Пока не кончится дождь

      Выпускной отгремел фальшивым блеском и пустыми поздравлениями. Теперь настала пора самого прозаичного – выселения из общежития. Коридоры, обычно шумные и живые, напоминали разоренные гнезда: двери распахнуты, валялись обрывки скотча, порванные тетради, пустые коробки из-под пиццы. В воздухе витал запах пыли, тоски и окончания студенческой жизни.       Дерик методично складывал свои вещи в картонные коробки, купленные утром в ближайшем супермаркете. Одежда – аккуратно сложенная, книги – по темам и размерам, письменные работы – в отдельную папку. Каждый предмет занимал свое место с выверенной точностью. Томмен, упаковывающий свой хаос напротив, прервал тишину:       – Ну что, капитан? – спросил он, запихивая мятый свитер в третью по счету коробку. – С Кариной как? Попрощались красиво?       Дерик, не отрываясь от полки, складывал последние тома по когнитивной психологии. Голос его был довольно отстраненным:       – Ничего. Ничего не было, ничего нет. И ничего не будет. – Он положил книги в коробку, выровняв угол. Фраза прозвучала как приговор, вынесенный самому себе.       Дерик думал. Думал об их "долго и счастливо", о прелести нежной жизни, о будущем. Думал о том, что не готов, и Рика четко дала ему понять, что в ближайшем будущем он готов не будет. Слишком многое хотел узнать его пытливый ум, хотелось прочувствовать жизнь так, как должно: и в его будущем не было "того" человека, с которым он хотел все это разделить.       Внезапно, с пугающей ясностью, мысль врезалась в сознание: "Надо поговорить".       Дерик крикнул Томмену торопливое "скоро буду" и быстрым шагом направился в комнату Карины. Дверь была не заперта. Он постучался – скорее, для вежливости – и вошел внутрь. На кухонном подоконнике сидела Тесс: она бегло с ним поздоровалась, но ее взгляд был острым, как лезвие. Она лишь кивнула головой в сторону едва заметного хвоста на балконе – Карина собирала остатки своего творчества. Дерик почувствовал, как в горле застрял комок.       Тесс знает. Знает все. Ее молчаливый, ненавидящий взгляд впивался острее ножа. Он машинально провел рукой по волосам, пытаясь стряхнуть невидимую тяжесть, и прошел на кухню.       Сердце заскрежетало еще сильнее: воздух здесь был густым от невысказанного. Не хотелось говорить вслух все то, что сказать было необходимо. Но он должен был: пальцы его непроизвольно сжались в кулаки, потом разжались, оставив на ладонях следы от ногтей.       – Привет. – Дерик намеренно громко оперся на столешницу, пытаясь заглушить тиканье собственных нервов. Карина вздрогнула, точно его не ожидая. Он поймал ее взгляд – усталый, красный от слез – и тут же отвел свой, уставившись в пустую стену напротив. – На удивление думал, что вещей у тебя будет гораздо меньше, но ты смогла собрать целых 2 коробки. – Голос прозвучал неестественно бодро – фальшиво.       – Дерик, – она обернулась резко, и в ее голосе прозвучал не просто укор, а усталая горечь. Она продолжила собирать вещи, швырнув в коробку пачку кистей с таким треском, что Дерик вздрогнул. Он заметил, как дрожит ее рука, когда она поправляла угол картины. Его взгляд скользнул по балкону, ища точку опоры. На столике не было кактуса: в мусорном пакете рядом он увидел осколки коричневой керамики и зеленый кусочек стебля. Желудок сжался.       Она разбила его. Разбила то, что так берегла.       Дерик посмотрел на Тесс, которая все это время не сводила с него взгляда. В ее глазах горел открытый огонь неприязни – чистая ненависть, смешанная с презрением. Он выдохнул резко, почти свистяще, и чуть прикрыл глаза. Да, она знает. Знает, что был вчера за разговор. И знает, что было после него. Чувство вины, острое и жгучее, пронзило его еще сильнее.       Тесс вышла к Карине на балкон и тихо что-то ей прошептала на ушко, а затем направилась в сторону выхода. Она прошла мимо него, не попрощавшись. Это было отступление, оставляющее после себя минное поле. Дерик почувствовал, как напряглись мышцы спины.       – Прости, что прервал вас, – начал Дерик издалека, сжимая столешницу так, что костяшки пальцев побелели – сильнее, чем планировал. – Не знал, что она здесь.       – Да брось, Дерик. – Вернувшись на кухню, она протянула ему картину, упакованную в картон. – Это тебе. Дерик с явным недоумением посмотрел на Карину, потом на картину. Он медленно, будто боясь, что картон обожжет, взял ее.       – Спасибо... – пробормотал он, положив картину на столешницу. Его пальцы на мгновение задержались на ребре картона. – Нам надо поговорить. – Он все еще не смотрел на нее, уставившись в пустоту за ее плечом. Голос стал тише, но жестче. – Вчерашний разговор оставил еще больше вопросов... – Он сделал паузу, собираясь с духом. – ...надеюсь, что не только у меня. – Каждое слово давалось ему с трудом.       Пальцы ее судорожно сжали край футболки, белея в суставах. Она чуть поджала губы, плотно сомкнув их в тонкую ниточку, и опустила взгляд на пыльный пол.       – Я не нравлюсь тебе, – робко произнесла она, но в этой робости была стальная нить ожидания правды.       – Нравишься. – Он наконец посмотрел на нее, и в его глазах отразилась вся тяжесть его решения – глубокая, бездонная печаль. – И в этом вся проблема. – Он сделал долгий, усталый выдох. – Я не хочу этого, понимаешь? Не хочу связывать себя с кем-то, не хочу быть с кем-то, делить свои мечты с кем-то... – Он жестом отрезал пространство между ними движением руки, – ...я не хочу всего этого. – Он выдержал паузу, как бы убеждаясь, что она все еще слушает, – И если тебе сейчас просто больно от моих слов, то могу тебя заверить, что мне больнее. – Он увидел, как дрожат ее руки, как она сжала их в кулаки, пытаясь остановить дрожь       Карина медленно опустилась на стул, словно у нее подкосились ноги. Она посмотрела на него: слёзы уже предательски выступали, но она яростно моргала, глотая их.       – Дерик, почему ты такой? – Голос ее дрожал, но в нем прозвучал гнев, долго сдерживаемый. – Вечно сам все за всех решаешь, вечно делаешь вид, что у тебя все под контролем... – Она ткнула пальцем в его сторону. – ...а на самом деле ты просто самовлюбленный эгоист, который, получив свое, уходит, потому что ничего не может дать взамен!       Дерику нечего было ответить. Слова Карины, как удары, обрушились на него жестокой и горькой правдой. Он стоял, опустив голову, чувствуя, как тревога разливается по всему телу. Нечем крыть. Нечем отбиться. Он поднял на нее взгляд, увидел, как она ждет – ждет хоть чего-то: оправдания, отрицания, даже злости. Она была готова ко всему, кроме молчания.       – Да. – Он выдохнул слово, как стон. – Я самовлюбленный эгоист. – Он медленно подошел к столу и сел напротив нее, громко скрипнув стулом. – Именно поэтому у нас ничего не выйдет. –Он протянул руку через стол, робко, словно боясь, что она рассыплется от прикосновения, и коснулся ее пальцев. – Я ошибся тогда, когда поверил, что я смогу измениться.       Карина резко отдернула руку, как от огня, и прижала ее к груди, закрываясь. Дерик стиснул зубы так, что свело челюсти. Боль, вина, отчаяние – все смешалось в одно. Он встал, обошел стол и, не дав ей опомниться, обнял ее. Крепко, почти болезненно, вцепляясь пальцами в ткань ее футболки, прижимая ее к себе так, словно хотел вдавить в себя, растворить, чтобы больше не причинять боли. Она сначала напряглась, пытаясь вырваться, но потом ее тело обмякло, и она зарылась лицом в его плечо, тихо всхлипывая.       Дерик стоял, гладя ее по волосам одной рукой, чувствуя, как его рубашка намокает от слез. Он закрыл глаза, вдыхая запах ее шампуня, который теперь казался ему запахом прощания.       "Что я наделал... "       Внутри была пустота и сожаление о решении, принятом слишком поздно.       Когда ее рыдания стихли, Дерик осторожно отстранился и подал ей салфетки со стола. Он посмотрел в ее заплаканное лицо: больше не было злости, только бесконечная усталость и обреченность.       – Может... хотя бы до конца лета... – она сказала это тихо, отстраненно, вытирая щеки, не глядя на него, – ...сделаем вид, что все нормально? До конца лета. А потом ты уедешь в Йорк. Я обещаю, что не буду тебя держать. – В ее голосе была крошечная, почти незаметная надежда, от которой у Дерика сжалось сердце.       – Карина... – он покачал головой. – Это сделает только хуже, ты же понимаешь... – Он не мог больше смотреть на ее мокрые ресницы. Он снова притянул ее к себе, уткнувшись лицом в ее волосы, в этот знакомый, родной запах, который теперь причинял физическую боль. – ...Только хуже.       – Тебе от этого точно хуже не будет, – она слабо попыталась пошутить, но получилось горько, – ...а я справлюсь… со своими потенциальными категориями... – Она всхлипнула, пытаясь улыбнуться. – А до тех пор… Пообещай, что у нас будет самое счастливое лето. – Она подняла на него глаза – огромные, мокрые, умоляющие.       Дерик замер. Пообещать – значило солгать снова. Пообещать – значило продлить ее и собственную боль. Но сказать "нет" сейчас...       Он видел эту хрупкую надежду в ее глазах. Он стиснул зубы, чувствуя, как предательство по отношению к ней и к самому себе достигает апогея. Он не нашел слов, просто кивнул. Один раз. Коротко. И снова прижал ее к себе, пытаясь отгородиться от тяжести принятого решения.       Самое счастливое лето, от которого лишь останется пепел воспоминаний и горечь сожалений.       Дерик молча помог спустить коробки Карины и загрузил их в багажник своей машины. Томмен, ворча и натыкаясь на углы, тащил коробки Дерика, явно недовольный всей этой спешкой и несправедливостью мира.       Карина, бледная, с тщательно скрываемой краснотой вокруг глаз, сухо попрощалась с Томменом. Дерик открыл ей дверь – по привычке, уцелевшей еще с тех времён, когда всё было нормально. Она скользнула внутрь, уткнувшись взглядом в колени.       Томмен, оставшись на тротуаре, посмотрел на Дерика: его взгляд, обычно такой легкомысленный, стал тяжелым и проницательным.       – То есть, это, по-твоему, ничего? – Он многозначительно посмотрел сначала на Дерика, а потом в окно машины, где сидела Карина, и снова на Дерика. – Дерик, из нас двоих ты копаешься в мозгах, и вот это... – он махнул рукой в сторону дороги, – Ты же хотел... свободы. А это похоже на бегство.       Дерик почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он встретил взгляд Томмена – взгляд, требовавший честности, на которую у Дерика сейчас не было сил.       – Томмен, – голос Дерика звучал низко, с предупреждающей нотой. Он посмотрел на друга так, будто тот стоял на краю пропасти, и одно неверное слово могло разрушить все. – Я приеду в конце лета. – Он намеренно перевел разговор на что-то осязаемое, безопасное. – Помнишь шахматы? Те, резные, в антикварной лавке? Я показывал. Если к моему приезду ты не сможешь меня обыграть... – Дерик сделал паузу, пытаясь придать голосу шутливую угрозу, но получилось плохо, – ...ты мне их будешь должен.       Томмен смотрел на него так, будто Дерик только что публично отрекся от него, втоптал его веру в дружбу в грязь и еще плюнул сверху.       – Так... – Томмен протянул слово, его глаза сузились. – А если... проиграешь ты? – В его голосе прозвучала крошечная, наивная надежда.       Дерик вздохнул, чувствуя, как груз вины на душе становится неподъёмным. Он шагнул к другу и похлопал его по плечу – жест, который должен был утешить, но ощущался как прощание.       – Тогда... – Дерик сделал вид, что раздумывает, хотя ответ был готов. – Поедешь со мной в Канны к моей бабушке. На неделю. Кормить ее котов и слушать истории про молодость. – Он попытался улыбнуться, но улыбка не добралась до глаз. – Не переживай, такого никогда не произойдет.       – Какой же ты засранец... – Томмен надул щеки, отвернулся, но через секунду резко развернулся и заключил Дерика в крепкие, почти болезненные объятия, заменив привычное рукопожатие на что-то более искреннее. – Если не приедешь в конце лета, – он прошипел Дерику прямо в ухо, – я взорву этот проклятый Йорк к чертям собачьим. Со всеми его библиотеками и твоими любимыми кофейнями.       Дерик тихо усмехнулся: усмешка была горькой, но в ней была и благодарность. Он крепко приобнял друга в ответ, чувствуя, как тот дрожит от беспомощности. Следом – короткий кивок, и он уже садился за руль.       Перед тем как тронуться, он мельком взглянул на Карину: она даже в машине, как будто ища спасения от реальности, рисовала в своем альбоме. В свете, падающем через лобовое стекло, он увидел быстрые, нервные зарисовки мелькающих фонарей и силуэтов покидаемого Брисвуда.       Дерик осторожно выехал на проезжую часть, посигналил в сторону одинокой фигуры Томмена на опустевшем тротуаре. Машина рванула вперед, унося их прочь от общежития, от прошлого в неопределенное будущее. Шум города сменился монотонным гулом шоссе.       Тишина в салоне была плотной, гулкой. Дерик сосредоточенно смотрел на дорогу, руки крепко сжимали руль. Он чувствовал присутствие Карины рядом как физическое давление, напоминание о только что произошедшем разговоре и о нелепом обещании "счастливого лета".       Нарушила тишину Карина. Голос ее был тихим, чуть хрипловатым от сдерживаемых слез или просто от усталости.       – Почему тебе нравится Йорк? – Она не смотрела на него, продолжая водить карандашом по бумаге. – Не просто же так у тебя там квартира… – Вопрос звучал как попытка заполнить пустоту, найти хоть какую-то точку опоры в этом хаосе.       Дерик перестроился в правый ряд, сбавил скорость. Йорк... Мысль о нем раньше вызывала предвкушение свободы.       – Йорк… – Он начал медленно, подбирая слова. – Он очень сильно отличается от Брисвуда. Брисвуд... серый, дождливый, вечно куда-то спешащий. Йорк... – Он на мгновение представил его улицы. – Он ярче. Краски насыщеннее, архитектура... И солнце там, знаешь, – он жестом показал на воображаемое светило, – как будто печет сильнее. Пробивается сквозь тучи чаще. Люди... кажутся более... счастливые? Или просто менее озабоченные. – Он понимал, что звучит банально, но других слов не находилось. – Но не переживай, – добавил он, пытаясь быть практичным, – мы едем в дождливый период. Так что разницу ты, возможно, не сразу заметишь. Будет почти как дома. – Последняя фраза сорвалась невпопад, и он тут же пожалел.       Карина наконец оторвалась от альбома. Она повернулась к нему, и в ее глазах Дерик увидел не привычную укоризну или боль, а что-то новое – робкий интерес, смешанный с тревогой путешественника в неизвестность.       – Я нигде не была, кроме Брисвуда, – произнесла она просто. – Это... первый раз, когда я уезжаю так далеко. – В этом признании была уязвимость, которая тронула Дерика сильнее, чем он ожидал.       Доехали они через шесть долгих часов, ближе к десяти вечера. Йорк встретил их не пестрым солнцем, а теплой, влажной мглой, пропитанной запахом мокрого асфальта, цветущих каштанов и далекого моря. Квартира Дерика находилась в старом, но ухоженном доме в спальном районе.       Дерик, чувствуя свинцовую усталость во всем теле, все же донес обе коробки Карины до двери. Свои решил оставить в машине до завтра – сил не было даже думать о них.       На пороге их окинула оценивающим взглядом Вендетта. Дерик устало поздоровался: "Вендетта, это Карина". Кошка медленно, с достоинством обошла гостью, тщательно обнюхала ее ботинки, выразительно фыркнула, что явно означало "не одобряю", затем недовольно посмотрела на хозяина. После секундного раздумья Вендетта, видимо, решила, что хозяин, хоть и притащил странный предмет, все же ей дороже: она провела пушистым хвостом, как знак высшей милости, по его ноге и величественно удалилась вглубь квартиры.       Карина, несмотря на усталость, удивленно подняла брови:       – У тебя... кошка? Я и представить не могла. Ты же всегда говорил, что животные – это обуза для свободного человека. – В ее голосе прозвучал слабый отголосок старой, почти забытой иронии.       Дерик лишь пожал плечами, не в силах объяснить, как эта своенравная хищница три года назад просто вошла в его жизнь, там и осталась.       – Она сама меня выбрала. Вендетта…       Он провел Карину по квартире – просторной, даже непропорционально большой для одного человека, и выдержанной в духе минимализма: почти стерильная чистота, безупречный порядок. Из небольшой прихожей он провел ее в общий зал – нейтральное пространство без лишних деталей. Отсюда вели двери: на кухню, в спальню и в кабинет. Все вещи лежали на своих местах с почти военной точностью. Контраст с ее творческим хаосом в общежитии был разительным. Дерик, не глядя ей в глаза, кивнул в сторону дверей:       – Ты будешь в спальне. Я в кабинете.       Он открыл дверь в спальню – действительно просторную, с большим окном и балконом. Кровать была застелена безупречно.       Карина, оставив коробки в коридоре, прошла за ним в кабинет. Она осмотрела строгие стеллажи, огромный стол, на котором лежали стопки бумаги, и широкий, но явно жесткий диван у стены. Она присела на него.       – Диван, – констатировала она сухо, продавливая ладонью упругую поверхность, – ужасен. Как на нем можно спать?       Дерик промолчал, чувствуя, как нарастает неловкость.       – Душ там, – кивнул он в сторону двери. – Полотенца в шкафчике. Я... чайник поставлю.       Карина ушла в душ. Дерик стоял на кухне, слушая шум воды и глядя на закипающий чайник. Он достал две порции лапши быстрого приготовления – еда бедных студентов, символ временности и его нынешнего бессилия. Он ненавидел эту еду, ненавидел, что не может предложить ей ничего лучшего в этот вечер, ненавидел всю эту фальшивую ситуацию. Но идти в магазин или готовить что-то серьезное не было ни сил, ни желания.       Он принял душ после нее – быстро, пытаясь смыть с себя грязь дороги и тяжесть принятых решений. Показал ей, где кружки и приборы. Ощущение чужеродности ее присутствия в его упорядоченном пространстве было осязаемым. Они поужинали лапшой на кухне, сидя друг напротив друга, почти не разговаривая, стараясь не смотреть в глаза. Тишину нарушало лишь постукивание вилок о края картонных упаковок.       После ужина Дерик молча достал пачку сигарет. Карина кивнула. Они убрали все со стола и вместе вышли на небольшой балкон.       Воздух был теплым и влажным, пах дождевой свежестью, смешанной с ароматом цветущих лип где-то внизу. Небо, очистившееся после дневного ливня, было не черным, а глубоким, украшенным тусклым мерцанием далеких звезд. Город светился: окна домов, фонари, неоновые вывески, фары машин. Они рассыпались по холмам и долинам Йорка, как драгоценные камни на черном бархате. Вдалеке маячили подсвеченные шпили старинных соборов. Приглушенно слышался мелодичный перезвон трамвая. Над крышами медленно плыли клочья тумана, подсвеченные снизу городским сиянием, превращаясь в фантастические, призрачные фигуры.       Контраст с дождливой серостью Брисвуда был разительным: Йорк дышал жизнью, энергией даже ночью, даже в дождливый сезон. Это красота была иной – яркой, шумной, слегка чуждой, но невероятно притягательной.       Дерик прислонился к прохладному металлу перил, затягиваясь и наблюдая, как Карина, обхватив себя руками от легкой прохлады, впитывает этот вид. Ее лицо в свете городских огней казалось задумчивым, чуть отрешенным. Они курили молча. Дым сигарет медленно таял во влажном воздухе, смешиваясь с туманом. Напряжение между ними казалось на мгновение приглушенным этой красотой, но не исчезло – оно висело в воздухе, как невидимая стена.       Когда сигарета дотлела, Карина затушила окурок в пепельнице. Она повернулась к Дерику: в ее глазах читалась решимость, смешанная с усталостью.       – Ты не будешь спать на этом диване, – сказала она твердо, глядя ему прямо в глаза. – Он ужасен. А кровать у тебя широкая. – Она не спрашивала, она констатировала. – До конца лета, помнишь? Хотя бы спать нормально. – В ее голосе не было кокетства, только практичность и усталая просьба.       Дерик почувствовал, как сжался желудок. Он кивнул, не в силах произнести ни слова.       Они легли в его широкую кровать. Каждый – строго на своей половине, сохраняя максимально возможную дистанцию. Между ними лежала невидимая, но ощутимая пропасть. Вендетта, после недолгих раздумий о нарушенном порядке вещей, запрыгнула в ноги к Дерику, свернулась клубком и тихо засопела.       Тишина в комнате была абсолютной, звенящей. Дерик лежал на спине, смотря в потолок, слушая собственное сердцебиение и ровное, чуть прерывистое дыхание Карины рядом. Он чувствовал тепло ее тела на расстоянии вытянутой руки, тепло, которое одновременно притягивало и обжигало. Мысли путались, усталость навалилась свинцовой волной, но сон не шел. Он думал о Томмене, о разбитом кактусе, о ненавистном взгляде Тесс, о картине, о "самом счастливом лете", о пропасти в этой широкой кровати.       "Началось", – пронеслось в голове. И это начало пахло не свободой, а лапшой быстрого приготовления, влажным йоркским воздухом и невыносимой тяжестью обещания, которое он не мог сдержать и не мог нарушить.       Карина не ворочалась: она лежала неподвижно, но Дерик знал – она тоже не спит. Они засыпали медленно, мучительно, в этой гнетущей тишине, дыша в унисон с городом, гудевшим за окном, и сопением Вендетты у их ног.       Следующим утром Дерик проснулся в странной, непривычной пустоте. Сознание медленно всплывало из глубин сна, утяжеленное остатками усталости. Первое ощущение – теплое пятно солнца на подушке. Второе – отсутствие. Он протянул руку через широкое пространство кровати, ладонь скользнула по прохладной, смятой простыне, нащупала лишь тонкий плед.       "Карина?"       Мысль была сонной, не тревожной. Он перевернулся, зарываясь лицом в подушку, все еще пахнущую чужим шампунем, и попытался уцепиться за ускользающие обрывки сна.       "Наверное, встала раньше..."       Во второй раз он приоткрыл глаза, затуманенным взглядом скользнув по пустой половине кровати. Сознание все еще балансировало на зыбкой границе между сладким забытьем и реальностью.       В третий раз его пронзил холодный укол тревоги. Он резко вскочил, сердце вдруг забилось с бешеной скоростью, как будто пытаясь вырваться из груди. Глаза, еще не привыкшие к свету, лихорадочно обыскали комнату: безупречно заправленная половина кровати, пустой стул у окна, открытая дверь в коридор. Никого. Тишина стояла звенящая, нарушаемая лишь тихим мурлыканьем Вендетты, свернувшейся у изножья кровати.       Босые ступни ударились о прохладный паркет. Дерик, в одних пижамных штанах, с растрепанными волосами, побежал прямо к широко распахнутым стеклянным дверям балкона. Легкие занавески трепетали и развевались, как призрачные крылья, втягивая в комнату влажный утренний воздух.       Ледяной комок страха сдавил горло. Он бросился к проему, едва не поскользнувшись на паркете, и выскочил наружу. Влажный ветерок обнял его полуобнаженное тело. Глаза лихорадочно метались: пустые кресла, столик с пепельницей для окурков... Никого. Он перегнулся через перила, впиваясь взглядом вниз, в утреннюю пустоту двора, в тротуар под балконом. Сердце бешено колотилось, стуча в висках.       До слуха донесся приглушенный, но отчетливый звук: легкое позвякивание посуды, тихий, мелодичный напев, шипение чего-то на сковороде.       Дерик облокотился о перила, закрыв глаза, делая глубокий, дрожащий вдох. Волна облегчения смыла ледяной страх, оставив лишь слабость в коленях. Он провел рукой по лицу, смахивая несуществующий пот, и медленно, еще чуть дрожа внутри, направился обратно в квартиру, к источнику звуков.       На кухне царила уютная суматоха. Солнечные лучи играли бликами на кафеле и столешнице. Карина слегка пританцовывала у плиты, напевала безмятежную, незнакомую мелодию себе под нос, а на сковороде шипели и подрумянивались идеальные золотистые оладьи.                         Сладковатый запах теста, ванили и поджаристой корочки витал в воздухе.       Пользуясь ее увлеченностью, Дерик бесшумно, как тень, скользнул по кухне. Он подошел со спины и через ее плечо взглянул на сковородку.       – Доброе утро, – произнес он тихо: голос еще чуть хрипловатый от недавнего испуга. Его взгляд скользнул по идеально круглым, пухлым оладьям с пузырьками воздуха по краям. – Выглядит... потрясающе. А по какому поводу? – спросил он с легким удивлением и теплотой, которой не ожидал в своем голосе.       – Доброе утро, – она улыбнулась, не оборачиваясь, и ловко выложила готовые оладьи на тарелку. Одним движением вилки она подцепила самый верхний, румяный и дымящийся, и повернулась к нему. – Будешь пробовать? Или лучше сначала мне... – Она тихо фыркнула, в ее глазах мелькнула знакомая самоирония. Она знала, что он не откажется, но все же проверяла границы их нового "перемирия".       – Завещаю всю свою маленькую библиотеку младшей сестре, – парировал Дерик с преувеличенной серьезностью и без колебаний откусил с ее вилки. С набитым ртом Дерик никогда не разговаривал – это было святое правило. Но вкус был настолько идеальным – не приторным, не пресным, хрустящим снаружи и воздушным внутри, с едва уловимой ноткой ванили, – что он, широко раскрыв глаза от удивления и удовольствия, невнятно, но с неподдельным восторгом воскликнул, – Ужасно вкусно.       После завтрака они принялись за разбирать вещи: коробка за коробкой перекочевали из коридора в комнаты. Когда очередь дошла до книг Дерика, Карина, разрывая скотч, достала один из томов.       – Триумфальная арка. – Она прочла название вслух, разглядывая обложку. – И на обложке... мужчина, стоящий спиной к нам, лицом к этой арке. – Она повернула книгу к Дерику. – В чем смысл? Зачем так рисовать? Стоит и смотрит на камень... – В ее голосе звучало искреннее недоумение.       – Ты что, все книги судишь по обложке? – Дерик усмехнулся, откладывая стопку учебников по психологии.       – Я ненавижу художественную литературу, – заявила Карина, откладывая книгу в сторону. – Слишком они там все... счастливые. Или несчастные, – она поморщилась, – еще не решила, что хуже. – Она говорила с легким презрением человека действия к миру вымысла.       Дерик не мог не улыбнуться ее категоричности. Он подошел, взял книгу.       – Эта – про несчастных. Очень. – Он провел пальцем по корешку. – Про женщину, которой нужно было сходить к хорошему психологу примерно в первой главе. Тогда, возможно, – он сделал драматическую паузу, – она бы не умерла так глупо и бессмысленно. – Голос его был нарочито циничным.       Карина замерла, глядя на него с искренним возмущением.       – Зачем ты мне все рассказал?! – воскликнула она. – Теперь я точно не стану читать! Ты испортил всю интригу! Дерик рассмеялся, искренне, впервые за последние дни.       – Ты же вроде ненавидишь художественную литературу. Разве что-то испортил? – Он положил книгу обратно в коробку, его глаза блестели от смеха. – Теперь ты знаешь главный спойлер и можешь спать спокойно.       После обеда, когда коробки были хотя бы поверхностно разобраны, они отправились исследовать Йорк. Город встретил их не просто солнцем, а настоящим праздником. В центре кипел Фестиваль Анемонии, или Праздник Ветряных Цветов, как называли его местные жители. Легенда Йорка гласила, что давным-давно, когда мир был тихим и неподвижным, людям стало тоскливо. Они взмолились Духам Неба о дыхании жизни. И тогда, из самого глубокого вздоха Земли, смешанного со смехом ребенка и шепотом влюбленных, родился Ветер – шаловливый и неугомонный. Первым делом он сорвал с лугов тысячи пушинок одуванчиков, легких астр и нежных анемонов и закружил их в дивном танце над городом. Люди, увидев эту красоту, забыли о тоске, и с тех пор каждый год, в день, когда по преданию родился Ветер, они отмечают этот праздник, украшая все вокруг ветряными цветами и танцуя под его незримую музыку.       Центральная площадь Йорка преобразилась: повсюду – в вазонах, гирляндах, просто разбросанные лепестками – царили одуванчики, красные и желтые астры, и нежные анемоны всех оттенков розового и белого. Воздух был наполнен их легким, свежим ароматом, смешанным с запахом жареного миндаля и сладкой ваты. Повсюду слышался смех, музыка и шелест бумаги. Каждому входящему на площадь дарили бумажную астру на тонкой проволочке. Лепестки ее были вырезаны с филигранной точностью и чуть колыхались от малейшего дуновения, указывая, куда дует Ветер-именинник.       Карина замерла на краю площади: ее глаза широко раскрылись от восхищения.       – Это же... – она не нашла слов, просто вдохнула полной грудью, – ...так просто. И так душевно. Просто... радость. – Солнце играло в ее глазах, отражаясь в каплях росы на лепестках анемонов.       Дерик наблюдал за ней. Уголки его губ непроизвольно дрогнули в подобии улыбки.       И тут к Карине подбежала маленькая девочка, лет пяти, в веночке из одуванчиков и платьице цвета неба. Она что-то радостно защебетала и потянула Карину за руку к центру площади, где уже собирался хоровод. Карина, растерянно засмеявшись, обернулась к Дерику, ее глаза сияли детским восторгом.       – Дерик, пойдем потанцуем!       Дерик внутренне застонал, но увидев ее лицо, оживленное, сияющее искренней радостью, без тени вчерашней боли, он сдался: с тяжелым вздохом, но безропотно, он подошел.       Танец захватил их не движениями, а самой душой праздника. Под заразительный перезвон бубенцов, звонкий, как капли дождя по стеклу, и теплые переливы гитары, толпа сплелась в огромный, дышащий круг. Ладони нашли ладони – сначала неловко, как встреча незнакомцев, потом крепче, ощущая общий пульс.       Началось не шагами, а легким скольжением – влево, вправо, с едва слышным притопом, будто невидимые крылья касались земли. Круг дышал: то сжимался в тесный, теплый улей, где плечи касались плеч, а смех становился общим воздухом, то распахивался в широкое солнце, руки взлетали вверх, создавая живой, трепещущий свод. Под ним, визжа от восторга, проносились дети – словно солнечные зайчики, вырвавшиеся на волю.       Потом пришло время вращений. Мир завертелся: площадка, улыбки, гирлянды цветов слились в пестрый вихрь. Он упрямо смотрел на свои ботинки, боясь встретиться с ее взглядом в этом водовороте, чувствуя, как ее пальцы чуть дрожат в его хватке. А потом – свобода: руки – вверх, к небу, ноги отбивали ритм все быстрее, тело само рвалось в пляс, отдаваясь стихии, как лист на ветру. Стеснение растворилось в общем порыве.       И наступил финал. Музыка замерла на миг – тишина, полная ожидания. По сигналу, словно единым порывом, все резко присели на корточки, сжавшись в маленькие, темные комочки, прикрыв головы руками – спящие бутоны в ночи, затаившие дыхание. И тогда – взрыв! Громовой, радостный крик "Анемония!" вырвался из сотен голосов. Руки взмыли вверх, как лепестки, раскрываясь навстречу солнцу, тела вскинулись, распрямляясь во весь рост! Дерик, к собственному изумлению, вскочил одним из первых, его руки взметнулись широко и искренне, ловя невидимые касания ветра-именинника. В этом мгновении не было прошлого, не было будущего – только чистый, летящий восторг настоящего, общего для всех под небом Йорка.       После танца та же маленькая девочка, сияя от счастья, подбежала к Карине. В руках у нее был свежий, только что сплетенный веночек из пушистых одуванчиков и нежных белых анемонов. Девочка на цыпочках надела Карине на голову цветочный венец. Карина рассмеялась: ее лицо в обрамлении нежных цветов и солнечных лучей казалось просто прекрасным.       Они покинули шумную площадь, спускаясь по каменным ступеням к набережной реки. Карина шла под руку с Дериком: ее пальцы легкой, но уверенной петлей сжимали его локоть, словно ища опоры после кружения. Венок из одуванчиков и анемонов, сплетенный детскими руками, покачивался на ее темных волосах при каждом шаге, как живая корона. Легкий ветерок, уже вечерний и чуть прохладный, трепал непослушные пряди у ее висков и заигрывал с подолом белой юбки, заставляя ее колыхаться, как парус. Солнце, огромное и апельсиновое, клонилось к горизонту, растопившись в реке золотисто-розовой, мерцающей полосой.       Они шли молча, но тишина эта больше не висела тяжелым грузом, а стелилась между ними мягким покрывалом. Она была наполнена мирной усталостью от ярких впечатлений, дыханием реки, сладковатым ароматом увядающих на площади цветов и далеким эхом их собственного смеха, застрявшего где-то в переулках. Бумажная астра на проволочке, приколотая к ремешку сумки, все так же вертелась, ловя капризы Ветра-именинника, словно маленький флюгер, уносящий их первый день "счастливого лета" в объятия наступающих сумерек.       – Я никогда... – Карина прервала тишину, ее голос звучал чуть хрипловато от усталости, но был теплым, как вечерний свет. – Никогда не была на таких фестивалях. В Брисвуде... ну, там все как-то по-другому. Серьезнее. Или просто... не так. –  Она повернулась к нему, и в ее глазах, отражавших закат, светилось искреннее удивление от собственного открытия.       Дерик улыбнулся, и эта улыбка была непривычно мягкой, без обычной защитной иронии.       – Если бы ты не вела такой затворнический образ жизни, – начал он ее, но в голосе не было укора, – то, возможно, ты бы узнала много нового даже о собственном сером Брисвуде. В нем тоже прячутся сокровища, просто нужно знать, где искать, и... вылезти наружу. –  Он слегка сжал ее руку, лежавшую на его локте.       Дерик смотрел на нее, и улыбка не сходила с его губ. Он впервые видел ее настолько беззащитно счастливой. Напряжение, обычно сжимавшее ее плечи и губы, исчезло, сменившись детской увлеченностью и умиротворением. И ему нравилось это: нравилось смотреть, как солнечные зайчики играют в ее глазах, как ветерок шевелит ресницы, как уголки губ то и дело взлетают вверх от воспоминания о танце. И странное, щемящее чувство тепла разливалось в груди от мысли, что именно с ним, сейчас, в этом чужом городе, она позволила себе быть такой – легкой, смеющейся, счастливой.       "Может, не все так безнадежно?" – пронеслось где-то на задворках сознания.       У Карины благополучно устали ноги от непривычно долгой ходьбы и танца. Они присели на старую чугунную скамейку у самой воды. Карина сняла с головы венок, рассмотрела его – несколько одуванчиков уже потеряли пушинки, анемоны слегка поникли. Потом, неожиданно и решительно, она надела его на голову Дерика. Колючие стебли слегка зацепились за его непослушные волосы. Она откинулась назад, оценивая "произведение", и чуть улыбнулась – улыбкой усталой, но искренне веселой.       – Вот видишь? – произнесла она, и в голосе ее звенела легкая, почти озорная нотка. – Тебе идет больше. Совсем как лесному духу или королю одуванчиков. – Она ткнула пальцем в один из желтых цветков, качавшийся у него на лбу. – Очень... импозантно.       Дерик фыркнул, но не стал снимать венок. Легкий вес цветов на голове, их едва уловимый запах, смешанный с запахом ее рук, и этот ее смех... Он чувствовал себя немного глупо, но эта глупость была приятной, как купание в теплом ветре.       По дороге домой, уже в сумерках, когда фонари зажгли над площадью теплые островки света, они снова проходили мимо эпицентра праздника. И тут из тени гирлянд выскочила знакомая фигурка: та самая девочка в платье цвета неба, теперь уже с немного растрепанным венком. Она торжественно протянула им маленькую бумажную тарелочку, на которой лежали два аккуратных, посыпанных сахарной пудрой кусочка лимонного пирога.       – Вам! – радостно выпалила она, сияя. – Вы отлично станцевали! Самые красивые! И Ветер, – она таинственно понизила голос, указывая пальцем в небо, – он точно был рад вас видеть! Он шептал мне! – Ее глаза сияли абсолютной верой в сказку.       Дерик, все еще с венком на голове, не мог не улыбнуться ее искренности. Он взял тарелочку.       – Спасибо тебе большое, – сказал он мягко, по-взрослому серьезно. – Это очень мило.       Карина, глядя на девочку, вдруг заметила, что на ее платье нет бумажной астры. Та, что была раньше, вероятно, потерялась в танцевальной кутерьме. Без лишних слов, Карина отцепила от ремешка своей сумки свою вертящуюся бумажную астру на проволочке. Она аккуратно протянула ее девочке.       – Держи. Пусть Ветер всегда знает, куда тебя звать. – Она улыбнулась, и в этой улыбке была какая-то особая нежность.       Девочка замерла на секунду, ее глаза округлились от восторга. Потом она стремительно бросилась к Карине и крепко, по-детски неловко, обняла ее за ноги.       – Спасибо! – прошептала она в подол юбки и так же стремительно умчалась к маме, которая ухаживала за большими вазами с астрами, гордо поднимая свой новый "ветряной" трофей.       Дерик и Карина смотрели ей вслед, держа в руках теплую тарелочку с пирогом. Потом переглянулись. Ничего не было сказано, но в этом молчаливом взгляде промелькнуло что-то общее – тепло, легкая грусть и странное ощущение причастности к этой городской сказке. Они повернулись и пошли домой, унося с собой сладкий вкус вечера, запах лимона и легкое бумажное кружение, оставшееся теперь только в памяти.       Вечерний воздух на балконе был густым и сладким, пропитанным запахом цветущих лип с улицы и едва уловимым ароматом лимонного пирога, крошки которого остались на тарелке. Они сидели за маленьким столиком – Дерик принес второй стул с кухни, и теперь они смотрели на ночной Йорк, купающийся в море огней. Но наслаждались они по-разному.       Каждый фонарь внизу, каждый огонек в окне напротив казался ему немым укором.       "Ошибка".       Мысль билась в висках, навязчивая и тяжелая, как камень. Эта вся идиллия – совместный завтрак, фестиваль, венок, детский пирог – была колоссальной, красиво упакованной ложью. А еще его грызло странное наблюдение: после той ночи на берегу, после его откровений, Карина... не взорвалась, не плакала, не требовала. Она будто сжалась в тихий, непроницаемый комок принятия. Смирилась с его отъездом? С редкими встречами? И это "смирение" настораживало куда больше истерик. "Его" Карина, та, что швыряла кисти и называла его эгоистом, так просто не капитулировала бы. В этой тихой покорности чудилась глубина, в которую он боялся заглянуть. Дым его сигареты струился в ночь беспокойными кольцами.       Она сидела напротив, поджав ноги под себя на стуле, и смотрела на город с тихим, почти медитативным спокойствием. Ее пальцы бессознательно водили по прохладному стеклу стола, будто рисуя невидимые узоры. Венок из одуванчиков лежал рядом, несколько потрепанный, но все еще хранящий следы праздника.       – Ты слишком громко думаешь, – ее голос прозвучал неожиданно мягко, разрезая тишину и его тягостные размышления. Она не отрывала взгляда от огней, но легкая улыбка тронула уголки ее губ. – Ты хмуришься, как холст, когда его слишком туго натягивают на подрамник перед началом работы. Можешь спросить. – Она повернулась к нему лицо, и в ее глазах, отражавших городские огни, читалось спокойное ожидание.       Дерик выдохнул струю дыма в теплую ночь, пытаясь отогнать комок тревоги в горле. Его взгляд встретился с ее спокойным, почти непроницаемым взором. И тут Вендетта, словно почувствовав момент, легко прыгнула ему на колени. Устроилась, громко заурчав, и устремила на Карину свой ярко-зеленый, исполненный немого торжества взгляд.       – Почему нельзя открыть картину? – выпалил Дерик вместо тысячи других, более опасных вопросов. Его пальцы нервно постукивали по пачке сигарет на столе. – Я... соблазняюсь уже вторые сутки. – Он попытался отшутиться, но в голосе звучало искреннее напряжение. Карина тихо рассмеялась.       – Откроешь в сентябре, – сказала она, и в ее голосе была непоколебимая уверенность. – Когда пойдешь в Морсельт. Понял? – Она посмотрела ему прямо в глаза, и ее улыбка стала чуть шире, загадочнее. – Это... условие. И в этой улыбке, в этом спокойном, но непререкаемом тоне,       Дерик почувствовал ее: необъяснимую опасность. Как тихое шипение змеи в траве перед броском. Она что-то замышляла. Что-то, привязанное к его отъезду, к Морсельту, к этой проклятой картине в картоне. Странное предчувствие сжало ему грудь.       Засыпали они снова в одной кровати, но дистанция сократилась сама собой. Они лежали лицом друг к другу, разделенные лишь узкой полоской прохладной простыни и густой тенью ночи. Дыхание Карины было ровным, теплым, касалось его кожи.       Чтобы развеять тяжесть балконного разговора, Дерик нарушил тишину:       – Завтра... – начал он тихо, – пойдем в английский парк. Тот, что рядом с Морсельтом. – Он почувствовал, как Карина насторожилась в темноте. – Много зелени, старые деревья, пруды... Там... хорошо рисовать. Свет особенный по утрам. – Он предложил это почти невзначай, но с надеждой.       Эффект был мгновенным. В темноте ее карие глаза вдруг зажглись, как два крошечных уголька, тронутых дуновением ветра – не от слез, а от чистого, детского восторга.       – Правда? – ее шепот был полон счастья. – Ой, Дерик! Я... я теперь точно не усну!       Она защебетала, как та самая девочка с фестиваля, ее пальцы в темноте нашли его руку и сжали в благодарном порыве. Она говорила о планах, о красках, о ракурсах, ее слова лились потоком, теплым и живым.       Но волнение и усталость дня взяли свое. Ее речь замедлилась, слова стали путаться, слипаться. Шепот растворился в тихом, ровном дыхании. Она уснула, внезапно и глубоко, ее рука все еще лежала поверх его.       Дерик не спал. Он лежал и смотрел. Лунный свет, пробиваясь сквозь щель в шторах, серебрил контур ее щеки, рельеф сомкнутых губ, длинные ресницы, отбрасывающие легкие тени. Он любовался: мирное подрагивание ресниц во сне, едва заметное движение губ, ритм дыхания. В этой тишине, в этой близости, страх и предчувствие опасности отступили, сменившись странным, щемящим умиротворением.       Она здесь, рядом. И она спокойна.       Его рука, лежавшая поверх одеяла, непроизвольно потянулась, чтобы поправить прядь волос, упавшую ей на лоб, но остановилась в сантиметре, боясь нарушить этот хрупкий мир. Он просто лежал и любовался, чувствуя, как тяжелый камень тревоги в груди понемногу обрастает мхом тишины и этого неловкого, необъяснимого счастья быть рядом.       Он разрешил себе наслаждаться этим летом.       Даже если оно обманчиво.       Даже если все это временно.