Пока не кончится дождь

      Холод. Он проник под кожу, впился в кости, поселился ледяным комом в груди, где раньше билось сердце. Дерик не мог уснуть. Не то чтобы не хотел: сон был предателем, уводящим в кромешную тьму воспоминаний. Вендетта легла под боком, как живая печь, одаривая плотным, почти осязаемым теплом. Но все равно Дерика трясло: не снаружи – внутри. Пустота, выжженная дотла, зияла там, где раньше была хоть какая-то опора.       Опоры больше не было. Только зыбучий песок вины.       Ему некому было рассказать. Слова застревали в горле колючим комом. Кому? Он годами выстраивал свои стены – высокие, глухие, из камня недоверия и стали одиночества. Никто не пробивался сквозь них. Никто. Но ее зачем-то подпустил. Подпустил близко, слишком близко, до самого сердца, и теперь сердце это было разорвано в клочья.       Верить в самоубийство не хотелось. Каждая клетка его тела отзывалась гулким эхом отрицания. Но стоило закрыть глаза – и картинка сама всплывала, навязчивая, мертвенно-яркая: она лежала в ванной. Неловко, неестественно. Белый кафель, алые дорожки... Запах крови. Он стоял в воздухе, пропитывая все – крошечную комнатушку, его одежду, его легкие. Он чувствовал его сейчас, даже сквозь дым ее сигарет. На бортике – аккуратное орудие самоубийства: холодный, бездушный кусок металла. И больше никого. Тишина. Давящая, звенящая тишина, нарушаемая только воображаемым звуком капель.       Она была всю жизнь одна и ушла одна. И он позволил этому случиться. Он не разглядел, не услышал, не спас. Как он только мог такое допустить? Вопрос бился о ребра, как пойманная птица. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони – тупая, отвлекающая боль.       Он снова и снова перебирал ее вещи. Не просто перебирал – шерстил, с отчаянной жадностью утопающего, хватающегося за соломинку. Ее рисунки, картины, особенно последние – мрачные, тревожные мазки, которые он раньше считал просто экспрессией. Теперь в них мерещились крики о помощи, искаженные лица, падающие фигуры. Он искал скрытые послания, символы беды, признаки чужого вмешательства – что угодно, лишь бы не верить, что это теперь его руки в ее крови. Липкая, невидимая пленка покрывала его ладони. Он чувствовал ее. Всегда.       Он искал в ее блокнотах и альбомах хоть что-то: строчку, набросок, случайную запись – ключ, который объяснил бы этот ужас. Листы шуршали под его дрожащими пальцами, испещренные ее уверенным почерком, ее странными символами. Но ответов не было. Только эхо ее голоса в голове. Но свой главный блокнот – тот, что она всегда носила с собой, ее тайный мир – она увезла с собой. Значит, и самое важное останется там.       Навсегда потерянное. Навсегда невысказанное.       Дерик не ел и не пил. Он продолжал сидеть у кровати, съежившись на полу, спиной к холодной стене. Ему было ужасно больно. Невыносимо. Боль растекалась по нервам, как кислота, выжигая все на своем пути. Он курил ее сигареты – резкие, дешевые, оставляющие горечь на языке. Кутался в ее шарф – тонкий, пахнущий ее духами и тем самым сладковато-металлическим запахом, который теперь преследовал его. Шарф был холодным, но он цеплялся за этот призрак ее присутствия, как за последний якорь перед тем, как сорваться в бездну.       На следующее утро пришел Оливер. Просто пришел, потому что знал – что-то не так. Дерик не закрывал квартиру – ему было все равно. Оливер, привыкший к собранному, даже жестокому Дерику, быстро нашел его на полу в спальне. Картина, открывшаяся ему, была не просто печальной – она была шокирующей. И от увиденного он отшатнулся, будто наткнулся на труп. Потому что он никогда не видел Дерика "таким": не просто грустным или уставшим, таким разбитым – как фарфоровая кукла, брошенная под колеса. Раздавленным – невидимой плитой, пригвоздившей его к полу.       Мертвым. В глазах Дерика, мутных и невидящих, не было ни искры жизни, только пустота и немой вопль о непостижимой потере.       От дешевого дыма сигарет у него чуть ли не слезились глаза. Едкий, химический запах горелой бумаги и дешевого табака висел в комнате плотной, удушающей пеленой. Он разъедал горло, щипал слизистую, заставляя Дерика моргать чаще, но слезы, если и наворачивались, были не от дыма – они давно высохли, оставив после себя лишь жгучую сухость и песок под веками. Но       Оливер, собравшись с мужеством, видимым лишь по чуть сжатым челюстям и глубокому вдоху перед шагом, вошел в комнату. Движение было осторожным, как будто он ступал по минному полю.       Его взгляд скользнул по комнате, по разбросанным картинам, эскизам, вещам. Слишком много кого-то, о ком Оливер не слышал никогда. Слишком много... пустоты. Она умерла. И вместе со своей смертью она убила в Дерике всю веру в хорошее. Оливер видел это по мертвенной пустоте в его глазах, по тому, как его душа, казалось, выгорела дотла, оставив лишь угли отчаяния и самобичевания.       Дерик курил: с глухим втягиванием дыма, который больше не приносил облегчения, а лишь глушил боль на секунду. Он скучающе посмотрел на Оливера – взгляд скользнул по нему, как по предмету мебели, без интереса, без тепла. А затем потушил еще один бычок прямо об пол – резким, почти злобным движением, оставив на паркете черный, пахнущий гарью след. И выкинул его куда-то в угол. Жест был полон окончательного презрения – к порядку, к чистоте, к самому себе. Уже было неважно, что будет потом.       Будущее кончилось вчера.       Оливер сел рядом с Дериком, попутно вычищая себе место от всех бычков – небрежно смахивая их ладонью в сторону, создавая маленький островок относительного порядка в море хаоса. Ничего говорить не стал.       Тишина давила, густая и липкая.       – Зачем пришел? – Голос Дерика прорвался сквозь тишину, как ржавая пила. Он уткнулся головой в колени, пряча лицо, превращаясь в сгорбленный комок боли и апатии. Голос был сиплым от бесконечных сигарет, от крика, который так и не вырвался наружу. Каждое слово резало горло.       – Ты не пришел на свои пары, поэтому в экстренном порядке меня попросили тебя заменить, – Оливер ответил ровно, без упрека, глядя куда-то мимо Дерика, на закопченную стену. Посмотрел на пачку сигарет и внутренне скривился.       – Прости за неудобства, – Дерик тихо усмехнулся, но звук был страшным – сухим, безжизненным, как скрип несмазанных петель. Даже в усмешке было что-то больное, искаженное, – Уходи.       Приказ. Мольба. Заклинание, чтобы изгнать последний кусочек реальности, который ему был невыносим.       Оливер недовольно покосился на Дерика. Его терпение, и без того тонкое, начало лопаться. Он видел не просто горе, а саморазрушение, и это его бесило. Достал свои сигареты – дорогие, с тонким ароматом вишни – и закурил. Его дым смешался с дешевым смрадом, создавая тошнотворную смесь.       – Пока себя в руки не возьмешь – не уйду. – Фраза прозвучала твердо, как сталь. Не просьба и не совет – ультиматум.       – Оливер, вали отсюда, – Дерик поднял глаза и посмотрел на него. Взгляд был мутным, но в нем вспыхнула искра – не жизни, а глухой, животной злобы, – видеть тебя не хочу, не хочу тебя слышать и...       Оливер цыкнул – резко, как кнут. И в одно движение, быстрее, чем Дерик ожидал, взял его за воротник рубашки. Ткань натянулась, врезаясь в шею. И заглянул в глаза – близко, намеренно нарушая личное пространство, заставляя встретиться взглядом.       – Дерик, ты просто кусок дерьма, – слова ударили, как пощечина. Голос Оливера был низким, насыщенным гневом и отвращением. Он затянулся глубоко, выпустил дым почти в лицо Дерику, и потушил сигарету об пол рядом с его ногой – демонстративно, агрессивно. – В тебе столько этого гнилого дерьма, что я искренне не понимаю, как такой, как ты, вообще может хоть что-то чувствовать, кроме собственной желчи, – Оливер поймал взгляд Дерика: неожиданно сфокусированный сквозь боль, понимающий весь ужас сказанного и сожалеющий. – Мне хватит мужества остаться.       Оливер сказал правду. Жестокую, неудобную, режущую по живому. Правду, которую Дерик уже тысячу раз прокрутил в своей голове, но услышать ее вслух, от него... Это было как нож, вонзенный в самый эпицентр его вины.       Но Оливер не знал, что попал в уязвимое место Дерика. В ту самую рану, которая кровоточила с момента, как он увидел ее могилу.       Дерик не выдержал: словно вся его ярость, вся защита рухнула в одно мгновение под тяжестью этой правды. Он просто трусливо отвел взгляд – в пол, в пыль, куда угодно, лишь бы не видеть осуждения в глазах Оливера. И поджал губы, чтобы не издавать звук – стон, рыдание, что-то, что выдало бы всю его разрушенную натуру. Его плечи сжались еще сильнее.       – Ты ничего не знаешь. – Шепот. Полный бессилия и бесконечной усталости. Последняя попытка отгородиться.       – Да. И именно поэтому я остаюсь. – Оливер поднялся с пола, отпустив воротник Дерика. Воротник остался мятым, как и достоинство Дерика.             Действие Оливера было резким, но в нем не было больше злобы, скорее... опустошение после содеянного. Он открыл окно нараспашку: ледяной поток свежего воздуха ворвался в комнату, сметая дым и запах смерти, заставляя Дерика вздрогнуть. Оливер сделал глубокий вдох и молча ушел на кухню.       Дерик злился на Оливера. Злился яростно, до дрожи в сжатых кулаках, до желания кричать вслед. За жестокость, за правду, за то, что он видел. И эта злость в какой-то момент перемешалась с благодарностью. Тонкой, едва заметной, как ниточка. Благодарность за то, что он пришел. За то, что не испугался этого ада. За то, что сказал то, что нужно было сказать, даже если это убивало. Оливер не спрашивал, не поддерживал пустыми словами, он просто пришел и был. Присутствовал. Не давал утонуть окончательно. Дерика кольнуло это еще сильнее. Сильнее, чем оскорбления. Эта немота присутствия была страшнее любых слов сочувствия.       Он не сказал больше ничего. Просто поднялся с пола, чувствуя, как ноют все кости от долгого сидения, как кружится голова от голода и никотина. Он молча ушел в душ: запер дверь с щелчком, который прозвучал слишком громко. Принимал его характерно дольше чем обычно: горячая вода, почти обжигающая, лилась на него, но не могла смыть чувство вины. Он стоял, упершись ладонями в холодный кафель, и слушал, как вода бьет по пластику, пытаясь заглушить голос Оливера и свой собственный стон отчаяния.       Оливер тем временем сварил кофе. Звук льющейся воды, шипение кофеварки, густой, горьковатый аромат – попытка внести хоть какой-то нормальный ритуал в этот хаос. Вендетта, кажется, Оливера возненавидела сильнее, чем Дерик – выгнула спину, зашипела, шерсть встала дыбом, словно чувствуя напряжение и чужеродность этого человека в своем пространстве. Оливер погладил ее осторожно, понимая, что она – единственный, кто имеет право здесь злиться безгранично. Он стоял у окна на кухне, глядя в серое утро, докурил еще одну сигарету и слушал, как за стеной шумит вода. Ожидание было тяжким, но он не уйдет.       Он дал слово. Себе и тому парню, которым Дерик был когда-то.       Когда за стеной послышалась тишина – тяжелая, звенящая пауза, будто Дерик замер под потоком невыносимых мыслей, – Оливер разлил кофе по кружкам. Густой, почти черный поток с шипением заполнял керамику, выпуская струйки горьковатого пара. Он поставил их на стол и оперся на столешницу. В его голове вихрем пронеслись несколько предположений: измена, предательство, какая-то постыдная слабость... Но все они бились об образ Дерика, которого он видел: циничного, замкнутого, эмоционально недоступного ледяного бастиона. У него просто не сочетались мысли о том, что Дерик может к кому-то испытывать настолько сильные чувства.       Любовь? Привязанность? Это казалось абсурдом.       Дерик вышел, дрожащими руками вытирая полотенцем волосы. Он бесшумно прошел на кухню и сел за стол. Не потянулся сразу к кофе, а просто уставился в его темную, неподвижную гладь.       Оливер просто ждал. Молча. Не пододвигал кружку, не кашлял для привлечения внимания. Ждал, пока Дерик расскажет или снова пошлет его к черту – да чего угодно. Его даже устраивала эта душераздирающая тишина: в ней была своя правда. Дерик должен был однажды обуглить собственные крылья из лжи, сжечь все свои защитные барьеры. Должен был упасть, разбиться, но не насмерть: Дерик не был достоин такой быстрой смерти после того, что он натворил. Оливер был уверен, что натворил Дерик многое.       – Я не понимаю, чего ты ждешь, – голос Дерика прозвучал тихо, хрипло, словно сквозь слой пепла. Он вешал полотенце на спинку соседнего стула – медленно, точно выверяя каждое движение, чтобы не дрогнули руки. – Вот он, Дерик Эдерли, просто своими руками придушил в себе все хорошее. – Он произнес это с ледяной отстраненностью, будто о постороннем. – Так еще и убил единственного человека, который делал его счастливым, – тут голос дрогнул, на миг выдав внутренний надрыв, но он усмехнулся собственным словам. Усмешка была кривой, болезненной гримасой, полной самоуничижения. Какой идиот. Какой жалкий, ничтожный идиот.       – Неужели тебе правда хватает совести себя жалеть? – Оливер выгнул бровь. Вопрос прозвучал не с насмешкой, а с ледяным презрением. – Мне плевать, что ты там конкретное сделал, – он махнул рукой, словно отмахиваясь от мухи, – но, если ты собираешься вот здесь просто сидеть – знай, ты даже такого не достоин.       Дерик начал закипать. Тепло от душа сменилось внутренним жаром ярости. Оливер был веселым идиотом, шутом, тряпкой, об которую Дерик любил протереть нос своего ботинка – так было раньше. И Дерик ненавидел себя за то, что позволил ему остаться. Позволил этому "шуту" видеть его разбитым. Оливер рушил в Дерике все границы и принципы, лез в самую душу, будто разъедал ржавчину его тщательно выкованную броню. Старая злоба, привычная, удобная, вспыхнула ярким пламенем.       – Ты никакого права не имеешь говорить так со мной, – он посмотрел на него исподлобья, взгляд из-под мокрых прядей волос был темным, угрожающим. И сделал глоток горячего кофе – слишком большой, слишком быстрый. Обжигающая жидкость прошла по горлу, но он даже не поморщился, лишь почувствовал, как жар растекается по пищеводу, подпитывая гнев. – Ты нихрена не знаешь, завалился сюда, думая, что сейчас я начну тебе любезно плакать в плечо или что? – Дерик снова усмехнулся – на этот раз гадко, ядовито, – И кофе ты варишь отвратительно. – Грубость была щитом. Последним рубежом обороны.       Оливер чуть улыбнулся. Да, все-таки Дерик, привычный ему, все еще где-то был. За этой стеной горя и вины пробивался знакомый яд. Значит, не все потеряно. Значит, можно достучаться.       – Надо же... – Оливер смотрел на то, как у Дерика в глазах появляется блеск – не слез, а ярости вперемешку с ненавистью. Огонь. Пусть разрушительный, но жизнь. – Мог сказать спасибо за то, что ты хоть кому-то в этом городе нужен. – Слова были брошены легко, но попали точно в цель – напоминание о полном одиночестве Дерика, кроме самого Оливера.       – Да ты... – Дерик начал, наливаясь новой волной гнева, готовый выплеснуть поток оскорблений.       – Расскажи мне. Что случилось? – Оливер не хотел продолжать этот детский сад. Он перебил резко, но голос его был не грубым, а... усталым. Твердым. Требующим. Он смотрел прямо на Дерика, отбрасывая все игры.       Дерик не ожидал, что Оливер капитулирует настолько быстро. Резкая смена тактики выбила почву из-под ног. Он секунду потратил на то, чтобы оправиться от такого неожиданного хода противника – рот еще был приоткрыт для крика, глаза широкие от непонимания. И сделал глубокий вдох, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли. Воздух ворвался в легкие, но не принес облегчения.       – Нет. Не хочу... – Протест был слабым.       – Не хочешь говорить вслух и признавать правду? – Оливер парировал мгновенно, мягко, но неумолимо. Его взгляд не отпускал.       – Я как раз-таки и признал, что она лежит в могиле, потому что я был там! – Вырвалось у Дерика. Голос сорвался на крик – хриплый, надрывный, полный невыносимой боли и самообвинения. Он сам не ожидал услышать свой крик. Звук оглушил его, отозвавшись небольшим эхом в собственной голове.       Оливер посмотрел на Дерика серьезно: все маски спали. Не было в его взгляде привычной наглости, не было самодовольства. Только желание помочь. Глубокое, тяжелое, без осуждения. Он видел не врага, не циника, а человека. Человека, который просто хотел быть услышанным.       Дерик рассказал ему все. Слова вырывались наружу, сначала робко, с паузами, как ручей, пробивающий лед, потом – потоком, неудержимым и грязным, сносящим все плотины. С самого их нелепого знакомства, заканчивая его отличным закрыванием глаз на происходящее. На ее угасающий взгляд, на участившиеся дни, когда она не вставала с постели, на тревожные символы в ее поздних картинах, которые он предпочел списать на "творческий кризис". Он говорил о ее тишине, ее замкнутости, о том, как она строила стены выше его собственных, и как он принял это за силу. Говорил о том, какими они были "счастливыми" и как прощались в последний день.       Каждое слово было гвоздем в крышку его собственного гроба вины. Оливер слушал молча: не перебивал, не кивал, не вздыхал. Просто ничего не говорил, только иногда прерывался на глотки невкусного кофе, как будто эта горечь была единственным якорем в море чужих откровений. Его взгляд был прикован к Дерику, тяжелый, анализирующий, но лишенный осуждения.       После минутной тишины, повисшей как туман после грозы, Дерик сделал глубокий вдох. Воздух ворвался в легкие свободно, как будто сдавившая грудь тисками железная рука наконец ослабила хватку. Легче. Не от прощения, не от понимания. На душе стало просто легче. Казалось, он вывернул себя наизнанку, выскреб всю боль, все самообвинения – и теперь внутри осталась лишь выжженная, стерильная пустота. И было неважно, слушал его Оливер или нет: само движение губ, звук собственного голоса, признающего самое страшное, оказались катарсисом. Все, что было внутри, резко оказалось на свободе, и Дерика больше не выедали деструктивные мысли.       Они были снаружи. Озвученные. Осязаемые.       Оливер не мог оторвать взгляд от шрама. Он еле виднелся из-под расстегнутого рукава рубашки Дерика на левом предплечье – тонкая, бледная полоска на бледной коже. Старый шрам. От другой битвы, о которой Оливер мог только догадываться. Этот шрам был не просто отметиной прошлой боли, а отметиной боли, которая никогда не заживет до конца, которая всегда рядом, под поверхностью, параллельно жизненным токам. Это был шрам, который знал о темных реках, текущих внутри.       Оливер выдохнул. Длинно, медленно, выпуская вместе с воздухом напряжение последнего часа. Его собственные кости ныли от неудобной позы у столешницы, а в голове гудело от услышанного – откровений, вывернувших наизнанку чужую трагедию. Этот шрам казался теперь физическим воплощением той невидимой раны, которая, судя по рассказу, всегда была у нее внутри. И которая теперь, после ее ухода, обнажилась и на Дерике – как клеймо вины или как эхо чужого страдания.       – Ты лучше меня знаешь, что не виноват. – Слова прозвучали не как утешение, а как констатация факта. Оливер отлип от столешницы, где оставил отпечатки влажных ладоней, и прошел вглубь кухни – к окну. Повернулся спиной, посмотрел на серое йоркское небо – низкое, мутное, безнадежное. – По твоим словам, у нее была патологическая депрессия. Она никогда не просила помощи. – Он говорил не в оправдание, а словно собирал доказательства для какого-то внутреннего суда. Факты против чувств.       – Я виноват в том, что не пытался узнать. – Голос Дерика был плоским, лишенным прежней истерики. Он смотрел на затылок Оливера, но видел ее – отворачивающуюся, уходящую в свою скорлупу.       – А она хотела, чтоб ты узнал? – Оливер обернулся резко. Его глаза, обычно насмешливые, были пронзительно серьезными. Он посмотрел на Дерика: разбитого, погасшего. Но уже не мертвого. Просто... опустошенного. Настоящего. – Хотела ли она, чтобы ты силой вытащил ее из этой ямы? – Он сделал шаг вперед. – Или ты просто присоединился бы к ней там? – Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный.       Была ли в его невмешательстве трусость? Или... интуитивное понимание, что навязчивое спасение убьет ее быстрее?       Дерик выдохнул: звук, похожий на стон. Слова Оливера били в самое больное место – в сомнение, которое грызло его все это время.       Мог ли я спасти? Или только сломать окончательно?       Он потянулся к пачке, снова закурил. Снова закурил ее сигареты, которые она оставила на тумбочке, как бы невзначай. Вкус дешевого табака и бумаги был теперь знаком горя, пепла, ее последнего присутствия. Он вдыхал глубоко, как будто мог втянуть в себя частицу ее, застрявшую в этом едком дыме. Оливер невольно, но сразу же открыл окно: холодный, влажный воздух ворвался в комнату, смывая запах табака и тяжесть разговора. Одну и ту же ошибку дважды он совершать не хотел.       – Дай мне 5 минут. – Голос Дерика был резким, внезапно собранным. Он вспомнил. Как гром среди ясного неба – она оставила ему письмо.       Он подскочил так стремительно, что стул грохнулся на пол, и ушел в свой кабинет, захлопнув дверь с таким глухим звуком, будто отсекал весь мир. Будто только там, в тишине и порядке своего святилища, он мог узнать ответы на все свои вопросы.       Оливер проводил его взглядом. В глазах мелькнуло недоумение, сменившееся тяжелой мыслью. Нет, если уж Дерик был способен на такие чувства, значит, были и причины совершенного. Не оправдания, а корни этого всепоглощающего чувства вины. Он остался ждать, прислушиваясь к тиканью часов на кухне, отсчитывающих эти пять вечных минут.       Дерик взял письмо со стола: конверт из плотной, слегка пожелтевшей бумаги лежал там же, где он оставил его практически ровно месяц назад, под стопкой незаконченных работ. Он небрежно разломил сургучную печать – темно-бордовый воск хрустнул, рассыпавшись мелкими крошками, как последний барьер перед истиной. Дрожащими руками открыл конверт. Он достал сложенный листок и увидел, что внутри – не письмо, а рисунок.       Карандашный набросок, выполненный уверенными, живыми линиями. Они сидели на каменной лавочке на Брисвудском утесе. Ветер развевал ее волосы, морская даль сливалась с небом на горизонте. Она положила голову ему на плечо с таким доверием, что сердце Дерика сжалось. Он ее чуть приобнимал – его нарисованная рука лежала на ее талии с нежной осторожностью. И вместе они смотрели на море: спокойное, бесконечное. В этом рисунке не было ни тени той тьмы, что поглотила ее позже. Только тишина, доверие и общая мечтательность.       Внизу изящным, знакомым ему почерком, подпись: "Найди свободу, о которой мы оба так по-разному мечтали".       Дерик осмотрел листок со всех сторон, перевернул, поднес к свету лампы – но больше ничего не нашел. Ни тайных знаков, ни записей на обороте. Только этот миг застывшего счастья и загадочное напутствие. Он непонимающе смотрел на этот рисунок. Где ответ? Где объяснение? Где прощальные слова?       Перед глазами поплыло. И по щекам, преодолевая окаменелость лица, потекла одна скупая слеза. Она упала ровно на его нарисованный силуэт, расплывшись маленьким темным пятнышком на бумаге, словно отметив его навсегда в этом застывшем моменте.       Оливер засек ровно 5 минут, и как только они прошли – зашел к Дерику. Не стучал. Просто вошел. Он смотрел на чуть подрагивающие плечи Дерика, сгорбленного над столом, и держал в руке листок. Воздух в кабинете был наполнен тишиной и болью.       – Не хочу больше всего этого. – Голос Дерика был приглушенным, спрессованным, словно выходил из-под земли. Он поджал губы, пытаясь сдержать дрожь, но голос дрогнул, выдавая бездну отчаяния, – не хочу свободы, ничего не хочу. – Слова были похожи на отречение от всего, что могло бы хоть как-то напоминать о будущем, о смысле, о ее странной просьбе.       Он хотел только одного – чтобы боль прекратилась. Сейчас.       Оливер втянул воздух сквозь зубы с резким шипящим звуком. Он видел эту бездну. И вышел. Медленно, беззвучно. Дерику нужно побыть наедине со своими мыслями. С этим рисунком. С этим невозможным желанием исчезнуть. Дерик не сделает глупостей. Дерик услышал его шаги – тихие, отступающие по коридору. И сухо сказал, почти в пустоту, но достаточно громко, чтобы донестись:       – Спасибо, что пришел. – Пауза. Выдох. – И кофе... нормальный.       Оливер чуть улыбнулся – едва заметно, беззвучно, там, в темноте коридора. И ушел насовсем. Щелчок входной двери прозвучал как точка в этом эпизоде ада.       Дерик повторял слова с рисунка, как мантру: шепотом, снова и снова, в такт ударам собственного сердца.       Потом он вышел. Он собрал ее вещи с кровати: ту самую кофту, в которой она рисовала, мягкую истертую футболку, платок, все еще хранивший слабый аромат ее духов. Каждый предмет был как прикосновение к призраку. Аккуратно все убрал в отдельную коробку – не швырял, не сминал, а складывал с почти ритуальной бережностью. Картонная коробка стала маленьким саркофагом памяти. Он поставил ее в угол кабинета, рядом с письменным столом. Рисунок остался лежать на столе, под лампой.       Она хотела, чтобы он стал свободным. Слова из подписи под рисунком эхом отозвались в пустоте. Не просьба. Завещание. Если такова цена "их" свободы – ее уход, его невыносимая боль, – то он сделает все, чтобы найти ее. Не ту свободу, что в бегстве или забвении. Ту, о которой она мечтала для него – странную, загадочную, непохожую на его собственные представления. Он обязан ее понять. Ради нее. Ради этого застывшего на бумаге доверия.       Он выдохнул: долго, выпуская вместе с воздухом часть той свинцовой тяжести, что давила на грудь. Сделал глубокий вдох – воздух обжег легкие, как лезвие, но принес четкость. И снова выдохнул. Ритм. Первый шаг из трясины отчаяния обратно в реальность, сколь бы жестокой она ни была. Надо прийти в себя. Не к прежнему "себе" – к какому-то новому, пока еще бесформенному, но функционирующему состоянию.       Надо поговорить с Тесс. Мысль была как удар током. Она была близка для нее, а теперь она просто тихо его ненавидит. Он видел это в ее глазах – не гнев, не крик, а ледяное, бездонное презрение. Тесс знала ее дольше и, возможно, глубже. Может, знала что-то, что скрывалось за ее молчанием? Или просто подтвердила бы его худшие опасения о его собственной слепоте? Разговор с Тесс был как добровольное восхождение на эшафот.       Дерик не прикасался к телефону со вчерашнего дня. Он лежал где-то в гостиной, мертвым грузом. И боялся увидеть 100 пропущенных и еще столько же сообщений. Не заботливых – осуждающих. Любопытствующих. Шепчущих за спиной. Звонки от деканата, требующие объяснений. Он представлял экран, залитый красными цифрами уведомлений – немое обвинение миру, который продолжал вертеться, пока его собственный остановился.       Дерик должен был быть сильным. Это решение пришло не как порыв, а как необходимость, осевшая на дне сознания. Если не для себя – себя он презирал, себя он хотел стереть, – то для нее. Ради ее последней воли. Ради того, чтобы ее жертва не стала окончательно бессмысленной. Он встал. Плечи расправились не от гордости, а от волевого усилия, как будто снимал невидимую плиту. Это не могло искупить его вину перед ней. Ничто не могло.       Но, возможно, это могло стать его наказанием и его искуплением одновременно: жить. Искать, найти ту свободу, о которой она мечтала для него, даже если путь к ней лежал через ад самоистязания и чужие ненавидящие взгляды.       Первый шаг. В неизвестность.       В боль. В долг.