Пока не кончится дождь

      Вечером следующего дня дверь квартиры Дерика просто отворилась – без стука, без предупреждения. Оливер ворвался в прихожую с огромным шуршащим пакетом из какого-то дорогого азиатского ресторана. Запах имбиря, соевого соуса и жареного кунжута мгновенно наполнил стерильную тишину. Он деловито прошел на кухню, громко расставил на столешнице контейнеры, и принялся шумно раскладывать содержимое по тарелкам – пекинская утка с хрустящей корочкой, нежные пельмени дим-сам, яркий жареный рис с овощами. Весь этот пир выглядел вызывающе нелепо на фоне такого непривычно аскетизма Дерика.       Оливер не позвал, не окликнул, не сделал вид, что ждет. Он просто уселся за стол, взял палочки с уверенностью знатока и принялся есть.       Дерик, услышав шум из кухни, вышел из спальни. Он замер на пороге, наблюдая за картиной: его кухня, превращенная в ресторанный зал, его стол, уставленный яствами, и его коллега, уплетающий все это за обе щеки, как у себя дома. Волна возмущения подкатила к горлу, горячая и густая. Он подавился этим нахальством, сжал кулаки, но ничего не сказал. Словно под гипнозом этого абсурда, он молча подошел к столу, молча сел напротив Оливера, молча взял свои палочки – Оливер предусмотрительно положил и для него – и молча начал есть. Еда была великолепна, что лишь усиливало его раздражение.       Оливер поднял взгляд, перестал жевать. Его взгляд был вопросительным.       Дерик нахмурился, чувствуя, раздражение становится физическим.       – Сам пришел, сам накрыл на стол, и теперь...       – О чем думаешь? – Оливер перебил его на полуслове, ловко подхватив палочками кусочек утки. Он явно понял, что выслушивать поток претензий до конца было бесполезно.       – Просто, знаешь ли... На случай, если вдруг взбредет в голову умереть, – он сделал паузу, глядя Дерику прямо в глаза, – знай, что ты мне должен заработанные кровью часы моей переработки и...       – Да не хочу я... – Дерик яростно закатил глаза, тыкая палочками в нежное мясо утки, как будто это был Оливер. – Администрация должна была заплатить за те часы... Обратись к ним.       – Дерик. – Оливер снова уставился на него тем же проницательным, вопросительным взглядом. Он отложил палочки, сложил руки на столе. – Точно ничего не хочешь сказать? Ни "спасибо", ни "какого черта"? Или твоя мама не научила тебя элементарной вежливости? – Он чуть склонил голову набок. – Маму я, конечно, не заменю, но основам хороших манер...       – Спасибо. – Слово вырвалось резко, как выстрел. – И заткнись. – Дерик цыкнул, взгляд его уперся в тарелку, где яркие овощи смешались с рисом.       Внутри поднялась волна стыда – за свою грубость, за то, что приходится принимать эту помощь, за то, что Оливер и впрямь делал для него столько всего и абсолютно безвозмездно. Было мучительно неловко. Было странно, почти болезненно – принимать что-то просто так.       – Оу... – Оливер неподдельно, широко улыбнулся, его глаза сощурились от искреннего умиления. – Ну вот, что-то хорошее в тебе все-таки есть! – И он послушно замолчал.       Они ели в тяжелом, но уже не столь враждебном молчании, нарушаемом только звоном фарфора и шуршанием палочек.       Когда последний кусок был съеден, Оливер вскочил, как заводной. Он сам быстро и ловко собрал все тарелки, сложил контейнеры обратно в пакет, завязал его узлом. Затем принялся гоняться за Вендеттой по квартире, зазывая ее смешными цоканьями и притворными угрозами. Кошка, привыкшая к тишине и апатии хозяина, была явно поражена такому наглому вторжению в ее царство. Она метнулась под диван, потом выскочила и, фыркнув, совершила головокружительный прыжок на верх старинного книжного шкафа – туда, где под самым потолком пылились забытые фолианты. Оливеру точно было не достать.       Дерик наблюдал за этим цирком, опершись о дверной косяк, скрестив руки. Усталость и остатки раздражения боролись внутри с каким-то непонятным теплом.       – Зачем ты это делаешь? – спросил он глухо, глядя, как Оливер тщетно пытался заглянуть на верх шкафа.       – А что? Я люблю животных, – отозвался Оливер, не отрывая глаз от вершины шкафа, – и твоя кошка – прелесть! Очень мне по вкусу...       – Боже... – Дерик раздраженно выдохнул, потирая переносицу. Поток сарказма и обзывательств уже вертелся на языке, но он с усилием проглотил его. Все-таки... что-то хорошее в нем еще оставалось. – Зачем ты вообще пришел? Вся эта еда, это нашествие...       – Было не так уж вкусно? – Оливер даже бровью не повел. Он приволок стул с кухни, встал на него и начал шарить рукой по темному верхнему краю шкафа, рискуя свалить пару тяжелых томов. Пыль посыпалась вниз.       – Оливер. – Голос Дерика стал твердым, металлическим. – Я сейчас абсолютно серьезно.       – Ага! Попалась! – Оливер торжествующе воскликнул, вытаскивая из пыльной засады шипящий и вырывающийся комок серого меха. Он ловко спрыгнул со стула, прижимая Вендетту к груди одной рукой, а другой защищая лицо от ее когтей. – Тише, красавица, я не враг!       – Оливер... – Дерик выдохнул, закрывая глаза.       – А, ты все еще про это? – Оливер, наконец, перестал бороться с кошкой, отпустил ее и устало плюхнулся на диван. Он посмотрел на Дерика уже без шутовства, серьезно и чуть устало. – Слушай, Дерик. Не знаю даже, как это объяснить... Вроде из нас двоих ты должен быть немного умнее, что ли. Или сильнее. Ладно-ладно, – Оливер быстро поднял руки в защитном жесте, увидев, как у Дерика буквально потемнело лицо и, кажется, начал идти пар от ярости. – Говоря прагматично... Не хочу, чтобы мне в нагрузку дали все твои группы. Знаешь, как я загружен? Если что-нибудь дурное сделаешь с собой, то Торндайк буквально с меня шкуру сдерет и...       Дерик резко развернулся и направился к спальне, уже мысленно захлопывая дверь.       – Эй! – Оливер крикнул ему вслед. – Не хочу показаться совсем уж навязчивым, но... по-моему, тебе сейчас крайне невыгодно оставаться в одиночестве. – Он увидел, как Дерик едва замедлил шаг. – Путем совсем недолгих логических размышлений, основанных на твоих редких, но выразительных высказываниях и общей... ауре, я предполагаю, что: твои друзья, если у такого угрюмого отшельника, как ты, вообще есть друзья, остались там, в Брисвуде; твой папа – не кто иной, как сам Итан Эдерли, а твоя мать – его верная супруга, то есть им давно уже до тебя нет никакого, ровным счетом, дела; а я, между прочим, видел, как ты в тот день драматично убежал из библиотеки, бледный как смерть, со словами "Она умерла". – Оливер сделал паузу, давая словам достичь цели. – Так вот. Прости за прямоту, но если с тобой что-то случится... первым, кого будут допрашивать и обвинять во всех грехах, буду я. Мне это совсем не улыбается.       Дерик замер у двери спальни. Тишина повисла густая. Потом он тихо, коротко усмехнулся – звук был сухим, безрадостным. Он медленно обернулся. Его взгляд встретился с взглядом Оливера – не упрекающим, а скорее устало-констатирующим.       – Я только что вспомнил, – проговорил Дерик тихо, но отчетливо, – почему ты меня так невыносимо раздражаешь. – Он механически поправил прядь волос, спадавшую на лоб, и резко шагнул в спальню, захлопнув дверь с таким звуком, что задрожали переплеты книг на шкафу.       Щелчок замка прозвучал как приговор.       Оливер сидел на диване, оставшись в тишине. Он посмотрел на Вендетту, которая осторожно высунула мордочку из-под дивана и смотрела на закрытую дверь спальни огромными, непонятливыми глазами. Затем перевел взгляд на саму дверь – глухую, непроницаемую. Он глубоко, устало выдохнул, потер ладонью лицо.       Что ж. Точку поставил.       Психолог психологу точно не психолог. И уж тем более – не спаситель.       Но Оливер приходил. Снова и снова. Сам, без приглашения, без звонка. Он входил в квартиру, как тень – невидимая, но ощутимая. Он не спрашивал разрешения, не требовал благодарности, не пытался лезть в душу с дурацкими вопросами. Он просто был: набивал тишину запахами еды, шуршанием пакетов, своими нелепыми разговорами с кошкой или просто... дыханием.       Они толком не разговаривали. Они сосуществовали в этом пространстве горя и вины: Оливер – бдительный страж, неусыпно следивший, чтобы Дерик не совершил той самой, непоправимой глупости в минуту слабости; Дерик же... ему было не до радости. Но сквозь толщу апатии и гнева он смутно ощущал: быть сейчас не в этом гнетущем, абсолютном, звенящем одиночестве… Лучше не быть.       Неделя их странного, молчаливого сожительства подошла к концу. Оливер перестал держать язык за зубами, просто потому что он был Оливером, а его природная потребность изливать душу приносила если не катарсис, то стойкий прилив дофамина. Его монологи о капризных первокурсницах, нерадивых аспирантах и идиотских требованиях деканата стали фоном вечеров, на который Дерик сначала реагировал лишь напряжением в скулах, а потом и вовсе начал отключаться.       В ту пятницу, когда привычный шум ключей в замке возвестил о прибытии Оливера, Дерик не сидел, уткнувшись в стену – он ждал: сидел в гостиной, в своем обычном кресле, но не сгорбившись, а с неестественно прямой спиной. Когда Оливер, обремененный очередным шуршащим пакетом-гигантом, ввалился в прихожую, Дерик медленно поднял на него глаза: его взгляд был оценивающим, холодным, скользнувшим с мокрых ботинок на взъерошенные волосы.       – Ого, супруга встречает у порога, – фыркнул Оливер, сбрасывая обувь безо всякой аккуратности. Он прошел мимо Дерика, направляясь прямиком на кухню, игнорируя все обзывательства и недовольства в свой адрес. – Как тебе хватает сил постоянно злиться?       – На тебя, поверь, всегда хватит... – пробурчал Дерик, вставая и следуя за ним по пятам.       Он чувствовал себя не в своей тарелке: эта бесконечная еда, это навязчивое присутствие... Дерик абсолютно ничего не давал взамен. Подобная односторонняя забота была для него чуждой, неловкой, почти унизительной.       Он замер в кухонном проеме, скрестив руки, пока Оливер шумно распаковывал контейнеры, наполняя воздух пряными ароматами. Взгляд Дерика бегло скользнул по пакетам, и вдруг, почти невольно, вырвалось:       – Как там... в Морсельте?       Оливер на секунду замер: искра неподдельной радости мелькнула в его глазах. Дерик не просто заговорил – он спросил: первый раз за все время. Это был крошечный росток контакта. Оливер отчаянно захотел разразиться шуткой, выдать что-то эпатажное, но... сдержался. Эти робкие, почти неловкие попытки Дерика быть человечным, вежливым, вызывали в Оливере неожиданное уважение.       Значит, тогда, в прошлый раз, слова хоть что-то значили. Значит, дверь не захлопнулась навсегда.       – Ах, Морсельт! – Оливер оживился, с преувеличенным энтузиазмом раскладывая пельмени по тарелкам. – Твои студенты, между прочим, от меня просто без ума. Особенно та... Джойс! – Он поймал пустой, непонимающий взгляд Дерика. Раздосадовано выдохнул, чуть сникнув. – Ну та самая, рыжая бестия, которая в сентябре заявила, что ты слишком молодой, чтобы их учить. Честно, не пойму, как ты такое не запоминаешь, а я...       – ...Потому что тебя исключительно интересуют молодые студентки, с которыми можно закрутить роман? – Дерик едва заметно усмехнулся в сторону, проходя на кухню и доставая из шкафчика свою старую банку растворимого кофе.       Лицо Оливера разразилось в нескольких эмоциях одновременно – от возмущения до фальшивой невинности.       – Погоди! Что тут такого? Во-первых, все давно совершеннолетние, а я еще цвету и пахну...       – Совершенно неинтересно, – отрезал Дерик, грохнув ложкой кофе в кружку. Звук был громким, резким. – Я спросил про Морсельт. Как дела? Все нормально?       Оливер скорчил театральную гримасу: оскорблен был не столько он сам, сколько его безграничная любовь к собственной персоне.       – Ну... Торндайку я кое-что наплел, – признался он небрежно, наливая кипяток в свою кружку. Он ощутил, как Дерик за спиной напрягся, будто его ударили током. – Ой, расслабься! Не настолько все апокалиптично. Сказал, что тебя слегка зацепила машина по пути домой. Мол, ушибся, отделался испугом, но ходить пока больно... Романтично, правда?       – Ты... сейчас серьезно? – Дерик медленно обернулся. На его лице было написано чистейшее, неподдельное непонимание, смешанное с ужасом. – Фи, конечно нет! – Оливер фыркнул, едва не поперхнувшись чаем. – Божечки, вот бы ты видел свое лицо! Настоящий...       Он не успел договорить. Дерик, движимый мгновенным порывом ярости и глубочайшего раздражения, схватил со стола полупустой графин с водой и одним резким движением выплеснул его содержимое прямиком на Оливера. Действие было стремительным, точным и откровенно подлым. Вода хлынула потоком на голову, плечи, заливая футболку и брюки. Тишину разорвал лишь хлюпающий звук воды, стекающей на пол, и ахнувший Оливер.       – М-м-м... – Оливер провел рукой по лицу, отряхивая капли, и попытался пригладить мокрые волосы. Глаза его блестели не то от злости, не то от странного восторга. – Ну что ж... Видеть меня мокрым или, не дай бог, в твоей одежде – это, видимо, твой тайный фетиш? – Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. – Знаешь... я даже рад. Рад, что могу вызывать в тебе столь... яркие эмоции. Лучше гнев, чем равнодушие.       Последовало тяжелое молчание. Дерик мрачно взял тряпку и принялся вытирать лужу на полу: его движения были резкими, злыми. Оливер исчез в ванной, вернувшись минут через десять в сухих, но явно не своих спортивных штанах – те были чуть коротковаты – и футболке с чужеродным логотипом.       Они сели есть. Тишина висела густая, но уже не такая враждебная. Оливер украдкой заметил, как взгляд Дерика раз за разом скользит к телефону, лежащему экраном вниз на столе. Не ждал ли он звонка? Или боялся сообщения?       – Эй, – осторожно начал Оливер, ковыряя рис палочками, – Все в порядке? Не накручиваешь себя?       – Я... думал позвонить, – негромко проговорил Дерик, с необычной тщательностью разрезая вилкой кусок мяса. – Ее подруге. Тесс. Мы случайно пересеклись на кладбище в тот день... и я все это время боюсь, что...       – ...Что она презирает тебя всем сердцем и считает единственной причиной всех бед своей подруги? – спокойно закончил за него Оливер. Дерик поднял на него взгляд, полный неподдельного осуждения и усталости.       – Да. Я... – он замялся, подбирая слова, как осколки стекла, – ...не хотел бы внезапно увидеть свое лицо в розыске или услышать по новостям о двух подозрительных самоубийствах за месяц. Это... привлечет ненужное внимание.       – Ага. То есть ты все-таки переживаешь. За нее. – Уточнил Оливер, отпивая кофе и внимательно наблюдая за реакцией.       – Нет. – Дерик ответил честно, без паузы. Его взгляд был прямым, но пустым. – Мы с ней... никогда не были близки. Просто... знаю, что для Карины она была очень важна. – Имя прозвучало тихо, как эхо.       – Понимаю. – Оливер кивнул, отставив кружку. – Ну, знаешь... Лучше сделать хоть что-то и потом пожалеть, чем сидеть сложа руки, не сделать ничего... и тоже пожалеть. Прав? – Его взгляд был неожиданно серьезным.       – Прав, – тихо согласился Дерик, устремив взгляд на Вендетту, мурлыкающую на подоконнике. Он снова выдохнул, будто сбрасывая груз. – Но я все равно не знаю...       – Прости? – Оливер нарочито громко переспросил, наклоняясь вперед и прикладывая руку к уху. – Я не расслышал последние слова... Что ты сказал? "Спасибо, Оливер, ты гений"?       – Боже мой... – Дерик закатил глаза. – Как в тебе одном умещается такое невероятное количество наглости и самодовольства?       – Легко! – Оливер расплылся в довольной улыбке, откинувшись на спинку стула. – Я просто предпочитаю быть веселым и немного наглым, чем вечно серьезным, угрюмым и невыносимо занудным, как некоторые. – Он хмыкнул, ловя на себе взгляд Дерика, в котором мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее привычное раздражение, но уже без прежней ярости.       Тишина, оставшаяся после ухода Оливера, звенела в ушах. Дверь закрылась, унося с собой гул его голоса и запах принесенной еды. Квартира снова погрузилась в знакомую, гнетущую пустоту. Дерик стоял посреди гостиной, ощущая, как тревога – острая, назойливая – сверлит его изнутри, словно дрель в кости. Он медленно прошелся к окну, уперся лбом в холодное стекло, наблюдая, как дождь рисует извилистые пути на темном асфальте.       Идея звонить казалась абсурдной, почти самоубийственной, но что-то сдвинулось за эти дни: неуклюжие попытки Оливера, его наглость, его упорство... и даже та дурацкая сцена с водой. Они не излечили, но чуть приподняли тяжелую завесу апатии. Чтобы сделать шаг – хоть крошечный, хоть в неизвестность – ему нужна была точка опоры: уверенность. Уверенность в том, что он не начнет этот шаг с очередного акта разрушения, с чьей-то крови на своих руках.       Чистый лист. Пусть ослепительно белый и пугающе пустой. Но чистый.       Он развернулся, решительно шагнул к столу, где лежал телефон. Его пальцы были холодными и чуть дрожали, когда он взял аппарат. Экран вспыхнул, осветив резкие черты лица. Набрать номер казалось простым действием, но каждый палец будто налился свинцом. Он вспомнил голос Тесс – сдавленный, полный ненависти и слез. Комок подкатил к горлу. Он сглотнул, зажмурился на мгновение, потом резко открыл глаза. Нажал "вызов".       Гудки. Монотонные, гулкие в тишине квартиры. Каждый казался вечностью. Он сжал телефон, ходил кругами по комнате, взгляд бессознательно выискивал Вендетту – но кошка исчезла, спряталась. Страх сжимал грудь: страх услышать ее ненависть снова. Страх услышать мертвую тишину на другом конце...       – Алло? – Голос Тесс. Не хриплый от слез, как в прошлый раз.       Дерик замер. Воздух перестал поступать в легкие. Он заставил себя говорить, голос звучал чужим, натянуто ровным:       – Тесс. Это Дерик.       Пауза. Глубокая. Напряженная. Он почти слышал, как бьется ее сердце – или это стучало в его висках?       – Я знаю.       – Я... – Он замялся, ища слова в пустоте. "Прости"? Нет. "Как ты"? Бессмысленно. – Я хотел убедиться... – начал он снова, пытаясь сохранить контроль над голосом, – ...что ты... в порядке. Что с тобой все... нормально.       На другом конце раздался короткий, беззвучный выдох. Почти усмешка.       – Нормально? – Она повторила слово, как что-то чужеродное, абсурдное. – После того, как ты отнял у меня самое дорогое? После того, как я похоронила, считай, сестру? После того, как ты звонишь мне и спрашиваешь, "все ли нормально"? Да, Дерик. Все просто замечательно. Иди к черту.       Его сжало в груди. Гнев? Боль? Вина? Всё сразу. Он стиснул зубы.       – Я не за этим звонил. Я не жду твоего прощения и не оправдываюсь. – Он говорил быстро, четко, отрезая. – Я позвонил, потому что... – Он снова запнулся. Потому что Карина бы хотела, чтобы ты жила? – ...потому что она любила тебя. Безумно. И если ты... если ты сдашься, то... – Он не смог договорить.       "То ее свет погаснет окончательно"?       Молчание. Долгое, тяжелое. Он слышал ее дыхание – не ровное, а прерывистое, сдавленное.       – Она жила бы... – голос Тесс сорвался, в нем вдруг прорвалась та самая, знакомая боль, – ...если бы не ты. Запомни это. Каждый день, каждую минуту. Запомни. – Еще один щелчок. Резкий. Окончательный. Тишина. Дерик медленно опустил руку с телефоном. Он стоял неподвижно, глядя в темноту за окном, где дождь все так же чертил свои бессмысленные узоры. Голос Тесс звучал в голове.       Чистый лист. Он был перед ним. Ослепительно белый. И на нем, жирными, кровавыми буквами, уже было написано одно-единственное, неизгладимое слово: "ВИНА".       Трепет тревоги внутри затих. Его сменило знакомое, всепоглощающее онемение. Он сделал шаг: не вперед. Просто шаг. В пустоту.       Понедельник. Дерик принял решение, тяжелое, как гранитная плита: идти в Морсельт. Почтовый ящик его рабочей почты пылал цифровым адом – десятки непрочитанных писем студентов, вопросы о пропущенных консультациях, непроведенная промежуточная аттестация висела дамокловым мечом, а гора невыполненной работы росла с каждым часом. По словам Оливера, их ночной марафон с документами Торндайк все же оценил, пусть и скупо назвав это "сухой работой", но правдивой. Оливер клятвенно пообещал взять на себя "оживление" – увлекательные лекции, ответы на вопросы, работу с группой. Формально, Дерик свою часть уже выполнил. Оставалось лишь выйти из тени.       Он собирался дольше, чем на похороны. Долгий, обжигающе горячий душ, пытающийся смыть липкую пленку недельной апатии. Долгое курение на балконе, вглядываясь в серый утренний город, где каждая труба казалась дымоходом крематория. Долгий завтрак – яичница казалась безвкусной резиной. Дерик пришел в университет ровно к двенадцати, минута в минуту, не секундой раньше, словно отмеряя последние мгновения перед казнью.       Аудитория встретила его гробовой тишиной. Десятки пар глаз – любопытных, сочувствующих, осуждающих – впились в него. И среди них – удивленный, но мгновенно озарившийся знакомой нагловатой улыбкой взгляд Оливера, стоявшего за кафедрой как хозяин положения. Увидеть коллегу здесь и сейчас Дерик не ожидал. Крошечная искра облегчения, смешанная с раздражением, мелькнула в груди. Скрывать ее он не стал – лишь едва заметно кивнул.       – А мы тут на кофейной гуще гадали, придете вы или нет, – широко улыбнулся Оливер, небрежно сгребая свои конспекты. – Ставки были 50/50.       – Я на лекцию, – ровным, чуть хрипловатым голосом парировал Дерик. Он поднял взгляд, встретился глазами с Оливером, и сел за первую парту, прямо перед кафедрой. – Ваша аудитория. Прошу, начинайте. Не задерживайте группу.       И Оливер начал. Легко, непринужденно, сыпля шутками и сложными терминами с аппетитом фокусника. Дерик невольно восхищался – хотя основное чувство все еще клокотало где-то между ненавистью и глубочайшим раздражением – умением Оливера держать публику. Сам Дерик на его месте, наверняка, съежился бы, растерялся, выдал бы свое напряжение поджатыми губами и ледяным тоном.       Дерик слышал шепот. Отчетливо. Слышал отдельные фразы, вопросы, обсуждения за спиной, но он не оборачивался. Принимал. Что еще он хотел услышать после той нелепой, как дешевый сериал, отговорки, которую Оливер запустил в народ?       Когда последний слайд погас, и студенты начали шумно расходиться, Дерик не вскочил с места. Он терпеливо ждал, пока аудитория опустеет, а Оливер соберет последние бумаги в потрепанный портфель. Тишина снова сгустилась, но теперь уже интимная, камерная.       – Поучительно, – нарушил молчание Дерик, поднимаясь. – Теперь точно знаю, как делать не надо.       – Черт возьми, Дерик, – Оливер обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то искреннее, почти теплое. – Просто... рад тебя видеть. Здорово, что пришел. Следующую сам проведешь? Или опять моя очередь страдать?       – Да-да... – Дерик машинально прикрыл рот рукой, скрывая зевок, который был больше нервным спазмом, чем усталостью. Он отвернулся, глядя куда-то в угол аудитории. – И... спасибо. За подмену. За всю эту... неделю. И не только за это. – Слова давились, как камни. Выдавить их стоило огромных усилий.       У Оливера буквально брови поползли к линии волос. Глаза округлились, рот приоткрылся. Он замер на секунду, будто получил неожиданный удар в солнечное сплетение. Потом лицо расплылось в самой широкой, самоудовлетворенной улыбке, какую только можно представить.       – О, Боже! – произнес он с придыханием, хлопнув себя ладонью по груди. – Я... я горжусь собой! Честное слово! Чувствую, как мои передовые психологические практики наконец-то дают сочные, спелые плоды! Прорыв!       – Назвать меня "ходячей катастрофой" в лицо, а потом повторить – это не "передовая практика", – сухо парировал Дерик, направляясь к выходу. – Это психологическое насилие чистой воды. Но спасибо и за него, наверное. – Он бросил это через плечо.       Свою лекцию Дерик провел... Нормально. Технически безупречно, но душевно – ледяным штилем. Было непривычно до дрожи видеть столько людей, столько живых, дышащих лиц, столько глаз. И в каждом шепоте за спиной, в каждом скользящем взгляде ему чудилось одно и то же: осуждение. Молчаливое, но отчетливое.       Вину. Вину в ее смерти. Вину в том, что он посмел вернуться.       После пар Дерик не стал спешить домой: он знал Оливера. Тот в любом случае направился бы к нему, поэтому убегать было бессмысленно. У Оливера было какое-то собрание – Дерик смутно представлял тему и искренне желал никогда ее не узнать –, поэтому он просто побродил по знакомым, но вдруг ставшими чужими коридорам Морсельта. Взгляд его зацепился за пыльные листовки на пустом стенде у входа в библиотеку: "Международный научный форум 'Горизонты Антропологии'. 12 октября. Ауд. 301". Приглашенные гости: Проф. Фридрих (Германия), д.и.н. Ламетри (Франция), проф. Левин и Левина (Израиль)... и... Профессор Мина Ким (Корея).       Сердце Дерика екнуло: фамилия врезалась в сознание, как нож. Он должен был прийти: чтобы подойти, спросить, выяснить – узнать правду, которая грызла его изнутри.       Что именно он должен был сделать? Мог ли он остановить это? Или он лишь слепое орудие в чьей-то игре? Мысли путались, накатывая волной.       С Оливером они столкнулись почти лоб в лоб у выхода из библиотеки. Что Оливер делал в библиотеке, когда его собрание должно было проходить в другом крыле? Вопрос на мгновение насторожил Дерика. Коллега вынырнул из стеклянных дверей, неся в одной руке два стаканчика кофе "с собой", а в другой – яркую, явно поздравительную открытку в конверте. Дерик непроизвольно съежился, почувствовав знакомый укол чего-то между брезгливостью и предчувствием беды.       – Эй, хватит киснуть и завидовать! – весело сказал Оливер, заметив выражение лица Дерика. Он убрал конверт в карман пальто, достал сигарету и, направляясь к выходу в город, закурил. – Понимаю, тебе сейчас не до романтики, девушки тебя не интересуют, но...       – Совсем не в тему, – резко перебил Дерик, поднимая на него взгляд, полный усталого разочарования. – Я даже рта открыть не успел, а ты уже меня пытаешься заткнуть…       – Ага, это ты меня затыкаешь! Вечно! – Оливер лишь рассмеялся, явно довольный собой. – Но ладно, ладно. Простите. – Проходя мимо второй мусорки по пути к дому, он небрежно швырнул в нее нераспечатанную открытку. Кофе решил придержать.       Остаток пути до дома они шли в тишине: тяжелое, но уже привычное молчание. Оливер, как назло, снова свернул в знакомый фастфуд и вышел с очередным предательски шуршащим пакетом, несмотря на немые, но красноречивые взгляды возмущения Дерика. Ужинали все так же молча, под аккомпанемент звона приборов и настороженного шипения Вендетты из-под дивана.       Мысль о завтрашнем форуме, о профессоре Ким, не отпускала. Она сидела в голове колючим гвоздем.       Он должен был узнать правду. Во что бы то ни стало.       – Пойдешь завтра на тот форум? – спросил Дерик как бы невзначай, тыкая вилкой в картошку фри. – Вроде завтра он.       – Пфф, эти листовки валяются там с позапрошлой пятницы, как минимум, – пренебрежительно хмыкнул Оливер. – Пыль глотают. Вряд ли что-то стоящее.       – Значит, ты все же пойдешь. – Констатировал Дерик, не глядя на него. Его взгляд скользнул к Вендетте, которая, завидев Оливера на кухне, замерла в дверях как вкопанная, готовая к бегству. – Иди сюда, – позвал он кошку, похлопав себя по коленке. Вендетта только фыркнула, развернулась и гордо удалилась вглубь комнаты. –Видишь? Ты явно ее достал своими дурацкими играми.       – Или ты ее достал своим вечно мрачным видом? – парировал Оливер, угрожающе ткнув в его сторону вилкой. – А на форум... Хочу послушать Фридриха. Весной его доклад отменили из-за его... нестандартных взглядов на антропогенез и легкого помешательства на теме древних культов. – Оливер усмехнулся. – А теперь он сможет нести свою ересь в полный голос. Даже если я буду единственным слушателем в зале – хочу услышать. А ты, я так понимаю... – Он многозначительно поднял бровь, кивнув в сторону Дерика.       – Да. – Дерик ответил просто. – И, Оливер... Не говори Торндайку. А то он объявит меня предателем научных идеалов и устроит показательную порку на ученом совете...       – Молчу. – Оливер сделал вид, что застегивает молнию на губах, потом постучал костяшками пальцев по столу. – Молчу как... – Он запнулся, осознав. – Тише воды, ниже травы!       Дерик сделал глубокий, усталый вдох, будто набравшись воздуха перед прыжком в бездну, и медленно выдохнул. Что ж. Судьба явно решила испытать его на прочность. С Оливером в качестве "спутника" ему точно, бесповоротно и катастрофически не повезло.       На следующий день Морсельт встретил Дерика не университетской тишиной, а настоящим муравейником. Форум собрал толпы седых профессоров в потертых пиджаках, молодых аспирантов с горящими глазами, студентов, жующих сэндвичи на ходу, и повсюду – усиленную, бдительную охрану, чьи напряженные взгляды и рации напоминали, что Фридрих – персона не просто спорная, а взрывоопасная.       Лекцию Фридриха Дерик честно прожужжал мимо ушей. Метафизические спекуляции о воле к власти и смерти богов казались пустым шумом на фоне единственного вопроса, сверлившего мозг: мог ли он что-то изменить? Его взгляд прилип к строгому профилю миссис Ким, сидевшей в президиуме. После аплодисментов, когда к ней устремился поток коллег и студентов с вопросами, Дерик отступил, выбрав позицию у самого выхода из аудитории. Терпеливо ждал.       Рядом, чуть поодаль, как тень профессора, стояла та самая "ассистентка" – Эрис. Молодая, с безупречной осанкой и острым, аналитическим взглядом, она наблюдала за происходящим с легкой, едва уловимой улыбкой. В ней не было ничего от скромного помощника – только уверенность и скрытая сила. Эрис заметила Дерика первой: заметила его напряженную позу, отсутствие попыток присоединиться к толпе. Решив разведать, она плавно подошла, ее шаги были бесшумными, как у хищницы.       – Здравствуйте, – ее голос был ровным, профессионально вежливым, улыбка не дотягивала до глаз. – Если хотите задать вопрос профессору Ким, сейчас подходящее время... Она скоро уйдет.       – Боюсь, мой вопрос не совсем... академический. – Дерик встретил ее взгляд, пытаясь прочесть что-то в этих темных, невыразительных глазах. Осанка, жесткий взгляд, манера держать руки – все кричало о дисциплине и власти, далекой от университетских коридоров. – Поэтому хотел поговорить с ней лично. Конфиденциально.       – Понятно. – Эрис кивнула: ни тени удивления на лице. – Я доложу ей о Вас. Попробую уговорить уделить вам время. – Она развернулась и растворилась в толпе у кафедры с легкостью призрака.       "Я доложу ей о Вас". Фраза прозвучала как приговор. Точно не ассистентка: слишком официально, слишком... по-служебному.       Дерик ждал. Через 15 минут аудитория опустела. Он толкнул тяжелую дверь и вошел: гулкое эхо шагов по пустому залу.       – Здравствуйте, профессор Ким, – Дерик кивнул, стараясь держать голос ровным. Взгляд скользнул к Эрис.       – Ой, Эдерли младший! – Мина расплылась в широкой, почти материнской улыбке, подошла и потрепала его по волосам, как мальчишку. – Ах, как же ты вырос! Последний раз видела тебя...       Дерик резко отстранился, раздраженно приглаживая взъерошенные пряди. Его взгляд стал пронзительным.       – У меня к вам вопрос. Совершенно личный. Который... – он сглотнул, – ...не о науке.       Интерес профессора мгновенно сменился настороженным вниманием. Улыбка испарилась.       – Говори, Дерик.       – Это... не совсем обо мне. Знакомая... моего друга. – Ложь давалась тяжело, слова казались ватными. – Она... совершила самоубийство. Недавно.       Эрис не шелохнулась, но ее взгляд, устремленный на Дерика, стал тяжелым, проницательным, почти физически ощутимым: как будто она видела его насквозь. Дерик упрямо смотрел только на профессора Ким.       – Если доказано, что человек добровольно свел счеты с жизнью, – голос Мины Ким стал низким, печальным, но безапелляционным, – значит, он был внутренне готов. Окончательно. Такие решения редко принимаются импульсивно. Скорее всего, она... попрощалась с жизнью задолго до того, как нанесла последний удар. – Она посмотрела Дерику прямо в глаза. – И если твой друг действительно считает себя виноватым... я глубоко сомневаюсь, что та девушка этого хотела бы. Самоубийство – это… Сильный поступок. Слабого человека.       – Она не была слабой. – Дерик выпалил, сжимая кулаки. Голос дрогнул от ярости и боли. – Она боролась.       Тишину разрезал спокойный, металлический голос Эрис:       – Выпускница Брисвудского государственного университета. Возраст – 21 год. Рост около 174 сантиметров. Каштановые волосы, карие глаза. Имя – Карина. Фамилия... Даллес. – Она сделала паузу, наблюдая, как кровь отливает от лица Дерика. Он поджал губы, превратившись в статую. – Так. Кажется, формальности окончены. Мистер Эдерли, вы свободно сопровождаете нас в Йоркский следственный комитет на допрос.       Дерик оцепенел. Земля ушла из-под ног.       – Что?       – Все детали – в кабинете. Прошу. – Эрис резким движением достала из внутреннего кармана пиджака полицейский жетон. Стальной орел блеснул холодным, неумолимым светом под люминесцентными лампами холла. – И давайте без лишних вопросов на публике. – Ее голос упал, став низким и опасным. – Вы же не хотите, чтобы моя вежливая просьба превратилась в официальный привод? – Она чуть выгнула тонкую, темную бровь, взгляд стал ледяным. – Пока что вы вызываетесь как свидетель. Настоятельно советую не менять этот статус.       Дерик механически кивнул, ощущая, как комок не то страха, не то ярости подкатывает к горлу. Он шагнул следом за ее уверенной, не оглядывающейся спиной, оставляя совершенно ошарашенную Миссис Ким позади. Профессор замерла, одной рукой бессознательно прижав папку к груди, другой – поправляя очки. Ее лицо выражало чистый, нефильтрованный шок и полную растерянность: явно не в ее правилах было такое публичное изъятие студента... или сына коллеги.       Выходя из массивных стеклянных дверей Морсельта на промозглую улицу, Дерик тут же сунул руку в карман, достал пачку, сигарету поддел зубами, другой рукой доставая зажигалку. Глубоко затянувшись, он покосился на Эрис, уже открывавшую дверь неприметной серой машины без опознавательных знаков.       – Нас ведь все так и увидят. – Дым вырвался клубами из его губ, смешиваясь с парой от дыхания. – Ассистентка Эрис уводит Эдерли. Прямо с форума. Скандал века.       – Давайте сделаем вид, что мы просто... – начала Эрис, но Дерик резко перебил, стряхнув пепел.       – Все знают, кто вы. Все знают, кто я. – Он выдохнул новую порцию дыма, глядя куда-то в сторону группы девушек в вызывающе коротких юбках, оживленно щебетавших у входа. Типичные "студентки Оливера" – значит, тот уже успел их "обработать". Их взгляды были прикованы к нему и Эрис, полные любопытства и сплетнического азарта. – Я, конечно, не специалист в области пиара полиции... – его голос был нарочито медленным, язвительным, – ...но у вас будут проблемы. Очень громкие.       – И это говоришь мне ты? – Эрис удивленно, даже с долей черного юмора посмотрела на него, придерживая дверь машины. – Напомню контекст: мы едем в участок. Сейчас. Добровольно-принудительно.       – Я еду как свидетель, – подчеркнул Дерик, делая последнюю глубокую затяжку и бросая окурок в лужу, где тот зашипел. – И пока что не собираюсь менять этот статус. – Он выразительно скользнул взглядом по девушкам, которые тут же притихли, а затем резко опустился на пассажирское сиденье, хлопнув дверью.       Дорога заняла ровно семь минут – Дерик отсчитывал секунды в голове, пытаясь заглушить нарастающую тревогу. За окном начал накрапывать, а затем и хлестать осенний дождь. Эрис вела молча, сосредоточенно, стеклоочистители метались по лобовому стеклу, едва справляясь с потоками воды. У Дерика не было зонта, а Эрис, казалось, не замечала непогоды. Промокшая куртка тут же начала холодить плечи, добавляя физического дискомфорта к душевному.       Комната допроса. Все как в кошмарном клише, но от этого не менее гнетуще: тесное помещение без окон. Стены, обитые грязновато-бежевым звукопоглощающим материалом, делали воздух тяжелым, спертым. Одинокий стол из светлого пластика, заляпанного царапинами и пятнами неизвестного происхождения. Два неудобных пластиковых стула – один перед столом, другой за ним. И главное – огромное, темное, одностороннее зеркало, занимавшее почти всю стену напротив. Дерик знал, что за ним – пустота и тени наблюдателей, но ощущал на себе их невидимые пристальные взгляды кожей спины.       Он сидел на предложенном стуле, сконцентрировав всю силу воли, чтобы не ёрзать. Спина неестественно прямая, плечи напряжены до каменной твердости. Он уставился не на Эрис, севшую напротив, а на свое собственное бледное, искаженное усталостью и стрессом отражение в зловещем стекле.       "Кто ты?" – спрашивало отражение. "Жертва? Свидетель? Или...?"       Он молчал. Дышал ровно, через силу, контролируя каждый вдох и выдох, чтобы не выдать внутреннюю дрожь. В голове гудел хаотичный рой мыслей, как разъяренный улей.       Тишину в комнате нарушало только тиканье больших круглых часов над дверью и его собственное, слишком громкое в этой тишине, дыхание. Каждая секунда под взглядом невидимых глаз за стеклом тянулась как час. Он чувствовал себя лабораторной крысой, выставленной на всеобщее обозрение.       Эрис сидела напротив, положив перед собой тонкую папку. Ее лицо было каменным.       – Ладно, мистер Эдерли. Давайте сэкономим время. – Она открыла папку. – Что если я скажу вам, что у нас есть основания сомневаться в версии самоубийства Карины Даллес? Признаки возможной инсценировки.       Дерик вскинул голову, глаза расширились от шока и недоверия.       – Что? – Его голос сорвался. – Вы... вы совсем с катушек съехали? Какие признаки?       – Покажете искренность и сотрудничество – увидите бумаги. – Она отодвинула папку. – Рассказывайте. Все, что знаете о Карине. О ваших отношениях. О последних днях. Часах.       Дерик замер. Внутри все перевернулось: он уже принял ее смерть. Принял свою вину, выстроил хрупкую защиту из отчаяния. А теперь... Теперь ему предлагали сомневаться? Снова вскрывать раны? Смотреть на ее смерть как на... загадку? Ярость смешалась с паникой.       – Я... не хочу с вами иметь никаких дел. – Он резко встал, стул заскреб по полу. – Это самоубийство! Точка! Ее уже похоронили! Никому до нее не было дела: она была одна! Совсем одна! Кому понадобилось ее убивать? Я ухожу! –       Он рванул к двери, но на пороге выход преградил коренастый смотритель. Эрис подняла руку: тонкий жест, полный власти.       – Пропустите его. Пока что. – Ее голос не повысился ни на градус. Смотритель неохотно посторонился.       Дерик выбежал в коридор, задыхаясь, как рыба, выброшенная на берег.       Дома его ждала картина, достойная театра абсурда: на диване сидел Оливер, рядом, на спинке, восседала Вендетта. Оба уставились на Дерика идентичными взглядами полного, немого недоумения.       – Ты... – начал Оливер, откладывая книгу, что уже было чудом. – Тебя мои девчонки с форума видели. Сказали, что ты уехал куда-то на машине. С той... ассистенткой Мины Ким. Я сразу понял – фигня какая-то: ты бы добровольно с любой женщиной никуда не поехал. Особенно с такой... компетентно-пугающей. Что случилось, Дерик?       Дерик без сил плюхнулся на диван рядом, откинул голову на спинку, закрыл глаза. Голос был глухим, прибитым:       – Меня... вызвали на допрос. Эрис... следователь. Она сказала... что возможно Карину убили. Что самоубийство... могли инсценировать. – Он открыл глаза, глядя в потолок. – Если бы Бог был...       Все легкомыслие Оливера мгновенно испарилось. Лицо стало серьезным, даже жестким.       – Черт. И ты... ты поехал? Без адвоката? Дерик, ты же не дурак! Ты мог не давать показаний!       – Какой адвокат? – Дерик резко повернулся к нему. – Она сказала – "возможно убийство", значит кто-то инициировал проверку. Кто? У Карины не было никого. Абсолютно.       Оливер задумался, постукивая пальцем по колену. Вендетта следила за движением.       – Ну, например... Тесс? – Он посмотрел в потолок. – Она тебя ненавидит. Считает, что ты виноват в смерти Карины. И категорически отказывается верить, что ее лучшая подруга сама наложила на себя руки. Для нее это немыслимо. Вот она и бьет во все колокола.       – Тесс не дура! – Дерик отрезал, пристально глядя на Оливера. – Она бы не стала тянуть меня в это болото без веских оснований! Или... чтобы досадить? Я пока не понимаю, кому это выгодно. И почему никто не знал, что Эрис – мент в академической обертке?       – Потому что следователи, особенно по особым делам, имеют полное право на оперативное прикрытие. – Оливер перевел тяжелый взгляд на Дерика. – Вот в чем вопрос, Дерик. Честно. Кому ты так сильно насолил? Кто может хотеть втянуть тебя в это? Или... подставить?       – Я не... – Дерик нервно закусил нижнюю губу, чувствуя вкус крови. – У меня из близких... был только Томмен. Есть бывшая... но я ей четко сказал, чтобы она забыла дорогу ко мне. Навсегда.       – "Сказал"? – Оливер ехидно поднял бровь. – Или там были конкретные угрозы физической расправы? Это важно.       – Не имеет значения! – Дерик махнул рукой. – Она исчезла из моей жизни. Кто еще? Тесс и ее ненависть. Все. Больше я ни с кем не сближался. Ни здесь, ни в Брисвуде. Профессиональные контакты – не в счет.       Оливер вдруг ехидно улыбнулся, но в глазах не было веселья.       – А вдруг... я тебя сам подозреваю? В убийстве? И специально втерся к тебе в доверие? А?       Дерик хрипло рассмеялся.       – Ты слишком туп, чтобы провернуть такое. И слишком ленив.       – Ладно, ладно. – Оливер вздохнул. – Слушай сюда. Если тебе действительно нечего скрывать... то сотрудничай. С Эрис. Официально, по правилам. Быть может, вытащишь что-то полезное. Узнаешь, что у них есть. Плюс, – его взгляд стал оценивающим, – Эрис... она весьма... эффективна. И явно не промах. Работает у Ким – значит, голова на месте.       Дерик содрогнулся:       – Она мозгоправ. Как ты, как я. Она меня в комнате допроса разденет догола за пять минут. И не только морально. Она видела меня насквозь еще в аудитории.       – Значит, не надо сидеть в этой дурацкой комнате допроса! – Оливер щелкнул пальцами. –Приди к ней сам. На ее территорию, но по своей воле. Со своим статусом. Не свидетель, не подозреваемый. А... заинтересованное лицо, желающее внести ясность. Скажи, что готов дать показания, но в официальной обстановке ее кабинета, а не этого цирка со стеклом. Это меняет динамику. Поверь.       Дерик смотрел на Оливера, впервые видя в его глазах не только привычную наглость, но и острый, практический ум. Предложение звучало... почти разумно. И безумно страшно. Открыть дверь в этот кошмар добровольно? Он закрыл глаза. Образ Карины всплыл перед ним – не мертвой, а живой, смеющейся. И образ Тесс, с ее слезами и ненавистью. И ледяной взгляд Эрис...       "Чистый лист" был разорван. Теперь на нем была кровь, сомнения и тень убийцы. Выбора не оставалось.

***

      На следующий день Дерик сжал зубы и шагнул в здание Йоркского участка. Идея с пончиками висела над ним позорным знаменем:       "Стереотипы помогают разрядить обстановку", – настаивал Оливер.       "Это унизительно", – бубнил внутренний голос Дерика. Но коробка с жирным розовым логотипом была уже в его руках.       На входе, за бронированным стеклом, сидел охранник – воплощение скуки и усталости веков.       – Здравствуйте. Мне к следователю Эрис. – Голос звучал неестественно громко в тишине вестибюля. – Фамилию... не знаю. Она просила оказать содействие. Добровольно.       Охранник медленно поднял на него взгляд – тусклый, как лампочка перед выключением. Она оглядела Дерика с ног до головы, будто сверяя c каким-то портретом или описанием внешности:       – Так-так... Недовольное уставшее лицо, серые глаза, худощавый, рост около 185... – Ее голос был монотонным. – Проходи. Регистрация не нужна.       Дерик невольно поймал свое отражение в полированном стекле стойки. Неужели он и вправду выглядел настолько... изможденным и вечно раздраженным? Как персонаж из фильма нуар?       – Прямо по коридору. Предпоследняя дверь слева. – Она ткнула пальцем куда-то в глубь здания. – И не советую совать нос в другие кабинеты. Могут не понять.       – Понял. – Дерик прошел через турникет: его шаги гулко отдавались в пустом коридоре, в котором пахло дезинфекцией и старыми делами. Предпоследняя дверь. Табличка: "Сл. Эрис Картер". Он постучал – коротко, резко – и вошел без ожидания ответа.       Кабинет был образцом минимализма и контроля: ни пылинки. Бумаги – в идеальных стопках, канцелярия – по линеечке. Эрис стояла у окна спиной к нему, созерцая серый двор участка. На столе, рядом с компьютером, лежала тонкая папка с короткой подписью "Даллес К.".       – Знала, что придешь. – Она обернулась. Ее взгляд скользнул по коробке в его руках, едва заметная усмешка тронула уголки губ. – Чай? Свежий.       – Нет. – Дерик отрезал, стараясь звучать тверже, чем чувствовал. Он швырнул коробку с пончиками на старый кожаный диван у стены – символ неуклюжей попытки "вежливости". Уселся в жесткий стул напротив ее рабочего места. – Вы добились моего присутствия. Что вы хотели узнать?       Эрис не спеша подошла к столу, оперлась ладонями о столешницу. Ее темные глаза изучали его, как биолог – редкий, ядовитый экземпляр.       – Первоначально... против вас свидетельствовала ее подруга – Тесс Фаулер. Очень эмоционально и очень... убедительно для непрофессионала.       "Ладно. Тесс не просто глупа, она – разорвавшаяся бомба с обвинениями". Мысль пронеслась в голове Дерика с горечью.       – Но... – Эрис сделала паузу, держа паузу. – Мне было куда интереснее услышать версию событий от прилежного студента Морсельта и от сына самого Итана Эдерли. От человека, который был... близок Карине. Гораздо ближе, чем просто "знакомый друга".       Дерик почувствовал, как внутри все сжалось. Она знала. Конечно знала.       – Мне правда стоит повторять свой вопрос? – Он начал кусать губы, стараясь заглушить нарастающую тревогу. – Что вы хотите узнать?       – Тесс сказала... – начала Эрис, но Дерик резко перебил, хлопнув ладонью по подлокотнику стула.       – Давайте начнем НЕ с того, что сказала Тесс. – Голос сорвался. Он раздраженно потер переносицу. – Вы говорите про "признаки инсценировки". Начинайте с фактов. Или я пойду.       Эрис замерла на мгновение. Не ожидала такой резкости. Потом медленно кивнула, принимая вызов.       – Хорошо. Факты. – Она села напротив, ее поза стала чуть менее официальной, чуть более... вовлеченной. Она включила диктофон на столе. Тихий гул. – Основная "улика", помимо тела, – ее блокнот: по центру разноцветный кактус, весь помятый и потертый. Ты знаешь его?       Дерик кивнул, не в силах вымолвить слово. Он помнил этот блокнот: Карина везде таскала его с собой.       – Среди эскизов цветов, зданий, карикатур на преподавателей... мы нашли портрет. – Эрис пристально смотрела ему в глаза, ловя малейшую реакцию. – Ваш. Довольно точный. Подписан инициалами и датой – за месяц до смерти. Что скажете?       Дерик сглотнул комок в горле. Образ Карины, склонившейся над блокнотом в библиотеке, вонзился в память.       – Она... рисовала. Всегда. В Брисвуде, в Йорке... Это был ее способ видеть мир. Я просто... иногда попадал в фокус. Ничего особенного.       – "Ничего особенного"? – Эрис наклонилась вперед. – А подробности этого лета? Фестиваль в Йорке? Тесс упоминала, что вы жили вместе тогда. Возможно, у вас остались ее вещи? Эскизы? Записи? Что-нибудь, что прольет свет на ее состояние?       Дерик снова поджал губы, сжимая кулаки на коленях. Он не хотел этого: не хотел выворачивать наизнанку те несколько счастливых недель, что у них были. Не хотел отдавать их на растерзание этому холодному следователю. Это было святое: его единственное светлое воспоминание в море грязи и вины.       – Почему… – выдохнул он, переводя разговор. – Почему есть подозрения, что Карина не просто... ушла сама? Что это не самоубийство?       Эрис недовольно выдохнула, постучав ногтем по столу. Ее терпение таяло.       – Вы очень нетерпеливый, мистер Эдерли. – Она открыла папку, достала лист с результатами токсикологии. – Потому что в ее крови, помимо следов алкоголя, нашли значительную дозу триоксида мышьяка, который вызывает гемолиз – разрушение крови.       Дерик приподнял бровь, стараясь сохранить маску безразличия. Внутри все похолодело.       – Смешала с физраствором и вколола в вену.       – Мышьяковистый ангидрид, – Эрис подчеркнула каждое слово, ее голос стал жестче, техничнее. – Это белый, легкорастворимый порошок или кристаллы без запаха. Получить его в чистом виде, пригодном для... инъекций... – она сделала микроскопическую паузу, глядя Дерику прямо в глаза, – ...можно только специфическим химическим синтезом. Требуется оборудование. Знания. Доступ к реагентам, которые не валяются на полках магазинов. Обычно – в контролируемых промышленных или хорошо оснащенных лабораторных условиях. – Она выразительно подняла бровь, ее взгляд стал пронзительным. – Так что "просто так" студентке-искусствоведу, даже отчаявшейся... достать его? Крайне маловероятно. Практически невозможно.       Дерик почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он откинулся на спинку стула, пытаясь скрыть дрожь в руках.       – Я пришел сюда не для того, чтобы играть в детектива и гадать, где она раздобыла яд. – Голос звучал хрипло. – Причем здесь я? Я химию последний раз видел в школе.       – Притом, – Эрис отложила бумагу, – что Карину, кроме вас, похоже, не знал толком никто. Мы прочесали все контакты, опросили знакомых – ноль. Ни мотивов, ни врагов, ни связей, которые могли бы привести к такому яду. Ни следов взлома, насилия. Поэтому дело и закрыли как самоубийство. – Она прищурилась. – Но я считаю это слишком... чистым. Слишком необъяснимым. Неординарный случай. А я не люблю необъяснимое.       – То есть вы вчера устроили мне спектакль в комнате допроса... по уже закрытому делу? – Дерик вскочил, глаза горели. – Это что, издевательство?       – Да. – Эрис спокойно посмотрела на него. – Чтобы понять вас. Вашу реакцию. Вашу... вовлеченность. И теперь я знаю. – Она сделала жест к двери. – Вопросов больше нет. Вы свободны, мистер Эдерли.       Дерик замер. Гнев сменился недоумением. Он чувствовал себя пешкой в чужой игре.       – Бога точно нет, – прошептал он, опускаясь обратно на стул. Он посмотрел на Эрис, ища в ее глазах хоть каплю человечности. – Я не хочу в это ввязываться. Я верю, что это самоубийство. Пусть изощренное. Пусть с каким-то дурацким ядом, который она где-то выцарапала… Она же вскрыла вены! Причем тут ваш мышьяк?       – Мышьяковистый ангидрид, – поправила Эрис с ледяной точностью, ее голос звучал как скрежет стали по стеклу. – И его коварство не только в ядовитости. При попадании в организм – особенно в значительной дозе – он вызывает сильнейшую боль. – Она наклонилась вперед через стол, ее взгляд буравил Дерика. – На вскрытии некоторые симптомы могут имитировать последствия тяжелого внутреннего кровотечения... или маскировать другие повреждения. Особенно если тело находят не сразу. Особенно если рядом – вскрытые вены. Он не вызвал кровопотерю: он создал картину, которая ее объясняла. Удобно, не правда ли?       – Да похер мне… – Дерик взорвался, забыв о диктофоне. – Вам не помогут наши с Тесс сладкие сказки о прошлом! Я могу дать официальное показание под протокол, что я к этому делу, к ее смерти, к этому яду – никакого отношения не имею! Пишите!       Тишина повисла густая. Эрис выключила диктофон. Она откинулась в кресле, ее взгляд стал неожиданно… мягким.       – Но ты винишь себя, Дерик. – Она произнесла тихо, но каждое слово било точно в цель. – До сих пор, глубоко. И будешь винить каждый день и каждую ночь. Будь ты трижды невиновен в этом яде или в чем-то еще. Пока не убедишь хотя бы самого себя, что сделал все, что мог. Что ты не виноват в том, что она выбрала путь в никуда. Или... что ей "помогли".       Дерик ахнул, словно получил удар под дых. Он не ожидал такого. Не ожидал, что кто-то увидит эту гниющую рану вины так четко. Он отвел взгляд, уставившись в серый линолеум пола. Горло сжало. Значит, она поняла с самого начала. И весь этот спектакль с допросом, с "уликами", с ядом... все это было нужно, чтобы докопаться до его вины. До его боли.       Эрис наблюдала за ним. Видела, как дрожит его подбородок, как бешено бьется пульс на шее. Видела, как рушится его защитная стена. Она выдержала паузу.       – Два месяца. – Она произнесла четко. – До конца декабря. Если мы всерьез ничего не найдем... если не будет реальных зацепок… то я официально закрою дело. Навсегда. И ты будешь знать, что я проверила все. Что это действительно самоубийство. Странное, страшное, но самоубийство. Или... мы найдем того, кто дал ей этот яд.       Дерик поднял на нее глаза. В них смешались гнев, растерянность и… крошечная искра чего-то, похожего на надежду?       – Вы... торгуетесь со мной? – Он хрипло усмехнулся. – Моим душевным спокойствием?       – Нет. – Эрис покачала головой. – Это предложение. Взаимовыгодное. Тебе – шанс снять вину или найти правду. Мне – помощь человека, который знал жертву лучше других. Даже если он этого не признает.       Дерик посмотрел в окно за ее спиной. Тучи сгущались, обещая дождь. Он чувствовал себя загнанным в угол. Но угол этот... казался единственным выходом.       – Давайте так. – Он произнес медленно, взвешивая каждое слово. – Я не хочу быть причастным. Ни к расследованию, ни к полиции. Но... если вы хотите слушать... если вам нужна информация о Карине... о ее жизни, привычках, круге общения... я готов приходить. С одним условием. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – Вы держите меня в курсе всего. Каждой зацепки. Каждого тупика. Хоть мне, может, и плевать, но я хочу прозрачности. Иначе я просто уйду.       Эрис смотрела на него: видела сомнение, все еще борющееся в нем с отчаянной потребностью узнать, понять, снять этот груз. Видела, что ее расчет оказался верен: боль – лучший мотиватор.       Тонкая, едва заметная улыбка тронула ее губы.       – Договорились, мистер Эдерли. Прозрачность. Начнем с понедельника? И... – ее взгляд скользнул к коробке на диване, – пончики можете забрать. Я не ем сахар.       Дерик встал, чувствуя, как земля немного тверже под ногами. Он кивнул, не глядя на коробку, и вышел, оставляя за собой запах кофе, бумаги и невысказанных вопросов. Дождь начал стучать по крыше участка. Расследование было открыто.