Пока не кончится дождь

      Дорога в Йорк тянулась черной лентой под колесами. Дерик ехал в гробовой тишине, сквозь которую пробивался лишь монотонный гул двигателя. Он сознательно запрещал себе видеть в зеркале заднего вида уходящий силуэт – ее спину, ссутулившиеся от непосильной грусти плечи, последний взмах руки, похожий на падение крыла.       Запрещал думать.       Запрещал размышлять.       И особенно – запрещал вспоминать.       Воспоминания предательски лезли под кожу: ее смех, звонкий, как разбитый хрусталь, в машине по дороге в Йорк 2 месяца назад. Запах ее шампуня, смешанный с запахом масляных красок, въевшийся в ткань сиденья пассажира. Ее пальцы, сжимавшие его руку в темноте комнаты, когда на экране было слишком страшно. Каждое – как нож, вонзаемый в уже истерзанную плоть души и тела.       Он впивался пальцами в руль так, что костяшки белели, а кожа натягивалась до боли. Весь путь. Казалось, если он расслабится хоть на секунду, эта плотина внутри – плотина из рациональности и отрицания – рухнет, и его смоет волной невысказанных слов.       "Нет. Так точно нельзя было продолжать."       Он рискует не доехать. Рискует разбить машину, себя – все это хрупкое подобие контроля. Резким движением он свернул на обочину, подняв облако пыли. Машина вздрогнула и замерла. Тишина, наступившая после выключения двигателя, была оглушающей. Двери хлопнули. Воздух ударил в лицо – влажный, прохладный, пахнущий спелой полынью, мокрой землей и далеким дымком.       До Йорка оставалось два часа бесконечной дороги, но здесь, сейчас, была только бескрайняя равнина. Поля, убегающие в темноту, черные леса на горизонте, редкие огоньки далеких хуторов, как потерянные звезды на земле.       И ни души. Только он и Вселенная.       Дерик шагнул в высокую, уже прохладную от ночи траву. Она шуршала под ногами, цепляясь за брюки. Он поднял голову и замер: над ним раскинулось звездное полотно – живое, дышащее, невероятное в своей космической щедрости. Миллиарды алмазных искр, холодных и вечных, а посредине – Луна: полная, огромная, ослепительно белая. Она висела так низко, как будто специально для него. И смотрела: смотрела непостижимым, бездонным взглядом. И Дерику почудилось – нет, он увидел – в этом лунном лике насмешку, злобную, едкую. Она улыбалась – широко, бесстыдно, освещая его бледное лицо. Но в этой улыбке не было ни капли сочувствия. Только холодная, космическая ирония.       Дерику не нужно было чужое сочувствие. Слово "чужое" обожгло его – все вокруг было чужим: поля, звезды, эта проклятая Луна, даже воздух, которым он дышал, казался чужим.       Дерику нужны были силы. Силы, чтобы собрать рассыпавшиеся осколки своего "я" – осколки, оставленные ее уходом, ее страхом, ее "не время" – и слепить из них хоть какое-то подобие целого: отражение, в которое можно будет смотреться без стыда.       Он резко сдернул пальто, швырнул его на траву, как ненужную ветошь. Потом опустился – не сел, а именно рухнул на спину, в прохладную, колючую от стеблей и влаги землю. Звезды закружились над ним: каждая – как прокол в черном бархате неба, каждая – как упущенная возможность быть счастливым. Не притворяться сильным, неуязвимым. Возможность быть радостным – смеяться громко, без оглядки на условности, обнимать ее посреди улицы, чувствовать, как счастье переливается через край.       Возможность просто быть. Быть с ней. Не планировать, не анализировать, не бояться будущего. Быть здесь и сейчас. Как в том сне... Где было так легко "просто быть рядом". Где ее рука в его руке была единственной необходимостью.       Он выдохнул долго, сдавленно, будто выпуская из легких весь накопленный за дорогу яд. Рука сама потянулась вверх, к звездному небу: пальцы сжались в кулак, пытаясь ухватить неуловимое. Звезды мерцали так близко, что казалось, можно коснуться, и так бесконечно далеко, как ее любовь теперь. Тишину ночи нарушал только стрекот кузнечиков – бесконечный, монотонный, убаюкивающий, и треск сверчков – сухой, отрывистый, как стук его собственного сердца. Он вдыхал полной грудью запах ночного поля – свежескошенной травы, сырой земли, полыни, цветущего где-то вдалеке клевера.       Запах свободы, которой он так жаждал и которую так бездумно оттолкнул.       "Мы договорились".       Слова вертелись в голове, как заезженная пластинка. Договорились о выставке в октябре. Договорились "не держать". Договорились на словах. Так почему же в душе – эта зияющая, леденящая пустота? Не просто отсутствие, а пустота. Как черная дыра, затягивающая в себя все светлое, все теплое.       Дерик был убежден: пустота возникает не от потери чего-то внешнего. Она рождается, когда ты сам долго и безвозмездно отрываешь от себя куски – самые ценные, самые живые, самые уязвимые – и отдаешь их. И Дерик был убежден, что Карине он ничего не отдал.       Он берег себя: строил стены, оставлял лазейки. "Просто быть рядом"? Он уже тогда боялся потерять контроль. Боялся этой всепоглощающей нежности. Он не отдал ей свое доверие целиком, не отдал свою неуверенность, не отдал свою потребность в ней: он лишь дозированно отдавал то, что считал безопасным.       Он закрыл глаза. Правда ударила с неожиданной силой. Рука сама легла на грудь, сжав рубашку над сердцем. Под тканью билось что-то живое, но... Там, в самой глубине, за ребрами, где должно было гореть тепло, где должна была жить ее улыбка, ее смех, ее присутствие – была только холодная, беззвучная пустота. Без нее – там было пусто. Не просто одиноко: как в покинутом доме, где вынесли всю мебель, выбили ковры, погасили свет. И остались только голые стены и эхо собственных шагов.       Он пролежал так до рассвета: пока звезды не поблекли, уступая место сероватой дымке, пока первые, робкие лучи солнца не тронули верхушки трав золотой кистью. Холод проник глубоко под кожу, трава промочила спину, но он почти не чувствовал дискомфорта тела – внутренний холод был сильнее.       Дерик встал. Подобрал пальто, отряхнул его от прилипших травинок и капель росы. Пыль повисла в первых лучах солнца. Он пошел к машине, оставляя на поле вмятину от своего тела – временный шрам на земле.       Он не чувствовал себя счастливее, легче, но стало спокойнее. Обреченно спокойнее. Он принял реальность: ту самую, горькую, обжигающую изнутри правду – его щит из рациональности и контроля был одновременно и его клеткой. И ключ от этой клетки он, возможно, потерял навсегда где-то в поле под насмешливым взглядом Луны и безучастным сиянием звезд. Правда жгла, как раскаленное железо, но эта боль была уже знакомой.       Его боль. Его пустота. Его крест.       Он завел машину и тронулся в сторону Йорка, увозя с собой не ответы, а тяжелое, кристально ясное понимание своей собственной немоты перед лицом любви и потери.       Город встретил Дерика прохладным вечерним воздухом и равнодушием. Он припарковал машину у своего дома. Усталость валила с ног.       Вендетта тут же вынырнула из темноты прихожей, громко мурлыча. Она терлась о его ноги, требуя внимания. Дерик машинально протянул руку, почесал ее за ухом, но прошел мимо, прямо на кухню. Голод давал о себе знать. Он действовал на автомате: достал хлеб, сыр, колбасу, разогрел сковороду. Горячие бутерброды получились съедобными – большего ему сейчас и не требовалось. Перекусив, стоя у плиты, он почувствовал лишь временное утоление физической потребности.       Вместо того чтобы идти спать, ноги сами понесли его в кабинет. Там, прислоненный к стене за письменным столом стоял запечатанный в коричневую бумагу прямоугольник – картина, подаренная Кариной в самом начале их лета. В этой гнетущей тишине утра он острым канцелярским ножом аккуратно разрезал скотч и снял упаковку.       Холст предстал перед ним: на нем был изображен он. Но не тот, что стоял сейчас с ножом в руке; это был Дерик из прошлого: острые, почти жестокие черты лица, взгляд, опущенный вниз, но ясный, неомраченный, холодный. Взгляд человека, уверенного в своих границах, не знающего тревог, вызванных чувствами, не подозревающего, на что он в итоге "подпишется". Тот Дерик, в котором не было этой постоянной внутренней дрожи, этой мучительной рефлексии.       Дерик замер, изучая свое прошлое "я". Контраст был оглушительным.       Когда он перевернул холст, чтобы поставить его на пол, из-под подрамника выскользнул конверт. Простой белый, запечатанный сургучом темно-бордового цвета. На лицевой стороне ровным, знакомым почерком Карины было написано: "Поймешь, когда нужно будет прочитать".       Дерик поднял конверт, ощутил его вес, провел пальцем по гладкому сургучному оттиску. Иррациональный импульс – разломать печать тут же – был силен, но также был подавлен. Слова "когда нужно будет" казались ему сейчас лишь туманным обещанием, загадкой, к которой у него не было ответа.       Он не понимал. Не понимал ни смысла этого письма, ни того, почему она дала его ему тогда, в начале всего. Он аккуратно положил конверт на край письменного стола, рядом с незаконченными статьями.       Завтра. Потом. Когда-нибудь.       Он поставил картину лицом к стене и вышел из кабинета.       Стрелка настенных часов, старая, с потускневшим золотым ободком, с трудом преодолевала последние деления перед отметкой в 5 утра.       За два часа он особо не отдохнет.       Бессонница сжала виски стальным обручем. Вендетта сидела на краю ковра, ее зеленые, узкие как щелочки, глаза были прикованы к нему. В них читалось не просто недовольство – обида, холодная и глубокая, как колодец. Игнорировать это взгляд было равносильно предательству последнего живого существа, готового терпеть его присутствие.       Дерик наклонился и взял на руки Вендетту: она сразу вжалась в него, теплая и мурлыкающая. Не глядя, он схватил со стола первую попавшуюся книгу и пошел на балкон.       На балконе стоял ее мольберт: застывший скелет творчества, прикрытый пыльной тканью. Холст под ней был пуст, как и все в нем сейчас. Дерик устало на него посмотрел: ни вспышки гнева, ни волны ненависти, ни даже привычной капли раздражения не поднялись из глубин. Там было выжжено дотла – только тяжелая апатия. Он опустился в плетеное кресло, втянув в себя прохладу предрассветного воздуха. Вендетта устроилась у него на груди, продолжая свое размеренное мурлыканье – единственный звук в этом застывшем мире.       – "Страдания юного Вертера"... – прочитал он вслух название, и на его губах дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку: горькую, до самого дна. Вендетта, словно почувствовав вибрацию голоса, потянулась одной лапкой и легонько, с выпущенными коготками, ткнула его в кончик носа. Не больно, а требовательно: "Обрати на меня внимание. Только на меня". Он прижался щекой к ее теплой, бархатистой макушке, ощущая под кожей легкую вибрацию мурлыкания, и открыл книгу. Бумага пахла временем и забвением.       Пробежав глазами первые строчки – о письмах к другу, о душевном смятении, о невыносимой легкости бытия, переходящей в тяжесть, – Дерик невольно рассмеялся: коротко, резко, как лопнувшая струна. Звук был чужим и пугающим в тишине балкона.       Нет. Судьба с ним точно играла злую, изощренную шутку.       Подкинуть именно эту книгу в такую ночь? Это был не просто намек: это был плевок в душу, ирония, доведенная до сарказма. Вертер и его романтические терзания казались сейчас жалкой пародией на его собственную, куда более прозаичную и беспросветную пустоту.       По крайней мере, у Вертера были чувства. У Дерика остались лишь осколки.       За балконом мир медленно просыпался. Солнце, огромное и кроваво-оранжевое, пробивалось сквозь толщу утреннего тумана. Он висел над Йорком, как грязноватая вата, скрывая острые шпили Морсельта, превращая город в призрачное, нереальное полотно.       Дерик отложил книгу на маленький столик, достал из кармана брюк помятую пачку сигарет, взял одну дрожащими от бессонницы пальцами. Зажигалка чиркнула, бросив резкую вспышку в полумрак. Он затянулся глубоко, до хрипа в легких, пытаясь прогнать привкус горечи и бумажной пыли. Дым заклубился в холодном воздухе, медленно растворяясь в тумане.       Вендетта, потревоженная движением, перевернулась на спину у него на коленях, подставив солнцу пушистый живот. Полная безмятежность. Дерик смотрел сквозь дым на просыпающийся Йорк: ночные огни гасли, где-то далеко прогудел первый трамвай. Но внутри него все продолжалось то же столкновение: ледяная стена рациональности, которую он так выстраивал годами, и оглушительный грохот ее падения. Противоречия бились, как волны о скалы, и их эхо отдавалось в бездонной, зияющей пустоте его души – гулкое, бессмысленное, бесконечное. Он затянулся снова, и пепел упал на пол, как серая слеза.       Когда назойливый будильник разорвал тишину – звук, казалось, никому здесь не нужный, – Дерик вздохнул и потянулся к Вендетте. Теплый, мурлыкающий комочек мгновенно вжался в его руки, как будто ища защиты от этого резкого вторжения. Он прижал кошку к груди, чувствуя под пальцами ее мягкую шерсть и успокаивающую вибрацию, и медленно направился обратно в квартиру.       Дальше все пошло по накатанной: быстрый, почти ледяной душ, глоток горького кофе, щедрая порция корма для Вендетты, чье довольное урчание было единственным живым звуком. Потом – одежда: безупречные брюки, свежая, чуть холодившая кожу рубашка, пиджак, туфли. Он натянул эту привычную броню делового стиля, будто она могла защитить его от внутренний мир от неизбежного краха.       Взгляд, брошенный в зеркало прихожей, встретил пустоту. Ни следа того самоуверенного юноши с картины, ни отголосков сегодняшнего усталого человека – лишь функциональная оболочка, инструмент. Холодная, отполированная до блеска поверхность.       Дверь щелкнула замком за его спиной. Направляясь в университет, Дерик знал: в Морсельте его ждала лишь сухая, бесстрастная наука. Дружеские плечи, тепло прикосновений, всплески смеха или гнева – все это казалось сейчас опасной роскошью, лишним грузом, отвлекающим от главного. Ему были нужны только четкие, холодные инструменты для возведения будущего. Будущего, которое сегодня размывалось перед глазами, серое и безликое, как утренний туман над каменными стенами университета.       Войдя в здание Морсельта, Дерик мысленно приготовился к бюрократии и толчее. Но вместо хаоса его встретил он – тот самый, которого Дерик не хотел видеть в Морсельте никогда. Тот стоял у турникетов, непринужденно опираясь о стойку информации, словно ждал именно его. Дерик внутренне сжался. Он мысленно проклял все попытки избегать этого парня. Видимо, судьба не просто существовала – она решила поиздеваться над ним, сделав его персональным навязчивым маяком в этом академическом море.       Тот, заметив его, легко оттолкнулся от стойки и подошел. На нем был безупречный костюм, но без галстука – маленькая уступка неформальности.       – Оливер Рамзи. – парень улыбнулся и протянул руку, – судьба нас сводит уже в третий раз.       – Если бы судьба существовала, то моя была бы точно параллельно твоей…– Дерик пожал руку и недовольно нахмурился.       – Твоя репутация хоть и немного опережает, но полностью соответствует правде, – он не смутился такому настрою Дерика, и это смутило самого Дерика. Оливер протянул ему тонкую папку, – Тут расписание более точное на сегодня и на неделю.       Дерик взял папку, едва кивнув. Благодарить не стал.       – А, и... – Оливер посмотрел на наручные часы и продолжил, – в 6 вечера тебя хотел бы увидеть профессор Торндайк в 219 аудитории, – парень сразу заметил негодование Дерика и успокаивающе улыбнулся, – он будет твоим научным руководителем, но по большей части это неформальная встреча.       – Ага, как же, – Дерик на это лишь хмыкнул, – Я так и поверил. Всего лишь в 6 вечера меня хочет увидеть научный руководитель. В Морсельте.  Неформально. Мне прийти в джинсах и футболке? – Дерик устало потер переносицу. – Все, очень рад был знакомству, надеюсь, что не увидимся больше…       – Дерик, вообще-то он и мой на…       Дерик развернулся на 180 градусов, и направился к своей аудитории, отгоняя мысли о неизбежной вечерней встрече с Торндайком. Ненавидел он таких выскочек: "Морсельт не просто учебное заведение – это живая энциклопедия, замок, хранящий знания и воспоминания, где каждый новый день открывает двери в мир возможностей и интеллектуальных свершений" - Дерик такие "энциклопедии" щелкал как орешки, и в Морсельте он не планировал задерживаться дольше, чем было необходимо.       Пары прошли на удивление ровно. Дерик сидел в аудитории, слушая лекцию на автопилоте. Голос профессора – какого-то пожилого специалиста по когнитивным искажениям, чье имя Дерик тут же забыл – тек размеренно, аргументы были безупречны, выводы – логичны. Лектор говорил о терапии эмоциональных схем Р. Лихи, о дезадаптивных паттернах мышления, о важности когнитивной реструктуризации. Теория лилась гладко, как хорошо отрепетированная речь.       Дерик не столько впитывал новое, сколько механически конспектировал знакомые тезисы. Его рука выводила ровные строки в блокноте, фиксируя схемы и определения, которые он знал наизусть. Он сознательно вгонял себя в этот ритм, в этот поток профессиональных терминов и логических построений, проходящих перед его внутренним взором. Это был щит: пока он фиксировал на бумаге чужие слова о чужих эмоциональных ловушках, его собственный ум был занят этим монотонным действием. Часовая лекция стала своеобразной медитацией, временным убежищем, где существовали только факты, схемы и аккуратные строчки в его блокноте.       Ему удавалось не думать о своих ловушках. Не думать о ней. Или, по крайней мере, активно стараться этого не делать.       Когда последняя пара закончилась, до встречи с Торндайком оставалось два часа. Возвращаться домой было далеко и бессмысленно, поэтому Дерик направился в университетский буфет. Запах дешевого кофе и сладкой выпечки ударил в нос: он взял стаканчик черного кофе без сахара и пошел не к выходу, а вглубь – в храм тишины и порядка, в библиотеку Морсельта.       Библиотека Морсельта затмевала своим холодным величием даже Брисвудскую городскую. Казалось, само воздушное пространство между высокими, резными потолками и мраморным полом было вытеснено бесконечными рядами переплетов. Дерик замер на мгновение, подавленный масштабом: столько книг он не видел никогда. Воздух был густым от запаха старой бумаги, кожи и чего-то неуловимо пыльного, почти священного.       На входе за массивным дубовым столиком сидела молодая девушка-библиотекарь. Ее спокойствие контрастировало с каменным величием зала. Взгляд Дерика машинально скользнул к маленькому серебристому значку на лацкане ее кардигана: изящная змея, замершая в вечном порыве к трепетной бабочке. Он невольно склонил голову набок, разглядывая тонкую работу. Девушка заметила его внимание и подняла глаза – темные, очень внимательные, пытливо изучающие.       – Я в читальный зал, – выдавил Дерик.       – Да, конечно, – ее голос был тихим. Она протянула ему пластиковую карточку читателя, уголки губ дрогнули в легкой, почти виноватой улыбке. – Если будете брать книги, то запишем их на карту. Если не будете... можете ее пока что оставить у себя.       Дерик коротко кивнул и пальцами сжал прохладную карточку. Одним резким движением он допил остатки давно остывшего кофе из бумажного стаканчика и швырнул его в урну у входа. Горький привкус остался на языке.       Он двинулся вперед, погружаясь в лабиринт знаний. Прошел мимо ярких, манящих корешков художественной литературы, мимо скучных рядов псевдонаучных сборников в дешевых обложках – сразу вглубь, к сердцу библиотеки, к строгим темно-синим и бордовым переплетам академических трудов. Ноги сами привели его к знакомой букве. Он остановился как вкопанный, взгляд уткнулся в золотое тиснение на корешках: "Итан Эдерли". Названия – "Гносеология Иллюзии", "Структуры Воспринимаемой Реальности" – всплывали в памяти без усилий.       Он знал их наизусть, видел эти тома в отцовском кабинете, чувствовал их тяжесть в руках... и, к сожалению, читал. Каждая страница отца была для него вызовом, фундаментом, который он методично взрывал в своих статьях, строя на руинах собственные, хрупкие гипотезы. Челюсти невольно сжались, в груди похолодело.       Пальцы сами потянулись к одному из томов, коснулись гладкой кожи переплета. В памяти всплыло лицо профессора Гарвина – едва заметная седина и строгие глаза. Единственный из коллег отца, кто видел Дерика, кто поддерживал его дерзкие опровержения, рискуя репутацией. Грубоватое рукопожатие Гарвина, его хриплое "Дерзай, парень!" – казались сейчас единственным теплым пятном в этом холодном море знаний. Дерик резко отвел руку и двинулся дальше, глубже в царство тишины и пыльных фолиантов.       В самой глубине, где свет из высоких окон становился рассеянным и призрачным, он нашел то, что искал: маленький, пустующий столик. Он был надежно спрятан между двумя исполинскими стеллажами с архивами старых журналов, словно забытый уголок для отшельников. Дерик с глухим стуком поставил на соседний стул свой потертый кожаный портфель. Чувство облегчения было почти физическим: отсюда его не видно, а труды Эдерли-старшего пылились далеко, ближе к шумному входу. Здесь он был невидимкой.       Он машинально протянул руку, не глядя вытащил с ближайшей полки увесистый том в сером переплете. Пальцы привычно нашли корешок, раскрыли книгу где-то посередине. Страницы пахли временем и забвением. Он уткнулся взглядом в плотные строчки, стараясь сделать их единственным миром, единственной реальностью в этом безликом каменном улье знаний. Шуршание страницы под пальцем было единственным звуком в его убежище.       Он зачитался. Хотя начал с середины – механически пробегая строчки, проверяя, как ложатся буквы на уставшую сетчатку, как звучат слова в тишине его сознания – Дерик вдруг поймал себя на мысли: он может сосредоточиться. По-настоящему. Мысли не расползались, не цеплялись за острые углы памяти. Не было той назойливой, гнусной карусели образов, от которой хотелось сжаться в комок; не было попыток насильно загнать себя в привычную колею забытья. Слово за словом, строка за строкой, будто вырезая в сырой глине памяти что-то новое, цельное, он методично сжигал старые, прогнившие мосты. И странно – дым этой внутренней кремации больше не щипал глаза и не заставлял давиться горечью вчерашнего дня. Был только ровный, почти гипнотический ритм шуршания страниц под пальцами и холодковатая гладкость бумаги.       Два часа растворились в тишине библиотечного угла, как чернила в воде. Дерик дочитал до конца главы и, с легким удивлением обнаружив, что дыхание ровное, а в груди нет привычного зажима, решил: начало прочтет уже дома. Он подошел к стойке, где девушка-библиотекарь что-то тихо набирала на клавиатуре. Ее значок – та самая змея и бабочка – сверкнул под мягким светом лампы. Дерик молча протянул белую пластиковую карту и положил на стойку увесистый том в сером переплете, пахнущий пылью и временем.       – Когда нужно будет вернуть? – его голос прозвучал чуть хрипло от долгого молчания.       Она взглянула на него, и в уголках ее темных глаз собрались лучики доброй улыбки:       – Мы даем месяц на прочтение. Если понадобится продлить – просто подойдите, – ее пальцы легко коснулись карты и книги, вернув их Дерику. – Приятного прочтения.       Дерик коротко кивнул, сунул карту в карман пиджака, прижал книгу к груди и направился к 219 аудитории. За высокими окнами библиотеки Йорк уже погружался в объятия позднего вечера, и небо, тяжелое, как свинец, разверзлось проливными дождями. Холодные струи хлестали по крышам и тротуарам, заливая свет фонарей мутными бликами. Дерик шел сквозь водяную пелену, не прячась. Он искренне верил, что хоть так, хоть этим ледяным душем, судьба сочувствовала его многовековой, въевшейся в кости усталости. Потому что сочувствия от людей он не ждал. Не ждал и не просил.       Аккуратно выстриженные, изумрудные газоны Морсельта, обычно гармонировавшие с раскидистыми, вековыми дубами и создававшие идиллию для занятий на открытом воздухе, теперь потемнели и утонули в лужах. Сентябрь на севере не щадил: пронизывающая сырость и холод выгнали с улиц даже самых стойких студентов. Улочки между корпусами, выложенные старинным булыжником, были пустынны и мрачны, особенно в этот поздний час, под аккомпанемент барабанящего по крышам ливня.       Дойдя до двери аудитории 219, Дерик почувствовал, как под ладонью холодная ручка скользнула от дождевой влаги. Он в третий раз за сегодня поправил воротник рубашки, ощущая, как накрахмаленная ткань натирает шею, и потянул галстук. Сердце нелепо колотилось где-то в горле. Казалось, за этой неприметной дверью его ждет не доктор наук, а сам верховный арбитр его будущего. Он тихо толкнул дверь и замер на пороге.       Внутри царил полумрак: ни одного включенного светильника, лишь призрачные, длинные лучи от уличных фонарей пробивались сквозь огромное панорамное окно, рисуя на полу и партах полосы света, замутненные стекающими потоками дождя. Воздух был прохладным, пахло пылью. Пустота. Дерик прикрыл за собой дверь, заглушив шум ливня, и медленно прошел к окну. Он встал перед гигантским стеклом, наблюдая, как капли, сливаясь в ручьи, извиваются по нему, как слезы по лицу спящего гиганта.       – Добрый вечер, Дерик Эдерли? – в тишину аудитории ворвался хрипловатый, запыхавшийся голос. Дверь распахнулась, и в проеме возникла небольшая, сгорбленная фигура. Маленький дедушка, весь промокший, с седыми, прилипшими ко лбу прядями, держал перед собой ненадежную стопку книг и папок, грозившую рассыпаться. – Прошу меня простить, чертовски задержался на кафедре… Ох уж эти административные джунгли!       Дерик молнией сорвался с места. Не думая, он подхватил шатающуюся стопку из рук профессора, почувствовав под пальцами мокрый картон и гладкие переплеты. На его губах мелькнула едва заметная, почти рефлекторная улыбка. Видимо, этому хрупкому на вид, но энергичному человеку и предстояло быть его проводником в ближайшие дни.       – Ничего-ничего, – проговорил Дерик, следуя за профессором к преподавательскому столу, где аккуратно опустил драгоценный груз. – Профессор Торндайк?       Дедушка, вытирая платком запотевшие очки, рассмеялся. Звук был теплым, с легкой хрипотцой, как треск сухих листьев под ногами:       – Юноша, можете меня звать по имени, просто профессор Хьюберт. Вы, вероятно, будете моим последним учеником. Слишком уж сильно в Брисвуде вас нахваливали, – он подошел к панорамному окну, его фигура силуэтом вырисовывалась на фоне бушующей стихии. – А молодым акулам, охотникам за славой, я просто не посмел бы доверить… испортить такой блестящий ум. Читал ваши работы, – профессор выдержал паузу, глядя в черную бездну неба, разрываемую молниями. – Очень уж сильно вас интересует тема посттравматического стрессового расстройства. Могу узнать причины вашего… – он обернулся, и его взгляд, острый и проницательный даже в полумраке, уперся в Дерика, – Надеюсь, что здорового интереса?       Дерик почувствовал, как под пиджаком по спине пробежал холодок. Впервые за долгое время ему отчаянно не хотелось отвечать честно. Но он ощущал – все его психологические баррикады, все отточенные защиты рассыплются в прах перед этим проницательным, простодушным стариком.       – Могу… воздержаться от ответа? – Дерик выдавил слабую улыбку, увидев почти незаметный, но понимающий кивок седой головы. Он опустился на жесткое сиденье первой парты. – Я буду преподавать как ассистент и хотел бы посетить некоторые ваши лекции… чтобы было, от чего отталкиваться. А то мой собственный опыт преподавания, боюсь, вас разочарует…       – Ой, бросьте, мистер Эдерли! – профессор Торндайк отмахнулся от его подавленного тона, как от назойливой мухи. – У вас, у всех Эдерли, есть этот… дар вещания. Неважно, что несете – правду, ложь, теорию струн или сплетни. Звучит убедительно. Поэтому, уверен, у вас получится. Можете начать с лекции Рамзи, завтра в три часа.       От мысли, что придется слушать эту выскочку, у Дерик внутри все перемололо.       – Да, зайду, – Дерик чуть скривился, но все же попытался улыбнуться. – Спасибо.       – Рамзи очень хотел бы с вами поработать, – начал профессор, поправляя мокрый пиджак.       – А я бы очень не хотел, – мгновенно, резко вырвалось у Дерика. На подкорке всплыло довольное, самодовольное лицо Оливера Рамзи. Он резко выдохнул. – Да… точно не хотел бы.       Дерик замер у главного входа Морсельта, прижатый спиной к холодной каменной стене под массивным каменным козырьком, который лишь номинально защищал от косого дождя. Перед ним бушевал мир: ливень не стихал – это была сплошная, грохочущая стена воды, низвергающаяся с небес тропическим потоком. Серая пелена поглотила контуры зданий напротив, деревья за каменной оградой кампуса раскачивались, как пьяные великаны. До дома – пятнадцать минут быстрым шагом по прямой. Но глядя на сплошные, тяжелые тучи, свинцовым колпаком накрывшие город, нельзя было сказать, продлится этот потоп час или всю ночь.       Такси? Мысль о душном салоне, чужих разговорах и въедливом запахе мокрой одежды отвращала. Но и шагнуть в эту водяную мясорубку… Нет. Жалко было не себя – промокнешь, высохнешь. Жалко увесистый том в сумке, пахнущий библиотечной пылью и знанием. Он ощущал шершавую, мокрую поверхность камня за спиной даже сквозь тонкую подкладку пиджака.       На той же стене, на уровне глаз, болталась потускневшая пластиковая табличка: "КУРЕНИЕ ЗАПРЕЩЕНО". Ирония судьбы. Ровно в метре от нее, под чуть более широким выступом козырька, теснилась стайка студентов. Дым от их сигарет тут же подхватывал влажный ветер. Они смеялись, спорили, не обращая внимания ни на запрет, ни на потоп. Дерик усмехнулся: правила для тех, кто боится последствий. Он достал пачку, выбил одну сигарету, ловко поймал ее губами. Щелчок зажигалки прозвучал резко в грохоте дождя. Первая затяжка, горький дым, заполняющий легкие – знакомый ритуал сопротивления абсурду. Он присоединился к нарушителям, стоя чуть поодаль, наблюдая, как пепел тут же смывало в мутную лужу, разраставшуюся у его ног.       И ровно через полчаса неистовство стихии начало стихать. Грохот сменился шорохом, затем – редкими тяжелыми каплями, барабанившими по лужам. И вдруг – лоскут влажно-голубого неба, затем еще один. Солнечные лучи, робкие и промокшие, пробились сквозь разорванную завесу, заиграли в бесчисленных лужах, превратив асфальт в мозаику из зеркал. В воздухе, промытом до хрустальной прозрачности, витал запах озона и мокрой листвы.       Дерик докурил, раздавил окурок о мокрый камень стены прямо под табличкой и сунул бычок в пачку – урну найти пока было невозможно. Он стряхнул капли с пиджака, поправил сумку с книгой и двинулся. Прошел мимо статуи Фрейда – великий мыслитель теперь сидел в луже, его бронзовый лоб блестел от влаги, а задумчивый взгляд был устремлен на лужу у его же ног.       Путь домой лежал сквозь преображенный кампус. Он шагал по мокрым дорожкам, минуя островки света под проясняющимся небом, обходя сверкающие зеркала-лужи, где теперь отражались облака и верхушки деревьев. Тишина после бури была почти звенящей, нарушаемая лишь щебетом вернувшихся птиц и далеким гулом города, начинающего жизнь после потопа.       Ключ щелкнул в замке: звук гулко отозвался в тишине прихожей. Дом встретил его не теплом, а прохладной, застоявшейся пустотой. Вендетта не бросилась к нему с привычным мурлыканьем: она сидела на кофейном столике посреди зала, как маленькая, пушистая статуя неодобрения. Ее зеленые глаза, суженные до щелочек, были устремлены на Дерика – немой, но красноречивый укор за долгое отсутствие. Он скинул промокшие ботинки, оставив их лужицей у двери, и чуть скривил губы в попытке улыбки, которая не добралась до глаз.       – Привет, Вендетта, – его голос звучал хрипло и непривычно громко в тишине.       Не задерживаясь, он прошел в свою комнату. Снял пропитанный влагой и запахом дождя пиджак, бросил его на спинку стула, влажная рубашка прилипла к спине. Он быстро переоделся в старые, мягкие треники и белую растянутую футболку. Пальцы прошлись по влажным волосам, взъерошивая их еще больше. Из портфеля он достал увесистый серый том и выключенный телефон. Балкон манил прохладой после дождя и иллюзией пространства. Вендетта, бесшумная как призрак, последовала за ним по пятам. Ее хвост был поднят трубой, кончик нервно подрагивал – она все еще обижалась, но не могла остаться в одиночестве.       Дерик распахнул дверь на балкон. Он опустился в плетеное кресло, положив книгу на колени. Теперь очередь телефона. На нем маячили несколько пропущенных вызовов от Томмена и короткие сообщения, лесенкой уходящие вниз:       "Эй, ты жив? Просил написать, как доедешь." (2 часа назад)       "Дерик? Ты там умер? Серьезно." (1 час назад)       "Черт, Эдерли, я тебя ненавижу. Напиши хоть что-нибудь." (30 минут назад)       И ниже, уже привычные, почти ритуальные строчки:       "Ты сегодня особенно хорош собой в этом своем профессорском обличье."       "Мозги и внешность – убийственное сочетание. Просто скажи спасибо."       Дерик сжал губы. Чувство вины, тупое и знакомое, кольнуло под ребра. Он быстро набрал и отправил:       "Не видел, не слышал, прости."       Он бросил телефон на маленький столик рядом с креслом, словно избавляясь от чего-то горячего. Взгляд, блуждая в поисках точки покоя, снова наткнулся на него – мольберт в углу балкона. Затянутый пыльной тканью, он все равно маячил зловещим силуэтом в полумраке, напоминая не о творчестве, а о пустоте, о тишине, что воцарилась после исчезновения легкой кисти и смеха. Резким движением Дерик встал и подошел к мольберту. Пальцы коснулись шероховатой деревянной рамы. Он ощутил, как под ними дрогнуло что-то глубоко внутри – старый шрам, знакомый спазм в горле. Без лишних мыслей, почти грубо, он схватил мольберт, сложил его со скрипом и резко отнес в комнату. Спрятал за высоким креслом у окна, в самый темный угол.       Чтобы не видеть. Чтобы он не маячил на периферии зрения. Чтобы не приходилось невольно вспоминать запах масляных красок и шелест холста под ее легкой, уверенной кистью. Чтобы не чувствовать, как прошлое сжимает горло холодной рукой.       Он вернулся на балкон, опустился в кресло с тяжелым выдохом. Взяв книгу, он начал читать с самого начала. Вендетта, наконец сменив гнев на милость, запрыгнула к нему на колени, свернулась теплым комочком прямо на коленях, заглушив тихим урчанием ночные звуки города.       Теперь только это: твердый переплет под пальцами, сухие строчки фактов и теорий, беспристрастный свет науки и теплая, мурлыкающая тяжесть на коленях – его единственный, немой союзник в этой тихой войне. Все остальное – шум, боль, Томмен с его навязчивостью, призраки за креслом – должно было исчезнуть. Должно было.       Он уставился в страницу, заставляя глаза фокусироваться на буквах, а разум – на смысле.       Больше никаких мыслей.       Только он, книги и Вендетта.