Пока не кончится дождь

      Они проснулись в золотистых лучах утреннего солнца, игриво пробивавшихся сквозь щель в шторах и расписывавших теплые дорожки на одеяле. Дерик первым открыл глаза, ощутив под ладонью тепло чужого тела. Карина потянулась, уткнувшись носом в подушку, и пробормотала что-то невнятное, а ее спутанные волосы поймали солнечный блик. Тишина была мирной, наполненной только их дыханием и далеким, приглушенным гулом города за окном.       Дерик лениво повернул голову и посмотрел на часы: ровно 8 утра. Он недовольно промычал – все-таки он любил спать подольше, утопая в теплой мягкости простыней, но Карина встала на удивление быстро: яркое желание порисовать в парке в ней было сильнее сонного настроения Дерика.       Она вскочила с кровати: босые ноги ступили на теплый паркет, и резким, веселым движением стянула с Дерика одеяло, рассыпаясь в звонком смехе.       – Вставай, соня!       Дерик вздрогнул от внезапной прохлады, перевернулся на грудь и уткнулся лицом в подушку, пытаясь удержать остатки тепла. Карина широко распахнула шторы, и комната мгновенно залилась потоком слепящего утреннего света, заставив пылинки закружиться в золотом танце. Она быстро, как птичка, убежала в душ, но перед этим вернулась, наклонилась и прошептала Дерику на ушко теплое, но неумолимое: "Если ты не встанешь, и мы не пойдем в парк, я буду самой несчастной девушкой на свете".       Дерик с неохотным стоном встал, потянулся, чувствуя, как кости приятно похрустывают, и вышел на балкон курить. Солнце уже припекало. Он смотрел, как медленно просыпается город: крыши домов сверкали, а внизу по тротуару, озаренному утренним светом, уже спешили первые люди, отбрасывая длинные тени. Теплый, еще не жаркий ветерок обволакивал его, смешиваясь с запахом табака.       Как только он услышал звонкий звук открывающейся двери душа и легкие шаги по коридору, он потушил сигарету о пепельницу и сам пошел под струи воды. Душ он принимал быстро, как всегда: резкий холод обрушился на него, вышибая остатки сна.       Выйдя из душа, вытирая волосы пушистым полотенцем, он увидел, как Карина, стоя на теплом кухонном полу, старательно и с преувеличенной сосредоточенностью нарезает помидоры. Эта картина – ее нахмуренный лоб, высунутый кончик языка от усердия и явная неуклюжесть движений его по-настоящему позабавила.       – Эй, художник, – улыбнулся он, подходя ближе. – Давай так: ты идешь греться на балкон, посмотришь на солнышко, покуришь, пока я тут справлюсь с завтраком. Уверен, эти помидоры уже устрашились твоими навыками. Карина сначала надула губы, изображая обиду, но потом рассмеялась, ее глаза блеснули в солнечном свете:       – Ладно, ладно, признаю свое кулинарное поражение, – сдалась она, – Но только потому, что у тебя действительно получается лучше.       Карина грациозно выскользнула с кухни, оставив Дерика царствовать у плиты. Скоро ароматы подрумяненного хлеба, хрустящего бекона и сливочной яичницы наполнили квартиру. Дерик, ловко орудуя лопаткой, разложил все по тарелкам, добавил дольки свежего авокадо и веточки зелени – его завтраки всегда были маленькими произведениями искусства.       – Все готово, – позвал он.       Карина, уже покурившая на балконе и вдохнувшая утро, вернулась, сияя. Они сели за стол: тишина была комфортной, прерываемая лишь звоном вилок и ее тихим восхищением. Дерик наблюдал, как солнечный свет играет в ее медных прядях, и это странное чувство покоя снова сжало ему сердце.       "Слишком хорошо, чтобы быть правдой", – промелькнуло где-то на задворках сознания, но он отогнал мысль, сосредоточившись на кофе.       После завтрака Карина превратилась в вихрь. Она помчалась в комнату, откуда вскоре раздались звуки открывающихся ящиков и легкого ворчания: "Где же тот ультрамарин?". Дерик спокойно вымыл посуду, наслаждаясь остатками утренней тишины. Потом взял с полки потрепанный томик Камю – старого спутника для неспешных парковых часов – и уже потянулся за зонтиком, стоявшим в углу прихожей.       Привычка: йоркское солнце было коварным.       – Дерик, – Карина появилась в дверном проеме, застыв с этюдником в одной руке и коробкой красок в другой. Ее взгляд скользнул к зонту в его руке, потом к ослепительно сияющему за окном утру. На ее лице расцвела смесь нежности и легкого подтрунивания. – Ты же видишь солнце? – Она кивнула в сторону окна, где даже пылинки плясали в золотых лучах. – Оно там. Большое, желтое и очень настойчивое. Не будет сегодня дождя. Ты можешь оставить этот... зонтичный костыль.       Дерик замер, слегка смущенный своей осторожностью. Он посмотрел на зонт, потом на Карину, чьи глаза светились теплее утреннего солнца и полным отсутствием туч. Уголки его губ дрогнули в полуулыбке.       – Ты уверена? – пробормотал он, уже чувствуя себя немного глупо. – Йорк...       – Абсолютно! – перебила она, шагнув вперед и вынимая зонт из его расслабленных пальцев легкой, уверенной рукой. Она поставила его обратно в угол с преувеличенной серьезностью. – Сегодня только солнце, краски и никакой гидроизоляции. Обещаю. Если что – спрячемся под твоим драгоценным Камю. – Она подмигнула ему, взвалила этюдник на плечо и открыла входную дверь. – Пошли! Пока все тени такие вкусные.       Дерик вздохнул, но вздох этот был легким, почти счастливым. Он сунул книгу под мышку, бросил последний взгляд на оставленный зонт в углу и шагнул за ней навстречу ослепительному, безоблачному утру.       Дорога до английского парка заняла добрые полчаса неторопливой прогулки под уже припекающим солнцем. Сам парк раскинулся за старинными, покрытыми патиной воротами Морсельта, как зеленое преддверие храма науки. Воздух здесь был другим – прохладным, влажным, пропитанным запахом прелой листвы, хвои и сладковатым ароматом цветущих где-то в глубине кустарников.       Они шли не в тишине. Карина, шагая чуть впереди и то и дело оборачиваясь к Дерику, засыпала его радостным нетерпением:       – Вот бы все это показать Мирцелле…– Как бы невзначай сказала она, – Кстати, сколько ей? И… Надеюсь, она не в тебя пошла характером. Твою женскую копию я бы не смогла пережить.       Дерик, обычно скупой на личные подробности, на этот раз неожиданно для самого себя поддался этому напору. Он смотрел не на Карину, а куда-то вдаль, вдоль аллеи.       – Двенадцать... – начал он, и в его обычно сдержанном голосе прозвучала непривычная мягкость. – Скоро в шестой класс пойдет. Совсем на меня не похожа. – Он сделал легкий жест рукой. – Она очень живая, энергичная.       – Так…– не унималась Карина, – А выглядит как?       Дерик мягко улыбнулся и перевел на нее взгляд.       – Волосы золотистые, до пояса. Глаза голубые, ростом…– Он с небольшой усмешкой посмотрел на Карину, которая готова была оскорбиться, – не переживай, вряд ли она тебя догонит.       Карина слушала, завороженно глядя на Дерика. Она невольно представляла эту маленькую, солнечную девочку с золотыми волосами и голубыми глазами – такую непохожую на своего сумрачного брата.       Путь до парка пролегал через извилистые аллеи, затененные старыми, могучими деревьями. Воздух под их сенью был прохладнее, насыщен запахом влажной земли, и звуки города сюда почти не долетали. Карина шла чуть впереди, ее этюдник покачивался за спиной. Она то и дело замедляла шаг, задирала голову и прищуривалась, всматриваясь в густые кроны деревьев над головой. Солнечные лучи пробивались лишь редкими, робкими лучами, рисуя на земле причудливые световые пятна, но не давая настоящего тепла.       – Смотри, какие монстры! – воскликнула она как-то, указывая на переплетение темных ветвей, почти полностью перекрывавших небо. – Прямо как в сказке про дремучий лес. Надеюсь, у пруда будет посветлее, а то рисовать придется при свечах! – Ее голос звучал весело, но в нем слышалась легкая озабоченность художника, зависимого от света.       Они вышли к искусственному пруду, зеркальная гладь которого отражала клочок неба и плакучие ивы. И тут Карина вдруг тихо схватила Дерика за рукав, прерывая поток своих мыслей о свете.       – Смотри-смотри! – прошептала она уже с другой интонацией, полной детского восторга, указывая на воду. – Там уточки!       Пара уток с изумрудными, переливающимися на солнце головами мирно скользила по воде, оставляя за собой расходящиеся следы. Это стало мгновенным сигналом: Карина ловко сбросила с плеч этюдник, нашла плоский, удобный камень у самой воды и открыла его с благоговейной сосредоточенностью. Краски, кисти, палитра – ее мир сузился до белого листа бумаги и бесконечно меняющейся водной глади, где теперь главными героями были две утки-кряквы.       Дерик отступил на шаг, наблюдая, как лицо Карины преображается, становясь одновременно отрешенным и одухотворенным. Он опустился на скамейку под небольшим козырьком, машинально перекладывая потрепанный томик Камю из одной руки в другую – он так и нес его с собой с самого дома. Раскрыл наугад, уткнулся взглядом в страницу. Но слова расплывались, строчки прыгали, сливаясь в бессвязные серые пятна. Непроизвольно, раз за разом, его взгляд отрывался от текста и скользил к ней: к складке между бровей, к уверенным, точным движениям кисти, оставляющей мазки на бумаге, к непослушной прядке каштановых волос, выбившейся из-за уха. Воздух был спокоен, лишь легкая духота предвещала перемены. На горизонте медленно нарастала серая стена туч.       Сначала – редкие, но тяжелые капли. Одна шлепнула на страницу книги Дерика, расплываясь синим пятном по тексту, другая оставила темный круг на пыли тропинки рядом с его ботинком. Потом – без предупреждения, без ветра – хлынул ливень: не стеной, а сплошной, тяжелой завесой воды. Зашумело по листве, зашипело на поверхности пруда, превратив зеркало в маленькие осколки.       Дерик, сидевший под козырьком, лишь глубже вжался в скамью при первых каплях. Но когда ливень усилился, а Карина, застигнутая врасплох, инстинктивно пригнулась над этюдником, пытаясь прикрыть его телом, он вскочил. Первым делом, почти не думая, он набросил свой пиджак на открытый этюдник, прикрывая бумагу, краски и уже начатый рисунок от потока воды.       – Пойдем быстрее под козырек! – закричал он, его голос едва пробивался сквозь нарастающий шум дождя.       Но Карина не пошла. Она запрокинула лицо к небу, к потокам холодной воды, и рассмеялась: звонко и беззаботно. Она крутанулась на месте, раскинув руки, ловя ртом крупные капли. Ее блузка моментально потемнела, юбка прилипла к ногам, волосы растрепались. Дерик, промокший до нитки за секунды, стоял под жалким козырьком скамейки и смотрел на нее.       "Вот же ненормальная," – пронеслось у него в голове с невольной нежностью.       Что-то щелкнуло. И он шагнул навстречу ливню.       Холодная вода обрушилась на него, проникла под рубашку, залила лицо. Он подошел к Карине, которая, увидев его, засмеялась еще громче. Она схватила его за руки и закружила. Неловко, под ритм невидимого оркестра дождя, напоминая вчерашний танец на площади – шаги в сторону, вращения, поднятые руки. Дерик поначалу сопротивлялся, пытаясь сохранить остатки достоинства, но вид ее сияющего, мокрого лица, ее смех, смешивающийся с шумом дождя, сломил его. Улыбка растянулась на его губах, а потом он и сам закружился, подхваченный ее безумием и стихией.       Когда танец иссяк сам собой, они стояли посреди потопа, тяжело дыша. Карина подняла на него взгляд: ее глаза, огромные и карие, сияли, как мокрые камни. В них не было ни укора, ни сомнения – только чистая, неведомая радость.       Дерик перехватил этот взгляд и почувствовал, как земля уходит из-под ног. Не раздумывая, не взвешивая последствий, поддавшись порыву, он наклонился. Он взял ее мокрое лицо в свои холодные ладони и прижал губы к ее губам. Поцелуй был нежным, вопреки всему – нежным, как первое прикосновение, как обещание чего-то хрупкого и важного. Он вложил в него всю ту нежность, на которую оказалось способно его обычно сдержанное сердце.       Карина замерла на мгновение, глаза широко распахнулись от неожиданности. Но она не отстранилась. Ее холодная, мокрая ладонь медленно поднялась и легла ему на щеку, ответив на прикосновение. Это было не страстью, а принятием, глубоким и тихим.       Они стояли так, среди ливня, слившись в поцелуе, пока вода хлестала по их спинам. Потом, словно по сигналу, разом рассмеялись – смущенно, счастливо, сбивая с лица потоки воды. И только тогда, держась за руки, промокшие до нитки, но сияющие, как вымытый солнцем асфальт, они кинулись под жалкое укрытие козырька. Им было плевать, что они уже насквозь мокрые. Под козырьком, теснясь на узкой скамье, они просто смотрели на дождь, на парк, на промокший этюдник под пиджаком, и их пальцы были сплетены – холодные, но неразлучные.       Вернувшись домой, они застали тетю Лину. Та стояла у окна в гостиной, поливая герань из старой лейки. Увидев Дерика, ее глаза округлились от искреннего удивления – она явно не ожидала его в Йорке, а уж тем более с кем-то.       Взгляд ее скользнул к Карине, мокрой, с растрепанными от дождя и танца волосами, но полной безудержной жизненной силы, и обратно к Дерику. Впервые за долгие годы она увидела на его лице не привычную тень печали или вечную настороженную тревогу, а настоящее, чистое счастье.       Тетя Лина прижала к себе Вендетту и широко улыбнулась:       – Здравствуйте, – она кивнула Карине, – видать, погода в Йорке только радует, да? – Голос ее звучал приветливо, с легкой, доброй иронией.       – Карина, это тетя Лина, – Дерик разулся и неосторожно погладил мокрыми руками кошку на ее руках. Вендетта была не просто обижена – она была оскорблена до глубины кошачьей души: ее шерсть встала дыбом, а хвост дернулся, как плеть. – Пообедаешь с нами? – он посмотрел на тетю с надеждой и чуть виновато, понимая, что гость нежданный.       – Здравствуйте! – Карина улыбнулась тете Лине искренне, хотя и смущенно от своего вида, – приятно познакомиться, – она быстро посмотрела на Дерика, а затем обратно на тетю Лину, – Я так понимаю, Дерик пошел в вас глазами? – В ее голосе прозвучало искреннее любопытство и попытка разрядить обстановку.       – Я думал, что ты хотела в душ гораздо сильнее обсуждения моих глаз...– Дерик легко усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то мягкое, когда он смотрел на Карину, – иди первая.       Карина неловко улыбнулась и, покраснев, взяв сухую одежду из комнаты, пошла в душ. Дверь закрылась с тихим щелчком, и сразу же зазвучал шум воды. Тетя Лина и Дерик остались наедине. Воздух наполнился напряженным молчанием, прерываемым только каплями с их одежды, падающими на пол.       – Не говори ей. – он сказал это почти шепотом, голос вдруг стал глухим и серьезным, – Если она узнает...       – Узнает и отец, – она осторожно потрепала его по мокрым волосам, и в ее глазах читалось понимание и тень старой боли. – Спасибо за приглашение, но откажусь, не голодна.       Дерик еще раз виновато посмотрел на кошку – Вендетта презрительно отвернулась, потом снова на тетю Лину. Он быстро сходил за сухим полотенцем, переоделся в сухие шорты и футболку, повесил вещи на сушилку и вышел обратно. Принялся яростно вытирать волосы, как будто пытался стереть с лица следы былой печали:       – Готов к расспросам. – Он попытался шутить, но голос дрогнул.       – И как давно? – Она присела на кресло устало, но внимательно глядя на племянника. Вендетта, почувствовав смену атмосферы, поспешно убежала в безопасную глубину квартиры.       Дерик замер. Посмотрел на нее, остановился с полотенцем на голове. Тетя Лина сейчас явно спрашивала не про Карину.       – Что ж, Карина выглядит куда более искренней. И светится, когда смотрит на тебя. Любит. – В голосе тети Лины звучало одобрение и искренняя радость за него, смешанная с легким удивлением.       Дерик поджал губы в тонкую полоску – не хотел говорить, что все это временно. Не хотел разрушать этот миг тепла, который она в нем увидела.       – Да, – Дерик проговорил глухо, глядя куда-то мимо нее. Он ничего ей больше не хотел говорить. Слова застряли комом в горле.       "Знакомое чувство ожидания конца".       Тетя Лина вздохнула, поняв, что дальше не продвинуться. Она встала, потянулась и нежно коснулась его щеки:       – Береги это. Береги ее. И... береги себя, Дерик. Он лишь кивнул, не в силах ответить. Когда он поднял голову, в прихожей уже никого не было – тетя Лина ушла так же тихо, как и появилась, оставив лишь легкий запах духов и ощущение невысказанного.       Когда Карина вышла из душа, запарившаяся, с влажными блестящими волосами и в мягком домашнем, тети Лины уже не было. Она оглядела пустую прихожую, потом взгляд упал на Дерика, который стоял у окна, глядя на улицу, но явно не видя ее.       – Был кто-то еще? – она сказала это невзначай, будто это бытовой вопрос, но Дерик почувствовал легкое напряжение в ее голосе, едва уловимую нотку неуверенности. – Ты никогда не рассказывал...       – Ты никогда не спрашивала, – Дерик сказал это слишком резко, словно уколовшись, и тут же пожалел. Выдохнул, отвернувшись от окна, но не встречая ее взгляда. – Прости. Это... Если хочешь, можем обсудить это после обеда. Я просто очень голоден. – Он попытался улыбнуться, но получилось натянуто.       Карина ничего не ответила. Она лишь слегка наклонила голову, изучая его лицо. По ее лицу Дерик ничего не мог сказать: она встревожена, расстроена, спокойна, может, ей вообще все равно – лицо ее было гладким, как маска, скрывающая все бури внутри. И от этого Дерику стало еще не по себе. Он боялся этой непроницаемости больше, чем слез или криков.       Они вместе приготовили обед: наспех сварили пасту, добавили сливки с сыром и ветчиной и принялись обедать. Обедали в тяжелой, гулкой тишине. Звук вилок о тарелки казался оглушительным. Каждый кусок пасты Дерику было трудно проглотить – ком тревоги все еще стоял в горле, а взгляд Карины, устремленный куда-то в пространство между ними, обжигал немым вопросом.       Когда были вымыты тарелки, и последняя из них, еще теплая и скрипящая от чистоты, заняла свое место в сушке, Карина вытерла руки о полотенце. Она медленно повернулась к Дерику, опираясь бедром о край раковины. В ее глазах мелькнуло что-то неуловимое – смесь любопытства и осторожной нежности. С едва заметной, чуть дрожащей в уголках улыбкой она легко толкнула его в бок костяшками пальцев, как бы проверяя его присутствие здесь и сейчас:       – Не говори, если не хочешь. – Голос ее звучал тише обычного, с легкой хрипотцой. – Просто... – она сделала крошечную паузу, ловя его взгляд, – мог сказать, что какая-то дама готовила явно хуже меня, – улыбка ее расплылась чуть шире, но до глаз так и не дошла, оставаясь робкой попыткой самоиронии и одновременно – щитом.       Дерик улыбнулся ее словам, и эта улыбка наконец-то достигла его глаз, согнав с них остатки былой настороженности. Он легко, почти невесомо приобнял ее за плечи, почувствовав под ладонью тепло ее кожи сквозь тонкую ткань футболки.       – Прости, что не сказал, что она вообще была. Моя вина, признаю, – произнес он тихо, но четко, глядя ей прямо в глаза. В его голосе не было оправданий, только искреннее сожаление и облегчение от того, что это сказано.       Карина буквально замерла на секунду. Она не ожидала от него такой прямоты, такого простого и чистого признания. Это было первое извинение от Дерика, которое она когда-либо слышала. Что-то теплое и щемящее сжалось у нее внутри – смесь удивления, растроганности и смутной надежды. Чтобы скрыть внезапную влажность в глазах и снять накопившееся напряжение, она быстро, почти по-мальчишески щелкнула его по носу подушечкой пальца.       – Ладно, капитан Честность, – фыркнула она, пытаясь вернуть легкий тон, но в голосе все еще дрожали нотки чего-то нового, незнакомого – может, доверия? – Предлагаю стратегический отход на балкон. А то я сейчас от этих эмоций начну дымить как паровоз и без сигареты.       Вечерний воздух был влажным. Дерик стоял, опершись локтями на холодные, мокрые от недавнего ливня перила балкона, спиной к двери. Карина сидела в большом плетеном кресле, поджав ноги. Она достала пачку, вытряхнула сигарету, закурила. Дерик, не глядя, последовал ее примеру, щелкнув зажигалкой. Тишину нарушал только тихий шум города и редкие капли, падающие с крыши.       Карина выдохнула струйку дыма в прохладную темноту.       – Расскажи, – попросила она тихо, ее голос звучал мягко, но настойчиво сквозь легкий дым. – Про пластырь. Уже 2 месяца прошло, ты обещал.       Он не повернулся, продолжая смотреть вниз, на блестящий от влаги асфальт двора. Голос его донесся глухо, отстраненно, будто из другого помещения.       – Отец поздравлял с днем рождения. – Дерик усмехнулся коротко и сухо: та ситуация его все еще больше забавляла, нежели расстраивала. – Так ласково поздравил, что меня переполнила радость, – Он выдохнул дым, небрежно стряхнув пепел через перила. Вендетта, привлеченная его голосом, бесшумно прыгнула на подоконник внутри комнаты, наблюдая за ними большими глазами. – Ну знаешь, так бывает, что хрупкие вещи падают. Пока убирал – порезался. – Он махнул рукой с сигаретой, пытаясь отмахнуться от воспоминания, но жест получился резким, нервным. Пепел рассыпался. – Глупо получилось, как и все, что связано с отцом.       Карина откинулась глубже в кресло. Она посмотрела на его напряженную спину.       – У вас с отцом очень... милые отношения, – в голосе сквозила ирония, острая как стекло, – очень похоже на мою маму. Только если у тебя сами вещи падают на пол, то там вещи сами летели в меня, – она улыбнулась ему через дым, улыбка была кривой, без капли радости, лишь с горечью в уголках губ. – История на самом деле довольно короткая, – продолжила она, выдыхая новую струйку дыма в сторону от него. – В общем, тогда был выпускной. Школьный выпускной. И мы с Тесс ужасно хотели пойти с ребятами гулять, ну знаешь, бенгальские огни, лесенка, все такое. – Она затянулась, смотря куда-то в темноту за балконом. Пауза затянулась, прерываемая только тихим шуршанием ткани кресла под ней. – Когда я вернулась, дома было темно. Совершенно. Я подумала, ну, слава богу, мама куда-то ушла, проспала мое возвращение. Включила свет в прихожей... – она сделала еще одну глубокую, почти болезненную затяжку, – и в метре от меня, буквально перед носом, пролетает бутылка дорогущего Хеннеси. – Карина резко, без тени веселья, посмеялась, коротко и отрывисто. – Ба-бах! С ужасным звоном об стену. Стекло – везде. Но знаешь, что смешнее всего? – она повернула голову к Дерику, ее глаза блестели в полосе света из комнаты, но не от смеха, а от натянутых нервов, – Я отделалась только маленьким шрамом на щеке. В тебя вот бутылки не прилетали, а ты все равно такой небрежный! – она бросила это с вызовом, с гордостью, которая звучала как крик в пустоту, от которой веяло ледяным одиночеством.       Дерик слушал, не двигаясь. И когда он наконец медленно повернулся к ней, опираясь спиной о перила, в его глазах – обычно скрытых за слоем иронии или отстраненности – читалось открытое, почти физически ощутимое сочувствие и гнев. Эту сцену он представлял слишком легко, слишком ярко. Струйка дыма вырвалась из его губ, поплыла прямо к лицу Карины, заставив ее слегка сощуриться и отклониться назад.       – Нашла, чем гордиться, – его брови резко съехались к переносице, образуя глубокую складку, а голос стал жестче, чем намеренно потухший окурок, который он с силой вдавил в переполненную пепельницу, стоявшую на перилах. – Рад, конечно, что осколки мимо пролетели.       Карина притихла, как будто его слова сдули с нее всю браваду. Она плотнее прижала колени к груди, обхватив их руками, будто внезапно замерзла или пыталась стать меньше. Голос ее стал тише, осторожнее, словно она боялась разбить хрупкое молчание.       – Можно спросить?.. – она начала, едва слышно, и пауза повисла тяжелее влажного вечернего воздуха. – Твой шрам... он ведь...       – Карина. – Дерик резко, почти отрывисто перебил ее, его взгляд снова уперся куда-то в темноту за балконом, избегая ее глаз. Пальцы, лежащие на перилах, нервно постукивали по холодному металлу. – Давай не будем про мои шрамы. Не сейчас.       Она сжалась в кресле еще сильнее, подбородок уткнув в колени, превратившись почти в шар. Тишина зазвенела между ними. Только слышалось ее неглубокое дыхание.       – Ты же... – она едва осмелилась продолжить шепотом, голос дрожал, – ...ты же больше не...       Дерик резко вдохнул, как будто собираясь что-то выкрикнуть, грудная клетка напряглась под тонкой тканью рубашки. Но вместо слов лишь опустил голову, резким движением сгреб пепел с перил ладонью. Плечи его были напряжены, как тетива.       – Нет, – выдохнул он глухо, слово прозвучало как приговор, как щелчок захлопнувшейся двери. Он оттолкнулся от перил, резко развернулся к двери в комнату, свет из которой теперь казался слишком ярким и нежеланным. – Хватит. Хватит на сегодня откровений.       Карина медленно встала с кресла. Ее движения были чуть скованными, будто она преодолевала невидимую преграду. Она подошла к Дерику, еще стоявшему у перил: его фигура была резким силуэтом на фоне мерцающего огнями вечернего Йорка. Она осторожно, но твердо заглянула ему в глаза, ловя его беглый, отстраненный взгляд, и удержала его, не позволяя отвернуться. Потом ее рука скользнула вниз и нашла его руку, сжатую в кулак. Ее пальцы обвили его костяшки, разжимая кулак с неожиданной нежностью, ладонь к ладони. Только тогда она отвела взгляд от его лица и тоже посмотрела на вечерний Йорк, на растекающиеся по холмам огни, на темную ленту реки.       – Пообещай мне, – ее голос был тихим, но абсолютно четким в вечерней тишине, каждый звук отчеканивался на холодном воздухе, – что не оставишь меня… Вот так.       Дерик почти физически ощутил, как два кусочка пазла – его молчание о шраме, ее рассказ о летящей бутылке – с резким, почти болезненным щелчком встали в один огромный, неудобный, оголенный нерв правды. Сопоставить их было мучительно просто: ни ему, ни ей не нужно было объяснений. Истории говорила сама за себя.       Он выдохнул, долго и сдавленно: в нем смешались усталость, тяжесть прошлого и что-то новое – острая, колющая ответственность. Он наконец перевел взгляд с огней города на их сплетенные руки, потом – на ее профиль, напряженный в ожидании, освещенный мерцающим светом из комнаты. Йорк растворился в периферии зрения.       – Обещаю, – произнес он низко, хрипло. Одно-единственное слово, но в нем было больше, чем просто согласие. В нем был обет: хрупкий, как стекло той бутылки, но данный здесь и сейчас, на этом балконе с немым свидетелем- городом. Его пальцы сжали ее руку, не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала – он здесь. Пока что.       Со стола на него смотрел календарь: крупная, нахальная цифра 30. Ровно 30 дней какой-то слишком правдоподобной сказки, ровно 30 дней красивой, приятной лжи, затянувшейся, как сладкий сон, от которого страшно просыпаться.       Дерик четко понял, что с Кариной хорошо: это было тепло, как летний дождь, и просто. И если сама эта мысль его просто настораживала, как незнакомый звук в тишине, то пугало донельзя жгучее желание все это не прекращать. Он цеплялся за оправдание: Дерик придерживался мысли, что это все – их утренние нежности, смешанный запах кофе и ее шампуня, завтраки на двоих, прогулки по Йорку – держится на одной ее просьбе. Всего лишь. А Дерик был слаб, чтобы отказать. Слаб перед этой иллюзией нормальности.       За 30 дней спокойной – странно спокойной, как затишье перед... – жизни, Дерик не звонил Томмену. Он не звонил Мирцелле, не звонил бабушке, и так же упрямо, с каким-то детским вызовом не отвечал на их же звонки. Он не хотел никому рассказывать о его собственной маленькой идиллии с ней, не хотел делиться даже маленьким кусочком его счастья. Быть может, потом расскажет, но точно не здесь и не сейчас.       Карина за 30 дней их спокойной – слишком идеальной, чтобы быть настоящей – жизни нарисовала 2 картины: абсолютно одинаковые по сущности, но абсолютно разные по внутреннему свету, по самому воздуху, застывшему на холсте. На картинах была изображена Йоркская площадь: Карина ее искренне полюбила за месяц пребывания здесь, как символ этой временной передышки.       На одной картине буйствовал фестиваль Ветряных цветов, с большим хороводом по центру и пестрыми цветами, кружащимися в вихре красок и смеха. Казалось, слышен звон колокольчиков и детский визг. На другой картине была изображена совсем иная площадь. Пустая. Темная, пропитанная влажной тревогой, поглощающая свет – пустующая Йоркская площадь. Тени лежали тяжелыми пятнами, а единственный фонарь бросал жалкий, тонущий в темноте луч.       Карина стояла на балконе, подправляя последние тени на "пустой" площади. Дерик вышел на балкон, неся с собой запах свежего кофе, и чуть улыбнулся ей, останавливаясь в полушаге.       – Что планируешь делать с ними? – спросил он, кивнув на мольберты.       – Привезу в Брисвуд. Осенью будет выставка работ, вроде бы в октябре. Быть может, Йорк им тоже понравится... – она ответила, не отрываясь от холста, голос ее был ровным, но где-то в глубине звучала неуверенность.       – В начале или в конце октября? – уточнил он, делая глоток кофе, наблюдая за ее профилем.       – Хочешь приехать? – она резко оторвалась от мольберта, удивление широко распахнуло ее глаза, – не думала, что тебя интересуют картины.       – Да, я планировал смотреть абсолютно все картины, чтобы потом часами дотошно поведать тебе прелести искусства, с цитатами критиков и историей каждого мазка, – Дерик картинно закатил глаза, изображая смертельную скуку, – Я завтра поеду в Морсельт, нужно будет сдать некоторые документы и поговорить с деканом о преподавании. Если все-таки дадут группы, то я не уверен, что смогу сорваться на открытие...       – Что ты только что сказал? – она буквально замерла, кисть застыла в воздухе. Она открыла от удивления рот и похлопала глазами, будто пытаясь стряхнуть наваждение, – преподавание? Ты и преподавание? Тот самый Дерик, который считает, что объяснять очевидное – преступление против человечества?       – Карина… – Дерик аж подавился воображаемым дымом от ее удивления, столь комично и неподдельно она выглядела, – Я как раз и еду это проверить, узнать. Просто. – Он сделал вид, что откашливается, вдохнул и выдохнул, пытаясь вернуть деловой тон. – У одного очень уважаемого профессора временные проблемы со здоровьем, и он не сможет преподавать в полном объеме. Поэтому его иногда подменяют отличники: его же магистранты и аспиранты. У первокурсников преподавать нечего, я это и с закрытым ртом могу объяснить и... – он посмотрел на нее пристально, – с какого момента ты перестала слушать?       – Мм... – она протянула, наконец опустив кисть и с невинным видом закуривая, – Профессор Эдерли, спасибо, что не занудствуете хотя бы дома, – она игриво пихнула его локтем в бок и криво улыбнулась, – платить хоть будут? Или это "ради святой науки"?       – Я поеду это узнавать. Завтра. – он сделал обиженное лицо, но в уголках губ дрожала усмешка, – не такой я и зануда, ты даже не слышала, что студенты говорили про мою защиту диплома! – он нарочито надулся, изображая глубокую рану.       "Блестяще и лаконично", – прошипел кто-то тогда, но Дерик предпочитал забыть, что это был сам декан.       – Бог уберег мои уши от этой пытки, – она драматично прикрыла глаза, будто читала про себя молитву.       Дерик не выдержал: одним движением поставил чашку на перила, взял ее стремительно на руки и, игнорируя ее вскрик смеха и протеста, понес обратно в зал. Он нежно, но с театральным размахом кинул ее на диван так, что она отскочила, как мячик, и с хищным видом принялся щекотать ее незащищенные бока. Карина залилась неудержимо звонким смехом, извиваясь и пытаясь отбиться, и начала сквозь хохот просить о пощаде.       Но она не знала, что из них двоих, пощада нужна была только ему.