Пока не кончится дождь

      Он был в Гранаде. Не в туристическом сердце, а на тихой окраине, где белые дома карабкались по холмам, утопая в буйстве розовых бугенвиллий и апельсиновых деревьев. Их дом – маленький, с красной черепицей и синими ставнями – стоял чуть в стороне, и с его крошечного балкона открывался вид на бескрайнюю синеву. Здесь не было Морсельта с его серыми башнями и давящей наукой, не было Брисвуда с его призраками – была только Карина.       Она стояла на кухне, залитой солнцем, резала спелый апельсин. Увидев его, она улыбнулась – той самой, беззаботной, солнечной улыбкой, которая когда-то растопила его лед. Никакой тревоги в ее глазах, никакой тени будущего: они были счастливы. Иллюзорно, бездумно счастливы. Дерик не думал о том, что их найдут, что их догонят обязательства – он просто был. И это было легко – просто быть с ней рядом. Она протянула ему дольку спелого апельсина. Он взял ее, и сладость лопнула на языке, смешавшись с горечью неведения.       Они вышли босиком, по нагретой солнцем земле, к утесу: не к Брисвудскому, нет – этот был выше, светлее, омытый соленым дыханием Средиземноморья, а внизу бились в белой пене изумрудные волны. Карина подошла к самому краю, раскинув руки, вдыхая полной грудью запах свободы. Ее легкое белое платье трепетало на ветру, как крылья чайки.       – Почему... – ее голос прозвучал внезапно, четко, перекрывая шум прибоя. Она не обернулась. – Почему мы не можем остаться здесь, Дерик? Навсегда.       Он сидел на грубой каменной скамье в тени старой оливы. Сладкий привкус апельсина вдруг стал приторным, липким.       – Почему надо рушить это? – она повернулась. В ее глазах не было упрека: была только глубокая, недетская печаль. – Почему ты не хочешь просто… быть со мной? Здесь.       Дерик встал с каменной скамьи.       – Карина…       – Нет. – она резко подняла руку, отстраняясь. Шагнула назад, к самому краю: пятки свисали над пустотой. – Не подходи. Лучше ответь мне: почему наше счастье – это тюрьма для тебя?       Ветер стих на мгновение, цикады замолкли. Он видел каждую складку ее платья, каждую прядь волос, трепетавшихся на ветру. Видел бездну за ее спиной.       – Я не хочу этой жизни, – его собственный голос показался ему чужим. – Не хочу проснуться в пятьдесят лет и понять, что я… что мы… застряли в этом вечном лете. Красиво, но мертво.       Он сделал паузу, глотая ком невидимой горечи.       – У меня есть цели. Амбиции. Мир, который нужно понять, а не просто созерцать с балкона. Я не хочу… не могу… сковывать себя узами этой… нежности… так рано.       Но она уже не слушала. Она медленно, как в ритуале, опустилась на край обрыва, свесив ноги в пустоту. Белое платье взметнулось вокруг нее, как саван. Она посмотрела на него в последний раз: не с ненавистью – с бесконечной усталостью и вопросом, на который он так и не дал внятного ответа.       – Дерик, – ее голос был едва слышен сквозь шум прибоя. – Любовь – это не тюрьма. Это единственное место, где можно быть свободным. Даже… даже от самого себя.       Он бросился вперед, крича ее имя, но его ноги будто вросли в землю. Она не ждала: просто наклонилась вперед – легко, почти грациозно – и растворилась в синеве. Белое пятно платья мелькнуло внизу, как падающая звезда, и исчезло в пене.       Дерик проснулся, тяжело дыша. Он резко сел на край кровати: сердце колотилось, как бешеный молот, а по спине струился ледяной пот. Темнота комнаты давила. Воздух был спертым, уже без запаха моря и апельсинов. Рядом, под боком, теплое дыхание. Он резко, почти с ужасом, посмотрел назад – Карина. Спала. Щека прижата к подушке, губы чуть приоткрыты. Реальная, живая: не растворившаяся в морской бездне. Ее рука лежала поверх одеяла, рядом с его бедром.       "Ты так и не понял. Любовь – это не тюрьма..."       Ее слова из сна эхом отдавались в черепе. Он смотрел на ее спокойное лицо, на доверчивость позы, и в нем поднялась волна такого острого, животного ужаса, что перехватило дыхание. Не страх за нее – страх перед собой: перед той холодной, расчетливой жестокостью, на которую он был способен, перед тем, что эти слова – его собственные, вырвавшиеся из самых потаенных, самых отравленных глубин его души. Его желудок сжался спазмом.       Он аккуратно, с преувеличенной осторожностью, словно боясь разбить хрусталь, сдвинул ее руку и выскользнул из-под одеяла. Ноги были ватными. Он шагнул по холодному полу, и мурашки побежали по коже.       Окно. Балкон. Нужен воздух.       Нужно заглушить этот ужас, эту вину, этот кошмар, который был не просто сном, а пророчеством его собственной натуры. Он нащупал на столе пачку сигарет, зажигалку. Вышел на балкон, тихо притворив дверь за собой.       Утренний воздух Йорка был сырым и холодным. Он прислонился к перилам и дрожащими руками закурил. Первая затяжка обожгла легкие, заставила закашляться, вторая принесла горькое, знакомое успокоение. Он смотрел на улыбающееся солнце, на башни Морсельта, но видел только мелькание белого платья над бездной.       Слышал свой собственный, ледяной голос: "Я не хочу этой жизни..."       Он посмотрел на тлеющий кончик сигареты, а затем – на пепельницу. В ней уже лежало несколько окурков – свидетелей его прошлых тревог.       "Нельзя было допустить такого".       Эти слова прозвучали в его голове с железной ясностью: это был не страх, это был приказ себе, судьбе – всей этой хрупкой реальности, где Карина спала в соседней комнате, еще живая, еще его.       Сон был предупреждением. Не о ней, о нем: о том монстре рациональности и эгоизма, который жил в нем и был готов уничтожить все на своем пути к каким-то призрачным "целям", включая самое светлое, что у него было. Он сделал последнюю, глубокую затяжку до хруста в груди и раздавил окурок с такой силой, что пальцы начали неметь.       Допустить такое – значило стать тем человеком из сна. И этого он не мог себе простить. Никогда.       Он не стал ждать, пока Карина проснется. На кухонном столе, прижатый солонкой к пятну от вчерашнего кофе, остался листок: "Уехал в Морсельт. Вернусь к вечеру. Д. ".       Документы – приглашение, копии диплома, паспорт – лежали в старой папке в кабинете. Дерик оделся наспех: не глядя надел первую попавшуюся рубашку, и вышел, тихо притворив входную дверь.       Йорк встретил его колючим, промозглым ветром. Небо висело низко, свинцово-серое, сливаясь с зубцами университетских башен вдалеке. Было ли холодно на самом деле, или это было ощущение из сна, въевшееся под кожу?       Дерик не выбирал путь: ноги несли его знакомыми, но сегодня – чужими улицами: мимо спящих витрин, мимо парка с черными от сырости деревьями, мимо почты с ее желтым, выцветшим знаком. Шаги отдавались в тишине утра глухо, как удары по мерзлой земле. Холод пробирал сквозь тонкую рубашку, но он почти не чувствовал его, видя перед собой только мелькание белого платья над бездной, слыша свой же голос: "Я не хочу этой жизни...".       До Морсельта он дошел быстрее, чем ожидал.       Внутри было шумно от студенческой утренней суеты. Дерик, отряхнув с плеч невидимую сырость, подошел к стойке информации. Девушка со светлыми волосами и уставшими глазами выслушала его скучным "Да?", потом ткнула красным ногтем в план здания:       – Аудитория 314. Третий этаж, правое крыло.       Он кивнул, не благодаря, и растворился в потоке студентов. Процедура подачи заняла вечность: очереди, проверка копий, заполнение бланков с одинаковыми вопросами, ожидание у кабинета. Дерик механически ставил подписи, его мысли были далеко – на балконе в Гранаде, на краю утеса, в комнате, где Карина еще спала. Когда все было закончено, и папку с его будущим в Морсельте приняли, он вышел в коридор, ощущая не облегчение, а пустоту.       И тут он буквально наткнулся на кого-то твердого. Отшатнулся.       – Осторожнее! – знакомый голос.       Перед ним стоял тот же самый молодой человек, которого Дерик еще с первой встречи в Морсельте тайно возненавидел. В его руках была стопка книг, чуть накренившаяся.       – Извини, – буркнул Дерик, даже не глядя ему в глаза, пытаясь обойти.       – Ой, а мы не встречались раньше? – Он улыбнулся, не злобно, а скорее с легким недоумением, выглядывая из-за книг. – Ничего страшного. Рад, что будешь учиться здесь. Надеюсь, пересечемся на парах.       – Угу, – пробормотал Дерик, уже отворачиваясь.       Учиться? Сейчас его волновало только одно: как заглушить эхо того сна. Его любезности, весь этот Морсельт – были белым шумом на фоне внутреннего шторма. Он прошел мимо, не оглядываясь.       Обратную дорогу он выбрал долгую. Не домой. Еще не домой. Ноги сами понесли его к маленькому кафе у реки – его убежищу в первые дни в Йорке. Запах кофе и свежей выпечки ударил в нос теплой волной, контрастируя с наружным холодом. Он взял крепкий кофе у стойки, машинально добавил сахар, которого обычно не клал.       Чашка эспрессо опустела слишком быстро, оставив во рту лишь горьковатое послевкусие и призрачное тепло. Дерик вышел из кафе, и Йорк обрушился на него с новой силой: воздух стал тяжелым, влажным, пропитанным запахом приближающегося дождя и речной сырости. Серость не просто надвигалась – она давила: низкое, свинцовое небо, кажется, опустилось еще ниже, нависая над крышами домов угрожающим потолком, готовым обрушиться в любую секунду. Тучи на горизонте сгустились в сплошную, мутную массу, поглотив последние проблески дневного света. Улицы, еще недавно живые и пестрые, теперь казались вымытыми в грязно-серых тонах. Вывески магазинов тускло мерцали, отражаясь в лужах на тротуарах – первых вестниках ненастья.       Ноги двигались сами, механически отмеряя шаги по знакомым тротуарам. Тревога, поселившаяся в груди еще утром, сжалась в тугой, болезненный комок. Она не имела четкой формы, не привязывалась к одной мысли – она была повсюду, как эта серая пелена, затянувшая небо. Мысли разбегались, как испуганные тараканы от света: мелькал образ Карины, сосредоточенной над рисунком уток, всплывало холодное лицо отца из телефонного разговора в день рождения, цеплялся за обрывок фразы из книги Камю, которая так и не далась, смешивались с глухим эхом ее смеха в душе и ее же вопросом о шраме… Все кружилось, сталкивалось, не давая сосредоточиться ни на чем, кроме всепоглощающего чувства дискомфорта.       Ему было не по себе в собственной шкуре. Одежда казалась неудобной, тесной, ветер, усилившийся и ставший пронизывающим, забирался под рубашку. Звуки города – гул машин, обрывки разговоров прохожих, гудок корабля на реке – не складывались в привычный фон, а врезались в сознание резкими, неприятными уколами. Каждый шаг по направлению к дому ощущался не как возвращение, а как движение в ловушку, в замкнутое пространство, где эта тревога и серая тяжесть мира обрушатся на него окончательно. Он жаждал тишины, но боялся той, что ждала за порогом квартиры – тишины, где его мысли заговорят еще громче. И все же, ноги несли его туда, к дверям, за которыми не было спасения, а лишь продолжение этого гнетущего, бесформенного состояния под низким, давящим небом Йорка.       Дома было тихо. Дерик прошел в спальню, скинул пиджак и вышел на балкон. Карина сидела, склонившись над мольбертом, кисть в ее руке замерла. Сначала он не разглядел рисунок – лишь ее сосредоточенный профиль на фоне серого неба. Но, сделав шаг ближе, замер.       На холсте был Йорк. Но не тот Йорк, что он видел утром. Это был город-призрак: мрачный, подавляющий. Строгие серые башни Морсельта, узкие улочки, тонущие в сумерках, черная лента реки под низким, гнетущим небом – холод и тоска, воплощенные в масле. И посреди этого – мост. На мосту, спиной к смотрящему, два силуэта: женский – хрупкий, будто растворяющийся в тумане, и мужской – чуть более четкий, но отстраненный, смотрящий куда-то в сторону, а не на нее. В позе девушки читалась невероятная усталость, тяжесть, будто весь этот мрачный город давил ей на плечи. Это была не просто картина дождя – это была картина ее одиночества. Её Йорк.       Он сел рядом на свободный стул. Запах разбавителя и масла смешался с запахом дождя.       – Скучаешь по Брисвуду? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти шутливо.       Карина не оторвалась от холста, аккуратно выводя тусклый желтый блик фонаря в окне нарисованного дома.       – Нет, – ответила она просто. – Но без тебя любой город приобретает такие оттенки.       Дерик резко выдохнул, доставая сигареты. Неужели она чувствует его отдаление уже сейчас? Он только достал зажигалку, как она рассмеялась – легко, будто снимая напряжение их разговора.       – Дерик, расслабься! Мне просто нравится иногда рисовать мрачняк. Природу – да, люблю. Но дождь, туман, городские сумерки... – она махнула кистью в сторону холста, – Вот это мое. Видишь? Вчерашний вечерний дождь. Только... усиленный.       Дерик закурил. Глубоко. Он не поверил ее отговоркам, потому что видел. Видел не дождь на картине, не просто мрачный Йорк: усталость в линиях ее силуэта, тревогу в серых тонах, всю ее немую тоску, вложенную в этот пейзаж. Она рисовала не город – свое состояние. И от этой мысли, от этого немого крика, спокойнее не становилось. Он смотрел на тлеющий кончик сигареты, на дым, смешивающийся с сырым воздухом, и чувствовал, как стены его внутренней тюрьмы смыкаются еще теснее.       Они не разговаривали об этом весь август. Дерик не спрашивал ее о новых картинах, исчезавших под тканью на балконе, не спрашивал о ее самочувствии, когда она просыпалась с покрасневшими веками, не спрашивал, почему она соврала про "любовь к мрачному". Она решила делать вид, что все в порядке, а дело Дерика – подыграть. Он стал соучастником спектакля, тщательно выверяя каждое слово, каждый жест, чтобы ей было легче. Она не хотела вопросов, он не хотел слышать ее ответы – правду, которую оба знали. Им обоим так было проще дожить последние недели их лета.       К концу августа на Йорк набежали тучи, тяжелые и влажные. Столбик термометра упрямо показывал +28, и если Дерик готов был мириться с этим, как с неизбежным злом, то Карину сама возможность такой жары в конце августа раздражала принципиально. Они выходили гулять только по вечерам, когда солнце подменяла большая и светлая луна, улыбаясь с высоты темных простыней неба.       В тот предпоследний вечер лета Дерик предложил ей прогуляться. Он видел, как она цепляется за каждый час, не желая отпускать август, видел, как она сжимает губы, сдерживаясь от разговора, который висел между ними тяжелым облаком – ведь она дала обещание не держать его. И он знал, что поговорить об этом нужно. Хотя бы для протокола. Хотя бы чтобы сказать… хоть что-нибудь. Под таким немым, неудобным предлогом этот неизбежный разговор должен был состояться.       Они собрались без обычной суеты: никаких получасовых метаний, никаких споров "что надеть". Просто вышли на улицу, в теплый, душноватый вечер. Дерик смотрел на нее, на ее слишком спокойное лицо, на руки, спрятанные за спиной, и видел, как что-то в Карине тихо и необратимо ломается.       Им нужно было поговорить. Хотя бы попытаться.       Дойдя до любимой набережной, пронзающей Йорк насквозь, Дерик подошел к холодному металлическому ограждению и остановился, крепко ухватившись за него пальцами. Река внизу темнела, отражая редкие огни. Карина посмотрела на него с немым вопросом, ее взгляд скользнул по его напряженным суставам.       – Карина, я... – он начал неуверенно, но в этот раз заставил себя смотреть прямо в ее глаза, ища в их глубине хоть какой-то намек на понимания, – я должен тебе сказать, что...       – Дерик. – Она подошла к нему вплотную и тепло улыбнулась, легкое касание ее пальцев скользнуло по его ладони – мимолетное, как дуновение ветра. – Это предпоследний день лета. Давай отложим разговор. Просто… побудем здесь. Последний раз.       – Нет, послушай, я... – Он искал в ее улыбающихся глазах спасение, опору для своих шатких слов. Пытался найти трещину в этом нарочитом спокойствии, – Карина, это лето было...       – Незабываемым, – она оперлась на перила рядом с ним, отвернувшись к огромной, холодной луне, висевшей над черной водой. – Никогда не чувствовала себя такой… счастливой. – Она тихо усмехнулась, и в усмешке прозвучала горечь, которую она тут же заглушила, снова повернувшись к Дерику и заставляя улыбку сиять ярче. – Луна сегодня такая красивая, неправда ли?       Дерик посмотрел на нее, а затем – на луну. В ее безмолвном сиянии не было ответов, только отражение их общей немоты. Он почувствовал, как комок подступает к горлу.       – Красивая, – сдался Дерик. Слово вышло тихим, выдохнутым, лишенным жизни.       Она не хотела с ним об этом говорить. Потому что знала – любые слова теперь лишь усугубят боль, разорвут и без того истончившуюся нить. Они простояли долго, пока холод от металла не начал леденить руки, а тихий, влажный ветер с реки не начал пробирать до костей, несмотря на календарное тепло. Обратно они шли в гулкой тишине: их шаги громко отдавались по пустынной набережной. Карина шла чуть впереди, ее силуэт в сумерках казался хрупким и бесконечно далеким.       Дома Карина тихо проскользнула на балкон, а через минуту в ночном воздухе заклубился дымок. Дерик вышел следом, накинул ей на плечи теплый плед – она вздрогнула, но не отстранилась. Он прикурил от тлеющего конца ее сигареты; на мгновение их лица в темноте сблизились, освещенные крошечной оранжевой точкой. Они смотрели на луну с этого узкого балкона, зная, что завтра их любовная история закончится. Карина обещала его не держать. Даже если Дерик так слепо, так глупо хотел остаться. Молчание было густым, тягучим, пропитанным всем невысказанным. Дым их сигарет смешивался в прохладе, рисуя призрачные узоры распада.       Они проснулись от резкого крика будильника ровно в шесть утра. Дерик швырнул его на тумбочку, рука инстинктивно потянулась к ее стороне кровати – простыня была холодной и пустой. Он хотел было уткнуться в подушку, задержать утро, но мысль ударила по голове: 31 августа. Возвращение в Брисвуд. Возвращение к жизни, которую он выбрал вместо них. В душе осела тяжесть, словно он проглотил свинцовый шар.       Карина оставила свои вещи у Дерика: забирать краски и мольберт не было смысла – у Тесс все это было, а Карина знала, что Дерик расставит оставшееся по квартире, как музейные экспонаты их ушедшего лета. Она аккуратно сложила и упаковала только те мрачные картины Йорка – ее меланхоличных призраков.       – Уверена, что не хочешь забрать мольберт? Ты же 4 года... – начал он, глядя, как она затягивает молнию на переполненной сумке.       – Уверена, – отрезала Карина, голос ровный, но пустой, как вымершая улица. Она не взглянула на него, взвалила сумку на плечо и вышла из квартиры, оставив за собой лишь едва уловимый шлейф скипидара и масляной краски.       В машине воцарилась не просто тишина – воцарилась пустота, которую не могла заполнить даже включенная на минимальной громкости радиостанция. Карина сразу отвернулась к окну, свернулась калачиком в кресле пассажира, натянув капюшон тонкой ветровки на голову, словно создавая кокон. Пока они стояли в пробке на выезде из Йорка, Дерик набрал Томмену короткое: "Мы приедем через часов 5-6". Набирал медленно, оттягивая момент, когда придется снова погрузиться в эту давящую тишину, нарушаемую лишь ровным, слишком размеренным дыханием Карины.       Он поглядывал на спящую Карину не изредка, а с нарастающей, грызущей тревогой. Каждый раз, когда его взгляд скользил в ее сторону, он ловил неестественную неподвижность ее лица во сне. Ни тени улыбки, ни привычной легкой гримасы задумчивости: только маска усталости и отрешенности. Ее пальцы, даже во сне сжатые в кулак на коленях, выдавали внутреннее напряжение, которое не отпускало. Это не был здоровый сон – это было бегство. Бегство от него, от неизбежного разговора, от возвращения в Брисвуд. И каждый такой взгляд вбивал новый гвоздь в его совесть: он знал, что причина этого бегства – он сам, его неспособность дать ей уверенность, будущее, его безоговорочное "нет".       Мысли крутились по замкнутому, мучительному кругу.       "Мы так и не поговорили. Я снова сдался. Как всегда, когда дело касается чувств, когда надо проявить слабость и силу одновременно."       Он вспоминал ее мрачные картины, этот немой крик души в серых и черных тонах, ее молчание за ужином, ее отстраненность в последние дни.       "Я выбрал позволить этому случиться".       Пейзаж за окном медленно менялся – яркий, душный Йорк сменился зелеными холмами, а затем начались знакомые, тоскливо-серые пейзажи Брисвуда, подернутые дымкой надвигающегося шторма. Каждый километр, приближавший их к неизбежности, ощущался как шаг в пропасть. Дерик чувствовал не просто тревогу, а тяжелую обреченность. Он вез Карину обратно в ее одиночество, в ее боль, и делал это своими руками.       Машина катилась по мокрому асфальту, и ее гул казался Дерику погребальным маршем для их летнего счастья. Тишина в салоне гудела в ушах, давящая и зловещая, как предгрозовое небо, которое вскоре встретило их сплошной серой стеной ливня прямо на въезде в город.       Когда Дерик припарковался у знакомого подъезда Томмена, он сделал глубокий вдох, собираясь с духом, и осторожно коснулся ее плеча.       – Карина? Приехали.       Она проснулась резко, проморгалась, окинула мокрые улицы взглядом, в котором мелькнула не просто усталость, а глубокая апатия и что-то похожее на разочарование – словно дорога кончилась слишком быстро. Потянулась, словно сбрасывая оцепенение, и молча открыла дверь, снимая капюшон. Холодные капли сразу же засияли в ее волосах.       На квартире у Томмена их уже ждала Тесс. Обмен приветствиями был коротким, сдержанным. Тесс выглядела иначе: с последней встречи прошло два месяца, и теперь ее улыбка Дерику казалась искренней, а глаза светились теплом. Она действительно была рада его видеть, что контрастировало с ледяной тяжестью внутри него самого.       – Заходите, заходите, тут как раз сухо! – Тесс помогла Карине снять мокрую ветровку, бросив на Дерика быстрый, вопросительный взгляд, на который он лишь едва заметно пожал плечами.       Пока девушки ушли на кухню, якобы помочь с чаем, Тесс сразу же приступила к расспросам, приглушив голос:       – Ну как? Как все прошло? – Тесс смотрела на Карину с искренней заботой.       Карина, вытирая влажные от дождя руки о полотенце, грустно улыбнулась. Улыбка не дотянулась до глаз.       – Это было самое замечательное лето в моей жизни, Тесс, – сказала она тихо, но твердо. – Правда.       Тесс обняла ее крепко, по-сестрински, и прошептала:       – Искренне рада. Ты заслуживаешь счастья.       Карина лишь кивнула, прижавшись лбом к плечу подруги, и быстро вытерла щеку. Тесс заказала пиццу, и через некоторое время они вернулись в зал, неся чашки с чаем.       Тем временем Томмен и Дерик, без лишних прелюдий, расставили шахматные фигуры на старой, потертой доске. Никаких любезностей, только короткий кивок – и игра началась. Они играли молча, сосредоточенно, под аккомпанемент барабанящего по окнам дождя. Партия затянулась: уже привезли пиццу с хрустящей корочкой и расплавленным сыром.       Они сделали перерыв, ели стоя у окна, наблюдая за потоками воды, стекающими по стеклу. Дерик почти не чувствовал вкуса. Карина сидела чуть поодаль, молча ковыряя кусочек пиццы: ее взгляд был устремлен куда-то внутрь себя. После еды партия возобновилась. Дерик играл жестко, расчетливо, почти безжалостно, вымещая на фигурах внутреннее напряжение. Томмен сопротивлялся отчаянно, но ошибся в эндшпиле. Дерик честно поставил мат. Томмен недовольно фыркнул и толкнул своего белого короля: тот упал на доску, покачнув соседние фигуры.       – Что ж, – Томмен протянул руку для пожатия, – С последнего раза ты не растерял хватку. Поздравляю.       – Ты сам дал слабину на 39-м ходу, – Дерик взял кусок пиццы, уже остывшей, – Но ты все еще должен мне новые шахматы. За проигрыш.       – Как ты можешь так поступать с друзьями... – надулся Томмен, доедая свою корочку, но в глазах светилась привычная азартная искорка. – Радуйся, что у тебя есть такой друг, как я! Который держит слово. – Он вышел в коридор и вернулся с красивой коробкой из темного дерева. – Так как я проиграл в честном бою – честно дарю их тебе. За ум и… отвагу, что ли. – Он протянул коробку Дерику.       Дерик взял тяжелую коробку в руки, ощутил гладкость полированного дерева. На миг что-то дрогнуло в его обычно каменном выражении лица.       – Спасибо, Томмен. Серьезно       – Ой, Дерик, прекрати, – Томмен смущенно отмахнулся, – выглядишь не похожим на себя, честное слово. Лучше бы поиздевался и сказал, что я идиот, чем вот это все... Непривычно.       – А это Карина за 2 месяца научила его манерам, – легко вставила Тесс, доедая свой кусок. Она улыбалась, глядя на смущенного Томмена. – Что скажешь, Карина?       Карина ничего не ответила. Она сидела молча, отодвинув тарелку с почти нетронутым куском пиццы. Ее взгляд был расфокусирован, устремлен не на фигуры на доске, а сквозь них, в какую-то невидимую точку. Она не слушала их болтовню, не реагировала на смех Тесс. Она была где-то очень далеко       – Карина? – Дерик посмотрел на нее, и старая тревога кольнула сильнее. Ее отстраненность здесь, среди друзей, была кричащей. – Покурим?.. – предложил он тихо, почти шепотом, пытаясь вернуть ее в реальность, найти хоть какой-то контакт.       – Простите, – она вздрогнула, словно очнувшись, и неловко улыбнулась, избегая его взгляда. Ее пальцы сжали край своей простой футболки. – Я… задумалась на мгновенье. Просто подумала, что очень вас всех люблю, – она произнесла это, глядя куда-то мимо Дерика, в стену.       Она проигнорировала его предложение покурить. Совершенно сознательно. Опустив взгляд, она снова погрузилась в себя.       После уютной, но странно тягостной посиделки Дерик сразу же стал собираться уезжать обратно в Йорк: учеба не ждала. Он отвез девушек домой, на квартиру Тесс. Дождь все так же хлестал. Он вышел из машины попрощаться, не обращая внимания на промокшие плечи. Тесс, поняв ситуацию, бросила: "Забегу на минуту, проверю почту!" – и практически убежала в подъезд, оставив их вдвоем под козырьком подъезда.       – Спасибо тебе. За все, – начала Карина, подняв глаза на Дерика. – Благодарна за все, что ты для меня сделал этим летом. И...       – Я приеду на выставку, – он перебил ее, шагнув ближе, его пальцы коснулись ее руки – холодной и влажной от дождя. – И… ты вчера не дала мне договорить. На набережной. Могли бы мы… попробовать как-то иначе? Хотя бы…       – Дерик. – Она мягко, но недвусмысленно отвела его руку, прижав свою к груди, словно защищаясь. Смотрела на него с выражением не злости, а глубокой, усталой вины. – Я обещала тебя не держать. Помнишь? Давай не будем усугублять то, чего изначально не должно было быть. Я… свыкнусь. А ты – сосредоточься на том, что для тебя по-настоящему важно. – Она улыбнулась ему. Улыбнулась так же широко и солнечно, как тогда, на балконе в Йорке, но Дерик снова почувствовал этот укол тревоги где-то под сердцем. Что-то в этой улыбке было мертвенно-ярким, натянутым, как маска.       Он резко поджал губы. Задело. Сильно задело, что она отвела руку. Он сделал глубокий, шумный вдох, втягивая сырой воздух, и выдохнул короткое, обрубленное:       – Что ж. Тогда до октября.       Она ничего не сказала в ответ. Или он уже не хотел слушать. Он развернулся, сел в машину, хлопнул дверью. Через мокрое стекло видел, как ее силуэт медленно растворяется в серой пелене дождя и темноте подъезда. Он рванул с места.       Подальше от этой ужасной погоды.       Подальше от щемящих чувств, подальше от назойливых людей.       Машина мчалась сквозь ливень, увозя его прочь от Брисвуда, прочь от лета, прочь от Карины в холодную, рациональную осень его одинокого будущего.