? Это была отговорка, и они оба это понимали. Способ сменить тему, уйти от неудобных вопросов о том, что он видел или не видел наверху, и вернуться к видимости нормальности. Уголок губ Саши дрогнул в лёгкой, понимающей улыбке. Он не стал давить. — На кухне, наверное, что-то осталось, — ответил он, ленивым жестом указав в сторону кухни. — Или позвони курьеру, закажи что захочешь. Ты теперь наш гость, — он сделал паузу и подмигнул собеседнику, — со всеми вытекающими привилегиями. Антон кивнул и направился на кухню, чувствуя на спине тяжелый взгляд. Этот простой вопрос о еде был белым флагом. Признанием, что он не готов к чему-то экстремальному. Что он предпочитает удобную ложь и сытый желудок неприятной правде, а Саша, кажется, был только рад такому исходу.