Пока не кончится дождь

      Дерик проснулся с ощущением тяжелой ваты в голове. Цифры на дисплее – 14:14 – прожгли сетчатку как укор.       14:14. Он проспал.       Не просто проигнорировал будильник – он его даже не услышал. Это было чужое, непривычное состояние: сбой в механизме его существования. Вендетта, свернувшаяся теплым комком у его ног, лишь лениво приоткрыла один зеленый глаз. Казалось, в ее взгляде читалось тихое удовлетворение: больше времени. Их любовь была взаимной, но для кошки – всегда недостаточной, словно Дерик вечно был должен ей невыплаченную ласку.       Он собрался с неестественной, почти злобной скоростью. Каждая секунда отсчитывала время до неизбежного – 15:00. Лекция Рамзи.       Вот же проклятие. Тратить драгоценные минуты жизни, слушая этого... этого флюгера в человеческом обличье. Сама мысль озарила его лицо гримасой брезгливости.       Аудитория встретила его гулким гомоном и морем женских лиц. Дерик проскользнул вдоль стены, как тень, и рухнул на последний ряд. Оливер Рамзи, сияющий у кафедры, был центром вселенной для плотного кольца студенток. В этом хороводе распущенных волос, ярких ногтей и восхищенных взглядов Дерик с трудом различал признаки академического интереса.       Если при первой встрече Оливер казался лишь напыщенным кретином, то теперь картина сложилась окончательно: он был из тех жалких популистов, что лезут из кожи вон, чтобы быть "в доску своим", "на одной волне". Дерик презирал таких всей душой: студент и преподаватель – разные планеты, разделенные пропастью опыта и ответственности, а не модой на юбки, которые, судя по блеску в глазах Оливера, его явно радовали. Дерик окинул взглядом зал: из двухсот человек добрых три четверти – девушки. Сидя сзади, он видел, как большинство из них украшали поля конспектов сердечками и цветочками.       Цирк. Просто цирк.       До начала лекции оставалось пять минут, и гул перешептываний достиг даже его ушей. Дерик не выдержал: с грохотом отодвинув стул, он пересел в середину ряда, подальше от эпицентра идиотизма. И тут его взгляд зацепился за смуглую шею Оливера: над воротником рубашки виднелись синяки, чуть прикрытые пиджаком, очень фиолетовые и слишком свежие. Вот и источник его сегодняшнего сияния и развязности – "победа" на личном фронте.       Оливер заметил его перемещение: уголки его губ дрогнули в едва уловимой, но отчетливо торжествующей улыбке. Дерик почувствовал, как по спине пробежали мурашки от ярости. Он демонстративно отвернулся, закатив глаза так выразительно, будто хотел увидеть собственный затылок.       Победитель? Смешной выскочка. Коллега? Никогда. Максимум – шумный студент, и то не в его лиге.       Сама лекция, к его глубочайшему изумлению, оказалась... крепкой. Очень. Суть излагалась четко, аргументы – железобетонные, структура – безупречная. Если бы не идиотские шуточки и каламбуры, сыпавшиеся как конфетти с дурацкого праздника, Дерик мог бы даже оценить. Это признание обожгло его изнутри стыдом. Он выходил последним, надеясь раствориться в толпе.       Не вышло.       – Будет пять минут? – Голос Оливера прозвучал прямо у уха. Хватка на локте была твердой, бесцеремонной.       Дерик дернул рукой, как от укуса гадюки. Оскорбление вспыхнуло в его глазах. Он резко выдохнул, сжав кулаки, и, стиснув зубы, шагнул обратно в опустевшую аудиторию, громко хлопнув дверью.       – Некогда мне тратить время на пустые разговоры, – его голос звучал как напильник по металлу. Он уперся руками в спинку ближайшей парты. – Чего тебе?       – Торндайк отправил? – Улыбка Оливера стала шире, самодовольнее. – Ни за что не поверю, что такой звездный затворник, как ты, самовольно пришел послушать скромного меня...       – Не приходи ко мне завтра, – Дерик оттолкнулся от парты с такой силой, что та скрипнула. – Девушек не будет. – Он бросил это слово как нож и вышел, не оглядываясь, чувствуя на спине жгучий, торжествующий взгляд.       Быть студентом было в тысячу раз проще, чем делить кислород с Оливером Рамзи. В этом человеке было воплощение всего, что Дерик ненавидел: слишком громкий, слишком уверенный, слишком вездесущий, слишком... все. Не хватало только бейджа "Президент Всего На Свете", чтобы Дерик окончательно возненавидел мир.       Признать его ум пришлось. Стадию отрицания он прошел мучительно, и теперь, шагая по коридору к своей аудитории, чувствовал себя не просто поверженным, а униженным этой вынужденной капитуляцией перед фактом.       И вдруг запах. Тонкий, едва уловимый, но такой знакомый, что сердце сжалось в груди как птица в клетке, а мысли спутались в один колючий клубок. Он резко обернулся: силуэт девушки с каштановыми волосами, мелькнувшей в толпе.       Карие глаза? Показалось?       Сердце бешено колотилось, кровь прилила к вискам. Он прижался спиной к холодной стене, пытаясь вдохнуть полной грудью, но воздух словно загустел.       Она? Здесь? Невозможно.       Но... ужасно хотелось, чтобы это была она. Хотелось вдохнуть глубже этот призрачный запах масла и скипидара, вцепиться в эти волосы, найти ответы в ее губах...       Он отшатнулся от стены, как от удара током.       Ничего он не хотел. Ни-че-го.       Ложь звучала в его собственной голове слишком громко.       На парах сосредоточиться было невозможно. Навязчивые образы, ее смех, призрак ее руки в его руке – все это лезло в голову, вытесняя лектора. Он положил горячий лоб на прохладную поверхность блокнота, прячась за спинами однокурсников, и зажмурился.       Вечерний воздух за территорией Морсельта был прохладен и чист. Дерик машинально полез в карман за сигаретой, но пусто. Он вытряхнул мятую пачку – совсем пусто. Злость, внезапная и иррациональная, захлестнула его. Он швырнул пачку в сторону мусорного бака: картонка жалко шлепнулась на асфальт в метре от цели. Дерик цыкнул и широко, почти агрессивно зашагал домой, чувствуя, как трещит по швам его и без того шаткий контроль.       По пути зашел в круглосуточный магазин: купил сигареты – сразу две пачки, на всякий случай – и банку самого крепкого, черного кофе. Без сигарет он, возможно, выжил бы, без кофе – нет. Кофе был его кровью, топливом для дышащей на ладан машины его существования.       Дома Вендетта встретила его на кухонной столешнице. Ее зеленые глаза, узкие и неодобрительные, следили за каждым его движением. Дерик быстро сделал кофе – черный, густой, обжигающий. Выпил залпом, почти не чувствуя, как кипяток обжигает язык и небо, оставляя горький, химический привкус. Боль была мелкой, ничтожной по сравнению с тем, что творилось внутри.       Он прошел в кабинет: стол был завален работами, на полу валялись комки бумаги. Завтра его первая лекция. Он включил лампу, резкий свет выхватил из полумрака учебные программы, конспекты. Дерик уткнулся в них, как в спасательный круг: слова, схемы, факты – твердая почва в океане хаоса. Он готовился с фанатичным, почти болезненным упорством: страницы шуршали под его пальцами, строчки расплывались перед глазами. Кофеин и никотин вели свою войну с истощением. Он писал, правил, зубрил, выжимая из себя последние силы, пока сознание не начало уплывать, а буквы – танцевать перед глазами.       Переутомление. Темнота накрыла его, как тяжелое одеяло, прямо за столом, лицом в развернутый конспект. Побег в работу хоть на время был завершен. Цена – полное опустошение.       На этот раз будильник проигнорирован не был. Дерик встал: каждое движение – бритье, завязывание галстука, натягивание пиджака – было отточенным, лишенным суеты, но под этой внешней собранностью пульсировала тревога.       Первая лекция. Не как студент, а как лектор. Мысль казалась чужой, почти абсурдной.       Он пришел в аудиторию на целых полчаса раньше. То ли нервы гнали, то ли подсознательное желание осмотреть "поле боя" до начала сражения. Пустое помещение казалось огромным и немного враждебным. Он медленно прошел к кафедре, ощутив под ладонями прохладную, гладкую поверхность дерева. Окинул взглядом ряды пустых кресел. В голове, ясной и холодной, пронеслась почти молитвенная мысль: "Надеюсь, никто не придет."       Надежда была растоптана с жестокой скоростью: аудитория заполнялась, как по тревоге. Потоковая лекция, четыре группы – и все полном в почти составе. Дерик ощутил, как в горле пересохло. Он скользнул взглядом по рядам: профессор на задней парте, – наблюдатель или проверяющий? – значительно меньше девушек, чем у Оливера – мимолетное облегчение, и... Он. Оливер Рамзи. Тот невозмутимо прошел к самому центру первого ряда и уселся прямо напротив кафедры, как зритель в первом ряду театра. Оливер поймал на себе взгляд Дерика.       – Доброе утро, профессор Эдерли, – прозвучало громко, нарочито вежливо, с легким вызовом в улыбке.       Дерик почувствовал, как по спине побежали мурашки ярости. Рука непроизвольно сжалась в кулак под столом. Кинуть в него мелом? Указкой? Мысль была сладостна, но мимолетна. Лекция через пять минут: начинать с публичной расправы над коллегой, пусть и ненавистным, – не лучшее решение. Он резко выдохнул, прикрыл глаза на мгновение, с силой потер переносицу, пытаясь выдавить навязчивый образ самодовольной рожи.       – Всем доброе утро, коллеги, – его голос прозвучал чуть ниже и тверже, чем он ожидал. Он взял мел: сухой скрип по доске был громким в наступившей внезапной тишине. Большими, размашистыми буквами он вывел: ЭДЕРЛИ. И подчеркнул одной ровной, решительной чертой. – Меня зовут Дерик Эдерли. Буду вести у вас психологию личности. – Пауза. Взгляд скользнул по лицам, задерживаясь на секунду на Оливере. – В конце – экзамен. Советую начать думать о нем недели за две до моих дедлайнов.       – Вы не слишком молодой для преподавателя? – робкий, но настойчивый голосок прозвучал слева. Девушка с копной рыжих волос смотрела на него с искренним любопытством, без вызова. – Вы ведь всего лишь чуть старше нас...       Дерик медленно обернулся к ней, опершись ладонями о край кафедры.       – Как вас зовут?       – Джойс, – ответила она, слегка смутившись.       – Отлично, Джойс, – он резко хлопнул ладонью по дереву: звук гулко отозвался в аудитории. Он наклонился чуть вперед, взгляд из-под нахмуренных бровей был острым, почти колючим. – Меня к вам прислал профессор Торндайк. И если вы все думаете, что я был против... – он сделал паузу для драматического эффекта, – вы ошибаетесь. Я был ужасно против. – Поправил очки, снова выдохнул, на этот раз громче. – Я магистрант первого года. Формально – преподавать не имею права. Но! – Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки, лишенной тепла. – Если вы завалите экзамены... я вас лично всех...       – Доброе утро, мои дорогие, неограненные алмазы. – Голос профессора Торндайка, теплый и чуть хрипловатый, разрезал напряжение, как масло ножом. Он вошел неспешно, но уверенно, широко улыбаясь аудитории. Все взгляды мгновенно переключились на него. – Позвольте представить вам моего нового протеже, Дерика Эдерли. – Он положил руку Дерику на плечо. – Уверен, с ним вы узнаете куда больше, чем с миссис Ким. Та, простите, окончательно тронулась, на мой взгляд...       Реакция была мгновенной: студенты, как по команде, встали. Не просто поднялись со стульев – встали с уважением, выпрямив спины. Тишина стала абсолютной, звенящей. Взгляды, полные ожидания и безоговорочного доверия к авторитету Торндайка, были теперь устремлены на обоих – на мэтра и его неожиданного ученика. Джойс покраснела до корней волос и опустила глаза. Фраза "ученик профессора Торндайка" звучала весомее, чем любая ученая степень. В Морсельте, где магистранты искали скорее отсрочку от взрослой жизни, Дерик внезапно стал не просто еще одним ассистентом – он стал избранным.       Торндайк сунул Дерику в руки стопку бумаг – ту самую программу, что Дерик истязал ночью. Утешительное похлопывание по плечу сопровождалось едва слышным шепотом, доносившимся словно из глубины седой бороды:       – Просто будь собой, парень. Не пытайся быть кем-то другим.       И странное дело – лекция... пошла. Не просто состоялась – она заискрила. Аудитория оказалась живой, отзывчивой: вопросы сыпались, и Дерик ловил их на лету, отвечая с неожиданной для себя легкостью, временами даже с искоркой суховатого юмора. Он увлекся. Настолько, что к концу, забыв о первоначальной осторожности, бросил в аудиторию задание: "К следующей среде – психологический портрет соседа справа. Подробно, аргументированно, без лести и оскорблений". В глазах многих читалось уважение, смешанное с любопытством. Хотя он и ловил парочку скептических взглядов – явные поклонники стиля Оливера Рамзи, но с ними Дерик спорить бы не стал.       У Оливера был дар завоевывать толпу. У Дерика был дар ее анализировать.       Когда последние слова прозвучали, студенты неторопливо начали собираться, шурша тетрадями. Оливер не двинулся с места. Он сидел, откинувшись на спинку стула, руки за головой, все с той же провокационной полуулыбкой.       – Домашку на лекциях не дают, умник, – бросил он тихо, но так, чтобы Дерик точно услышал.       Усталость, внезапно накатившая после адреналина, смешалась с привычным раздражением. Дерик сгреб свои бумаги с кафедры.       – Если не сделаешь, – его голос звучал хрипло, почти без эмоций, – ты будешь первым, кого я буду публично высмеивать. Со смаком. – Он прошел мимо, не глядя. – До встречи никогда, Рамзи.       – До завтра, Дерик! – весело парировал Оливер.       После последней пары Дерик целенаправленно двинулся в библиотеку. Его шаги по коридорам Морсельта были быстрыми – бегство в знакомую крепость тишины. Он кивнул библиотекарю у стойки и углубился в лабиринт стеллажей. Его дальний столик, затерянный между архивными полками, ждал как убежище. Он швырнул портфель на жесткий стул – небрежность, недопустимая в этом царстве порядка, – и почувствовал, как напряжение чуть ослабло.       Библиотека обволакивала его гулкой, почти осязаемой тишиной. Воздух был плотным от ароматов: пыль веков, сладковатый запах старой, пожелтевшей бумаги, резковатый воск, которым натирали темный, почти черный паркет. Гигантские дубовые стеллажи вздымались к сводчатому потолку, как безмолвные стражи забытых королевств. Косые лучи из высоких стрельчатых окон ложились мягкими квадратами света на пол, подсвечивая золото тиснения на бесчисленных корешках. Здесь царил священный порядок, предсказуемость – антипод хаоса внешнего мира и его собственных мыслей.       Глухие шаги отдавались эхом в безмолвии. Он прошел мимо отдела немецкой литературы, сознательно отвернув голову, не позволяя взгляду скользнуть по знакомым корешкам Ремарка, Цвейга, Гессе.       "Соблазн", – пронеслось в голове с едкой, знакомой горечью, – "Как и все остальное, что отвлекает от главного."       Психология ютилась в самой дальней башне этого улья – на втором этаже, в углу. Узкая винтовая лестница с чугунными перилами встретила его ледяным прикосновением металла под ладонью. Рука уже тянулась к плотному синему переплету "Игр, в которые играют люди" Берна, когда спиной он ощутил настойчивый, колючий укол чужого внимания. Не поворачиваясь, он взял книгу, ощутив ее солидный вес и гладкую обложку под пальцами. Голос тихий, но режущий тишину, прозвучал без предисловий:       – У девушки, полагаю, не хватило бы наглости для столь упорного преследования. – Он медленно развернулся, держа Берна перед собой как щит. – У мужчин же я почему-то вызываю либо слепое обожание, либо навязчивое желание помериться интеллектом. – Взгляд уткнулся в Оливера. Тот замер в паре шагов, с виноватой полуулыбкой, брови удивленно вздернуты. – Оливер. Ей-богу, – Дерик скупо, почти болезненно выдохнул, отложил Берна и схватил соседний том – массивного Фрейда, ощутив его холодную тяжесть. – Торндайк нанял тебя следить, не прикарманил ли я редкий том? Или твоя личная миссия – методично нарушать мою изоляцию?       Оливер, оправившись от внезапности, сделал шаг вперед. Его энергия, теплая и шумная, казалась кощунством в этом замершем царстве. Легкий шлейф его одеколона – цитрус и сандал – вторгся в священный аромат старых страниц.       – Шел за "Эго и механизмами защиты" Анны Фрейд, – кивнул он на полку за спиной Дерика. Взгляд скользнул по книгам в руках "коллеги", блеснув искоркой азарта. – Берн и Фрейд-старший? Смелый тандем. Планируешь сплав трансактного анализа с теорией влечений? На лекции? – В голосе смешались неподдельный интерес и привычная, чуть дразнящая ирония.       Дерик промолчал. Он развернулся и положил книги на ближайший читательский стол из эбенового дерева, сдвинув в сторону тяжелую латунную лампу с зеленым абажуром.       – Если есть что сказать, Оливер, – голос Дерика был низким, сдержанным, но в нем слышалось напряжение натянутой струны, – говори сейчас. Я не выношу тени за спиной. Особенно в этих стенах и особенно твоей. – Пальцы провели по корешку Берна, смахивая несуществующую пыль. Взгляд смотрел на Оливера, но был устремлен куда-то сквозь него, в серую мглу за окном. Оливер опустился в кресло напротив, его локти легли на темное дерево стола.       – Ладно, признаюсь. Просто хотел твое мнение. – Улыбка не сходила с его лица, но в глазах горел вызов. – "Алмазы" под моим началом не блещут должным образом? Или моя методика "быть на одной волне" вызывает у тебя академический зуд?       Дерик замер. Тонкая тень раздражения дернула уголок его рта.       – Твоя "методика", – голос Дерика стал ледяным, каждый звук отточен как скальпель, – это попытка всучить студентам дешевую бижутерию под видом бриллиантов. Студент – не собутыльник в таверне. Он – сосуд. Пустой. Требующий наполнения фактами, теориями, а не плоскими шутками и дешевой лестью. Твои девяносто процентов девушек, выводящих сердечки на полях – живое тому доказательство. Они пришли не на психоанализ, Оливер. Они пришли поглазеть на тебя. – Он оттолкнул книгу Фрейда так, что та тяжело съехала по гладкой поверхности. – Это не академическая среда. Это балаган.       Оливер рассмеялся – не обиженно, а с каким-то диким азартом.       – Ого! В яблочко! Балаган... Возможно. Но в моем балагане они хотя бы не храпят. А у вас, профессор Эдерли? – Он наклонился вперед, вторгаясь в личное пространство Дерика. – Слухи ползут. На первой же лекции пригрозил личной расправой за провал? Это... радикально. Хотя, – усмешка стала шире, – судя по всему, твоя аудитория теперь работает как швейцарские часы. Методы драконовские, но чертовски эффективные.       Дерик молча, резкими движениями собрал книги. Тишина библиотеки сомкнулась вокруг них, но теперь она была наэлектризована, как перед грозой.       – Я сижу не здесь, – отрезал он. – И если ты ценишь возможность дышать без моих комментариев о твоем педагогическом фарсе, ступай своей дорогой.       Они сидели за дальним столиком в углу библиотеки, и Оливер, на удивление Дерика, от него не отстал. Оливер развалился на стуле, откинувшись назад так, что передние ножки едва касались пола, его пиджак был небрежно перекинут через спинку соседнего стула – яркое пятно хаоса на фоне академической строгости. Дерик, напротив, складывал свои материалы в папку с ювелирной точностью, выравнивая каждый уголок листа.       – Дерик, честный вопрос, – Оливер жестикулировал, его голос, несмотря на библиотечную тишину вокруг, звучал чуть громче допустимого, заставляя пару студентов за соседним столиком настороженно поднять головы. – Как ты заставил тех самых девчонок, что у меня в конспектах розочки выводят, на твоих парах конспектировать как одержимые? Секретный гипноз? Или угроза физического устранения с академической арены – реально действующий стимул?       Дерик, закрывая папку, замер. Он медленно поднял голову: взгляд его, тяжелый и оценивающий, скользнул с мятых складок пиджака Оливера на спинке чужого стула к самому "источнику беспорядка". Без единого слова, с выражением глубочайшего эстетического страдания, он встал, подошел, снял оскорбляющий взгляд предмет гардероба, тщательно расправил каждую складку и повесил на спинку стула.       – Я сообщил им факт, Оливер, – голос его был спокоен. Он сел за стол и поправил уже безупречно лежащую папку. – Если кто-то провалит экзамен, мне придется тратить свое личное время в конце января на пересдачу. Время, которое я мог бы инвестировать в исследование, чтение или, прости банальность, восстановительный сон. Это нерациональное использование ресурсов. Упоминание "устранения" – лишь констатация факта моей предельной неэффективности в подобном сценарии. Они восприняли информацию. Видимо, инстинкт самосохранения у них превалирует над склонностью к дудлингу.       Оливер расхохотался – не злобно, а с искренним, почти восхищенным изумлением перед этой бескомпромиссной логикой.       – Блестяще! Просто блестяще! Инстинкт самосохранения против академического краха. Берн бы рукоплескал! – Смех стих, взгляд стал серьезнее, изучающим. – Ладно, капитулирую. Твой драконий метод работает.       Но ты же не только терроризируешь студентов и штудируешь Фрейда? – Он наклонился вперед, опершись локтями на стол. – Пока Торндайк не завалил тебя новыми поручениями... Какие планы на выходные?       Дерик замер на мгновение, закрывая портфель. Взгляд утратил фокус, устремившись куда-то вдаль, сквозь высокие окна библиотеки, в сгущающиеся сумерки Йорка.       – Да, – ответил он коротко, голос слегка приглушен. – В начале октября... – Он избегал слова "дом". Брисвуд теперь был лишь точкой на карте с набором обязательств. – ...поеду в Брисвуд. Навещу знакомых.       – К знакомым, – повторил Оливер, кивнув с пониманием. Он почувствовал невидимую стену, легкое напряжение в воздухе, и мудро отступил, смягчив тон. – Звучит разумно. Развеяться от... всего этого, – широким жестом он обвел пространство библиотеки, включив в "это" и пыльные тома, и академический пресс, и, конечно, его самого.       – Ладно, дракон, я сдаюсь. Сегодня мой мозг больше не способен на подвиги. Пора валить.       Дерик лишь кивнул, поднимая свой портфель. Они вместе направились к выходу из Морсельта.       – Эй, Дерик, – уже на выходе Оливер решился прервать тишину: его голос прозвучал неожиданно серьезно сквозь клубы дыма, когда Дерик уже сделал пару шагов в сторону общежития. – Знаешь, несмотря на твою... скажем так, уникальную систему ценностей и любовь к тотальному контролю... – он сделал паузу, ища слова, – ...этот вынужденный научный симбиоз... не самое ужасное, что со мной случалось. Возможно, даже что-то вроде... содружества? Пусть и аномального.       Дерик остановился, но не обернулся сразу. Вечерний воздух был прохладен. Он смотрел на огни кампуса, зажигающиеся в сумерках. – Возможно, – его ответ был тихим, почти унесенным ветром. Он не стал добавлять ничего. Просто кивнул в знак прощания и пошел своей дорогой, оставляя Оливера стоять у университетских дверей с сигаретой и неожиданно серьезными мыслями. Мысль о "содружестве", пусть и "аномальном", витала в прохладном воздухе, как дым от его сигареты – неосязаемая, но ощутимая.

***

      Прошел месяц их вынужденного сотрудничества. Они работали на квартире Дерика – Оливер умолял избегать библиотеки, ссылаясь на "непрошеное внимание", но Дерик подозревал, что тому просто не хватало кислорода в царстве тишины.       Пятничное солнце безуспешно пробивалось сквозь щели в плотных шторах, рисуя на полу лишь жалкие золотые нити. Дерик открыл глаза ровно в 9:00. Тишину нарушало лишь мерное, чуть хрипловатое посапывание Оливера, все еще мирно почивавшего в спальнике на полу, одной рукой бессознательно сжимая край одеяла.       Дерик сел на край кровати, ощутив тяжесть в висках и привкус меди на языке. Сон не принес облегчения, лишь оставил послевкусие неразрешенного напряжения. Он встал, ступая по ковру бесшумно, как тень, мимо спящего Оливера. У окна резко дернул шнур: шторы разъехались с шелестом, впуская поток слепящего, холодного утреннего света, режущего глаза после темноты.       – Вставай, – голос Дерика, хриплый от невысказанных слов и бессонницы, прозвучал как скрежет камня по камню. – Твой студенческий совет. Опоздаешь – твои "алмазы" решат, что ты окончательно слился с ними в экстазе на той самой волне. И я не буду их переубеждать.       Оливер застонал, втянув голову в спальник, как черепаха.       – Дерик... дракон... пять минут... всего пять... – пробормотал он, голос глухой и сонный из глубины ткани.       – Тебе осталось четыре, – Дерик уже стоял у шкафа, пальцы бесстрастно перебирали ряд одинаковых белых рубашек. Его движения были резкими, словно все внутреннее буйство от вчерашних споров с Оливером о методологии сжалось в плотный комок чистейшей энергии в груди. – Просыпайся, собирай свои следы цивилизации и эвакуируйся. Пока я не передумал и не вышвырнул тебя в коридор вместе с этим коконом. В твоем пиджаке, – Он бросил беглый, но выразительный взгляд на аккуратно висящий на вешалке пиджак Оливера – немой укор его вчерашней небрежности.       Оливер с трудом выпутался из одеяла, морщась и щурясь от света. Его взгляд сфокусировался на спине Дерика – напряженной, лопатки, резко очерченные под тонкой тканью майки, плечи неестественно опущенные, будто несли незримый груз.       – Окей, окей, тиран... – он зевнул так широко, что хрустнула челюсть, потянулся, костяшки пальцев щелкнули. – Что с тобой? Похоже, дракон сегодня особенно зол.       – Не твое дело, Оливер, – Голос был ровным, но натянутым, как тетива лука перед выстрелом. – Собирайся. Немедленно. И чтобы ни пылинки, ни волосинки от твоего спальника не оскверняли мой пол. Особенно возле дивана.       Оливер поднял руки в мнимой капитуляции, но в уголках губ заплясала усмешка.       – Как скажешь, шеф. Не буди дракона – мудрость веков, – Он начал лихорадочно сворачивать спальник, ловя краем глаза Дерика.       Тот стоял у окна, упершись лбом в холодное стекло, глядя на Морсельт, но взгляд его был пустым, устремленным в никуда. Его профиль на фоне света казался вырезанным из мрамора – резкий, непроницаемый, отстраненный.       – Эй, Дерик? – Оливер смягчил голос, необычная серьезность легла на его черты. – Если что... я рядом, ладно? Не только ради Фрейда и Берна.       Дерик не ответил. Лишь коротко, почти неощутимо кивнул, не отрываясь от стекла. Через десять минут Оливер, приведенный в относительный порядок и в своем пиджаке, надетом с подчеркнутой аккуратностью, словно в насмешку над обыденным хаосом, исчез за дверью, бросив на прощание короткое: "Держись". Собравшись, Дерик тоже отправился на пары.       Тишина вокруг Карины была оглушающей. Ни сообщений о выставке, ни признаков жизни в сети – только цифровое молчание, которое он предпочел интерпретировать как освобождение.       Никаких сожалений. Никаких терзаний. Только он, железная дисциплина, работа и бесконечная учеба. Крепость из разума против хаоса чувств.       После пар их ждала библиотека – место встречи, навязанное Дериком назло Оливеру, который ненавидел ее за "удушающую тишину" и "тотальный недостаток приватности". Дерик, частично соглашаясь, все же испытывал садистское удовольствие, наблюдая, как Оливер неловко косится на своих восторженных студенток, неизменно окликавших его в коридорах. Это была его мелкая, но сладкая месть.       Работали они до одури: весь вечер и всю ночь напролет. Накануне Торндайк вымолил у них хоть какие-то результаты. А так как Оливер большую часть времени мастерски имитировал деятельность, а Дерик из принципиального упрямства отказывался тащить все в одиночку – на столе лежало величественное "ничего", оживленное лишь пятнами от кофе и крошками печенья.       Библиотека тонула в желтоватом, мертвенном свете абажуров, отбрасывающих прыгающие тени на горы научных журналов и хаос их рукописных заметок. Воздух был густым и горьким от пережженного кофе – они выпили 4 кружки каждый, борясь со сном. Дерик сидел, механически покачивая ручкой над стопкой из 15 исписанных от руки страниц – плодом их мучительных усилий. Он впивался взглядом в каждую букву, ища малейшую неточность, слабину в аргументации, пятно на безупречности.       Рядом Оливер благоразумно использовал стопку монографий как импровизированную подушку, видимо, надеясь на проникновение знаний.       – Вот этот абзац... – пробормотал Дерик, подчеркивая строку с такой силой, что бумага едва не порвалась, – Слишком категорично. Звучит как догма, а не научный тезис.       Оливер, разваливаясь на соседнем стуле до состояния медузы, лениво крутил карандаш между пальцами.       – Да брось, Торндайк это примет. Он любит, когда звучит уверенно, как приговор.       – Речь не о том, что примет Торндайк. Речь о научной добросовестности, – голос Дерика был бескомпромиссным. – О точности.       – Ты себя просто загоняешь в угол, – Оливер зевнул и потянулся до характерного хруста спины. – Мы все перепроверили вдоль и поперек. Десять раз.       Дерик не удостоил ответом. Он должен был проверить еще раз. Одиннадцатый. Двенадцатый. Пока пальцы не онемеют от ручки.       Оливер наблюдал за ним украдкой – как стиснулись челюсти, выступили бугры на скулах, как тонкая жилка на виске пульсировала в такт внутреннему шторму. Он видел это выражение слишком часто за последний месяц – Дерик словно вел беспощадную войну с невидимым противником, и Оливер давно понял, что этим противником был он сам: собственный перфекционизм, бесконечная требовательность, страх несоответствия.       – Эй, – Оливер наклонился вперед, осторожно положив ладонь на его напряженное предплечье, – Ты в порядке? Выглядишь... бледным.       Дерик вздрогнул, словно вынырнув из глубины, забыв на миг о существовании другого человека.       – Да, – выдохнул он, не глядя. – Просто хочу закончить этот ад.       Оливер вздохнул, тяжело, понимающе.       – Ладно. Тогда давай еще раз пройдемся по этим проклятым данным.       Они склонились над цифрами, которые уже расплывались перед воспаленными глазами. Четвертый час ночи. Пятый. Шестой... Время теряло смысл, превращаясь в тягучую массу усталости и кофеина.       За окном медленно, неохотно светало. Библиотека погрузилась в гнетущую, звенящую тишину. Оливер дремал, сидя на стуле, голова запрокинута, дыхание ровное и глубокое. Его рука бессильно свисала, кончики пальцев почти касались холодного линолеума. Дерик замер перед экраном ноутбука, цифры и графики плясали перед глазами, сливаясь в бессмысленный узор – он пятый час подряд бился над одними и теми же данными, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.       Пустота. Абсолютная.       Телефон загудел. Вибрация разнеслась по деревянной столешнице, заставив пустую фарфоровую кружку жалобно подпрыгнуть и звякнуть. Дерик машинально посмотрел на экран - незнакомый номер. Он хотел проигнорировать, но рука, будто чужая, сама потянулась к аппарату.       – Алло? – Его собственный голос прозвучал чужим, хриплым и неестественно громким в звенящей тишине.       Тишина в трубке. Гулкая, давящая. Потом – резкий, неровный вдох. Знакомый и в то же время чужой.       "Дерик?"       Голос Тесс. Но не тот, привычный – насмешливый, колючий. А какой-то... сплющенный. Лишенный жизни. Дерик почувствовал, как по спине, от копчика до затылка, пробежали мурашки. Он инстинктивно впился пальцами в корпус телефона.       – Да. Я.       Пауза. Затяжная, невыносимая. Каждая секунда – вечность.       "Это Тесс."       Голос был плоским, мертвым. Но в этой плоскости зияла бездна чего-то более страшного.       "Карины больше нет."       Мир рухнул. Звуки – сопение Оливера, собственное сердцебиение – исчезли. Дерик замер. Статуя из льда и ужаса. Только эти три слова, как заевшая игла на пластинке, бились в пустоте черепа: Карины-больше-нет.       – Что? – Губы шевельнулись сами по себе, беззвучно.       "Похороны... сегодня." – Голос Тесс дрогнул, на миг в нем прорвалась трещина, но она быстро взяла себя в руки. Пауза, короче предыдущей, но не менее страшной. – "Если хочешь... приезжай."       Щелчок. Короткие гудки. Пустота. Дерик стоял, ощущая, как телефон медленно, неумолимо выскальзывает из онемевших пальцев. Он упал на пол с глухим, далеким стуком, который Дерик не услышал. В ушах стоял оглушительный, высокий звон – как сигнал тревоги, врывающийся в тишину после взрыва.       "Карины больше нет."       Он сидел, уставившись в белую, безликую стену перед собой. Где-то в туманной дали Оливер что-то говорил, его голос доносился сквозь толщу воды, искаженный, невнятный. Звон в ушах нарастал.       – Дерик? Эй! Ты в порядке? Что случилось? – Оливер тряс его за плечо, лицо близко, глаза широкие от тревоги.       Дерик поднялся со стула. Его движения были лишенными воли, как у заводной куклы с перебитой пружиной.       – Мне нужно ехать, – прозвучало чужим голосом.       – Куда? Дерик, что случилось? Говори! – Оливер схватил его за руку.       – Она умерла, – выдохнул Дерик. Глаза были пустыми, смотрящими сквозь       Оливера. Уточнять не требовалось. Все было написано на его лице – ледяном и разбитом.       Дверь библиотеки захлопнулась за его спиной с финальным, глухим ударом, похожим на удар крышки гроба. Машина рванула с места так резко, что резина взвыла по асфальту, оставляя за собой черные полосы. Дерик не помнил, как оказался за рулем — только холодный пластик ключей в пальцах, скрип двери, и вот уже городские огни Йорка мелькали за окном, расплываясь в слепящих полосах.       Руль дрожал в его руках, передавая каждую неровность дороги, но он не чувствовал ничего – ни вибрации, ни ухабов, ни даже собственного тела. Перед глазами стояла только одна картина: Тесс у телефона, ее голос, плоский и безжизненный, как объявление по громкой связи.       "Карины больше нет".       Эти три слова бились в голове, как птица об стекло, снова и снова. Он давил на газ, пока стрелка спидометра не уперлась в крайнюю отметку. Ветер выл в приоткрытое окно, хлестал по лицу, но Дерик даже не моргнул. Дорога перед ним раздваивалась, троилась, расплывалась в слезах, которые он не помнил, как пролил. Знаки мелькали как в тумане – он не читал их, не видел, машинально поворачивая на знакомые развязки, будто на автопилоте. Где-то на выезде из города его догнали первые капли дождя. Они барабанили по крыше, по стеклам, сливаясь в монотонный стук, под который так хорошо засыпала Карина. Он вспомнил, как она ворочалась на пассажирском сиденье, укутавшись в его пиджак, как смеялась, когда он превышал скорость.       Теперь сиденье рядом было пустым. Навсегда пустым.       Трасса неслась навстречу, фары встречных машин слепили, но он не притормаживал. Дворники не успевали справляться, и мир за окном расплылся в серо-белой пелене. Дерик ехал почти вслепую, но скорость не сбавлял — ему казалось, что если он остановится хоть на секунду, то сойдет с ума.       Лучше разбиться. Лучше врезаться в отбойник. Лучше что угодно, чем эта боль, разрывающая грудь на части.       Дерик ехал, сжимая руль так сильно, что пальцы немели. Сердце колотилось где-то в горле, но дыхание выравнивалось медленно, слишком медленно. В зеркале заднего вида его лицо казалось чужим – бледным, с красными прожилками в глазах, с губами, сжатыми в тонкую белую полосу.       Остаток пути он ехал медленно, точно сквозь сон. Дождь стих, оставив после себя мокрый асфальт, в котором отражались редкие фонари. Где-то за поворотом показались первые огни Брисвуда – родного, ненавистного, пустого – теперь навсегда. Когда он наконец свернул на дорогу к кладбищу, часы на приборной панели показывали пять вечера.       Машина остановилась у ворот со скрипом тормозов. Дерик выключил двигатель, и внезапная тишина оглушила его. Он сидел, глядя на свои руки — они все еще дрожали, белые от напряжения на руле.       Где-то там, за поворотом аллеи, лежала Карина.       Он глубоко вдохнул и открыл калитку.       Брисвудское кладбище встретило его серым небом, нависшим так низко, что казалось –протяни руку, и коснешься его влажной подошвы. Воздух был насыщен запахом мокрой земли и увядших цветов – сладковатым, с горьким послевкусием. Дорожки между могилами петляли, как змеи, теряясь среди черных мраморных плит. Ветви деревьев скреблись друг о друга, издавая звуки, похожие на стоны. Тесс стояла у свежей могилы, курила. Дым от сигареты поднимался ровной струйкой, растворяясь в сыром воздухе. Она не повернулась, когда Дерик подошел, но ее плечи напряглись – она знала, что это он.       – Как? – Его голос сорвался на хрип, будто ржавая петля.       Тесс сделала последнюю, глубокую затяжку, бросила окурок и раздавила его каблуком с такой силой, словно давила саму память о боли. Медленно, слишком медленно повернулась. Ее глаза были красными, воспаленными, но сухими – слезы, видимо, уже закончились.       – Вскрыла вены. В материнской квартире. В ванне.       Дерик посмотрел на могилу. Земля еще не успела осесть – свежий холмик, рыхлый и темный, как незаживающая рана, выделялся среди ухоженных. Венки лежали неровно, некоторые уже поникли от сырости. А посередине – фотография. Карина смеялась, солнце ловило золотые нити в ее волосах. Он вдруг вспомнил ее холодные пальцы, ищущие тепла под его рубашкой, ее шутки о том, как он ворчит на сквозняк.       – Почему ванна? – Слова вырвались сами, прежде чем он успел их обдумать.       Тесс посмотрела на него. Не с ненавистью, но с тяжелой, усталой горечью, в которой не было места прощению.       – Ты же психолог, Дерик. – Ее голос был плоским, как лезвие. – Догадайся сам. – Она резко развернулась к могиле, больше не в силах смотреть на него.       Она сделала шаг, потом другой, не оглядываясь, и растворилась между могилами, унося с собой свою тихую, праведную ненависть. Ненависть за то, что видела, как Карина угасала, как пыталась достучаться, а он – он даже не попытался увидеть. Не попытался разобраться в тишине, которая кричала громче любых слов.       Дерик остался один. Гулкая тишина кладбища сомкнулась вокруг него. Он не опустился на колени: он почти рухнул на холодную железную лавочку напротив свежего холмика. Внутри не было пустоты. Внутри бушевал ад. Чистейшая, обжигающая ненависть к себе. И всепоглощающее чувство вины, тяжелое, как свинец, заполнявшее каждую клетку, каждую извилину мысли.       Ванная.       Не случайность – последний жест, последнее сообщение. Она легла в ванну, хотя могла просто принять таблетки и уснуть. Дерик невольно схватился за левое предплечье, прямо над старым, уродливым шрамом, скрытым под пальто. Пальцы впились в плоть так сильно, что боль пронзила руку, смешавшись с душевной агонией.       Она смогла.       Она закончила то, что он в своем позорном высокомерии лишь начал и не сумел довести до конца. Она совершила тот самый шаг, перед которым он струсил. Она оказалась сильнее его в самом страшном, самом окончательном смысле. Она сделала это. И выбрала ванну – символ его собственного позора и слабости – как место своего последнего акта. Это был не просто жест, это был приговор: его вине, его трусости – его неспособности быть тем, кто нужен ей был больше всего.       Она не писала ему. Не звонила. Выполнила свое обещание до конца – то самое, данное в начале лета: "Я обещала тебя не держать". Не держала. Отпустила – ушла навсегда, повторив его самый темный, запертый в дальнем углу памяти поступок, но с ужасающей, необратимой завершенностью. Он же не смог остаться с ней рядом. Не смог преодолеть свой страх, свою рациональность, свои призрачные "цели". Не смог признать ее боль, потому что боялся увидеть в ней отражение своей собственной, запертой за семью печатями. Он бросил ее в самом важном бою – бою с ее демонами, которые были эхом его собственных. И проиграл за них обоих.       Темнота спустилась окончательно, сжимая кладбище холодными объятиями. Фонари зажглись, их тусклый, дрожащий свет превращал тени в неясные, зловещие фигуры. Дерик сидел на лавке, не чувствуя времени. Оно потеряло смысл. Теперь было только "до" и "после", а между ними – пропасть.       Луна вынырнула из-за туч, бросив холодный, безжалостный свет на могилу. Улыбка на фотографии казалась теперь не просто чужой – она была укором. Маской, скрывавшей ту боль, которую он отказался увидеть. Он сжал кулаки так, что ногти впились в шрам на предплечье через ткань. Он должен был знать. Он должен был понять. Он разбирал чужие трагедии, как часовой механизм, но оказался слеп к трагедии у себя под носом.       К трагедии его Карины.       К утру холод пробрал до костей. Губы потрескались, пальцы онемели. Где-то скрипнули ворота. Сторож, старик с лицом, изрезанным морщинами глубже кладбищенских троп, подошел, положил тяжелую руку на его плечо:       – Иди, сынок. Здесь ночевать нельзя. Иди домой.       Дерик лишь покачал головой, не в силах вымолвить слово. Дома больше не было. Теперь его домом была эта могила. Его постелью – холод камня под ним. Его сном – вечный, безответный диалог с призраком, чье последнее письмо было написано не чернилами, а водой, окрашенной в алый цвет его невнимательности и ее отчаяния.       Машина неслась обратно в Йорк по мокрому асфальту, но Дерик не вел ее – он был лишь пассажиром в собственном оцепеневшем теле. В его квартире царила тишина, нарушаемая только тиканьем часов.       Он зашел в их спальню – ту самую, где уже не пахло красками и ее духами, где на балконе уже не стоял мольберт. Методично, почти ритуально, он стал перебирать ее вещи: платья, свитера, джинсы – все, что она не забрала, считая это ненужным. Потом краски, кисти, тюбики с полузасохшей масляной краской, незаконченные эскизы, наброски на клочках бумаги. Он все аккуратно, как святыни, складывал на свою кровать. Кровать, где они спали вместе. Где она смеялась и плакала.       Где она была живой.       Когда кровать была покрыта горой ее вещей – ярким, болезненным напоминанием о том, что ушло – он опустился на пол, спиной к стене. Он смотрел на эту груду цвета и ткани, на тюбики с красками, которые больше никогда не откроются.       Волна захлестнула его: не рыдания, а тихие, глубокие, удушающие всхлипы вырвались из груди. Слезы текли горячими ручьями по лицу, смешиваясь с пылью на полу. Он плакал не просто от горя, он плакал от настоящей боли. От осознания своей чудовищной ошибки, от страха перед вечностью без нее, от ужасающей жалости к ней, к ее одиночеству в последние минуты.       И от всепоглощающего стыда. Стыда за то, что не увидел. За то, что не спас. За то, что она смогла закончить то, что он лишь случайно начал, и за то, что эта способность оказалась ее последним, страшным триумфом над болью, которую он помог поселить в ее душе.       Если бы только он не ушел тогда. Если бы только остался.       Но "если бы" теперь висело в комнате, тяжелое и бесполезное, как ее немые картины на кровати.