Пока не кончится дождь

      Два месяца натянутого доверия, переходящего в нечто похожее на дружбу. Встречи постепенно мигрировали: из душного, стерильного кабинета в тихие аудитории Морсельта после пар, потом – в дешевые кафе с плохим кофе и хорошими разговорами, промозглые прогулки под бесконечным йоркским дождем, где слова терялись в шуме воды. И неизбежно – дороги все вели обратно. В полупустую, аскетичную квартиру Дерика. Становилось... безопасно. Привычно. Почти... тепло.       И вот – конец декабря: срок, отмеренный Эрис, истек. Надежда на "развязку", на ясность, на снятие вины – испарилась, как дождь на раскаленном асфальте. Вера в возможное убийство, которую Эрис так старательно культивировала, рассыпалась в прах. Осталась только старая, знакомая пустота, теперь отягощенная горечью напрасных ожиданий.       За окном – не дождь, а сплошная серая стена. Вода лилась непроглядным потоком, заливая мир вязкой пеленой. Дерик сидел, забаррикадировавшись страницами "Приюта грез", но слова Ремарка о потерянном поколении скользили по сознанию, как масло по воде: не цепляя и не проникая.       Кофе в кружке давно превратился в холодную гущу. Пепельница на столе была переполнена до краев, как могила его надежд. Стук в дверь прозвучал резко, навязчиво – не приглашение, а последний гвоздь, вбиваемый в крышку гроба его и без того мертвого спокойствия.       Он открыл. В проеме – Эрис: не следователь в строгом костюме, а женщина, промокшая до ниток. Влажное пальто темнело пятнами, капли стекали с прядей волос на щеки. В руках – не папка с делами, а простой архивный картонный конверт. В ее глазах – не привычная аналитическая острота, а усталая человечность, сбившая Дерика с толку.       – Прости, – голос ее был тише обычного, лишенным профессиональной брони, – за вторжение в такую погоду... Можно?       Молчание. Густое, как смоль. Он отступил на шаг – немое приглашение, жест капитуляции перед неизбежным.       – Чай? – спросил он механически, голос звучал чужим.       – Пожалуйста. Черный. Без ничего. – Она повесила мокрое пальто на вешалку, под которой тут же образовалась лужица.       Дерик, напоминая заведенную куклу, принялся заваривать чай: шипение чайника, клубы пара, две простые белые кружки. Дерик закатал рукава свитера, обнажив бледный шрам. Эрис села за стол, ее взгляд упал на книгу.       – Ремарк? – спросила она, проводя пальцем по корешку.       – Да.       – Меланхоличный выбор. – Констатировала она, глядя в окно на хлещущий ливень.       – Меланхоличное время, – отрезал он сухо, ставя перед ней дымящуюся кружку. Звук фарфора о дерево прозвучал слишком громко.       Тишина за столом сгустилась, стала осязаемой. Ее нарушал только завывающий ветер за окном и постукивание капель об стекло. Эрис медленно помешивала ложкой в кружке, не поднимая глаз. Дерик наблюдал за ней: эта пауза была не рабочей; она была бомбой замедленного действия, тикающей в гробовой тишине.       – Зачем ты здесь, Эрис? – Спросил он наконец: голос низкий, без интонаций. – Кабинет следователя... закрылся раньше времени?       Она сделала глоток. Обожглась. Поставила чашку с тихим, но отчетливым стуком.       – Меня отстранили от дела. – Сказала просто. – Временно. Нарушение процедуры.       Он не дрогнул. Только левая бровь чуть-чуть поползла вверх – микроскопическая трещина в каменной маске. Знак внимания – ничего более.       – Нарушения?.. – Переспросил он, заставляя себя говорить.       – Несанкционированный доступ к материалам… – она подняла глаза и встретила его взгляд. В ее глазах не было вызова, только усталая откровенность. – Я искала что-то. Что-то, что могло бы… дать тебе ответы. Или просто… должно было принадлежать тебе. По праву памяти.       Холодная волна медленно поднималась из глубин, сдавливая грудную клетку. Дерик почувствовал ее, но лицо оставалось непроницаемым.       – Какие материалы? – спросил он ровным голосом. Эрис молча открыла конверт и достала то, что лежало внутри. Старый, потрепанный блокнот с большим и разноцветным кактусом по центру. Блокнот Карины: ее верный спутник, хранитель эскизов, смущенных признаний на полях, смешных рожиц и глубоких мыслей.       Дерик узнал его мгновенно: похолодели кончики пальцев. Они, мирно лежавшие на столе, слегка сжались, ногти впились в ладонь, оставляя белые полумесяцы. Но рука не потянулась. Он лишь смотрел.       – Зачем… – голос его был тихим, почти монотонным, но в нем вибрировала напряженная, как тетива, стальная струна. – Рисковать карьерой ради этого? Зачем тебе это?       Эрис вдохнула глубже, будто набираясь сил. В ее глазах читалось не сентиментальное сочувствие, а тяжелое, профессиональное раскаяние и вина. Вина лжеца.       – Потому что это неправильно, Дерик, – пауза повисла, как нож над пропастью, – Твой отец… Он… обеспокоен. Глубоко обеспокоен твоим состоянием. Он оплатил независимую экспертизу дела Карины. Он считает тебя… сломленным. Раздавленным виной, которой… возможно, и нет. – Она сделала еще один глоток чая, будто пыталась проглотить горечь слов. – Он нанял меня. Не как следователя полиции. Как частного психолога. С криминалистическим прошлым. Моя задача была… войти в доверие. Оценить степень твоего… ущерба. Подтолкнуть к принятию профессиональной помощи. Любой ценой.       Тишина.       Она обрушилась не как занавес, а как бетонная плита, сокрушая все на своем пути. Шум дождя, тиканье часов на стене, собственное дыхание – все исчезло. Мир сжался до размеров стола: до блокнота Карины и до слов Эрис, висевших в воздухе отравленными иглами, вонзающимися в мозг.       Ярость.       Она пришла не огненным вихрем, не истеричным взрывом. Она пришла обвалом арктического льда. Абсолютная, звенящая неподвижность. Цвет лица Дерика не изменился – мертвенно-бледный. Ни один мускул не дрогнул. Но глаза… Глаза потемнели, стали глубже и холоднее самой черной декабрьской ночи за окном. В них не было безумия: была кристально-ясная, смертельная расчетливость. Воздух вокруг него сгустился, стал вязким, леденящим. Казалось, температура в комнате упала на несколько градусов.       – Отец, – прошептал он. Звук был тихим, ровным, но от него по спине Эрис пробежали ледяные мурашки. – Он прислал тебя. – Не вопрос. Констатация. Факт, не требующий доказательств, но требующий немедленной и окончательной реакции. – Шпионить. Под маской… дружбы? Сочувствия? Ломать.       Он медленно поднялся. Не резко: плавно, как тень, как хищник, не спешащий обнаруживать себя до последнего момента. Стул не упал, чашка не опрокинулась. Он просто встал во весь рост. Весь его вид излучал такую концентрированную, сдержанную угрозу, что Эрис инстинктивно откинулась назад, вжавшись в спинку стула. Ее профессиональное спокойствие дало глубокую трещину – в глазах мелькнул первобытный страх, животный ужас перед неотвратимой силой.       – Дерик... – ее голос сорвался, стал тонким и чужим. Он сделал шаг. Медленный, размеренный. Еще один. Преодолевая расстояние между ними не как человек, а как рок, как приговор, приведенный в исполнение. Его руки не сжались в кулаки. Они поднялись плавно, почти изящно. Пальцы, привыкшие перелистывать страницы научных трудов, набивать текст на клавиатуре, обхватили ее шею, не сразу сжимая. Сначала – ощущая тонкость хрупких косточек под кожей. Теплоту. Пульсацию крови в сонной артерии. Хрупкость жизни, которую можно прекратить одним точным, рассчитанным усилием этих рациональных, контролируемых мышц.       Он наклонился чуть ближе. Его дыхание не срывалось, не учащалось: оно было ровным, холодным, как ветер, дующий с утесов Брисвуда. Его глаза смотрели сквозь нее: видели отца. Видели его манипулятивную "заботу". Видели ложь Эрис, сотканную из полуправд. Видели Карину в той ванне – бледную, безжизненную. Вся его вина, вся ярость, все отчаяние сплавились в единую, абсолютную точку нуля.       – Ты… инструмент, – прошептал он. Шепот был тише шелеста бумаги, но от него стыла кровь. Пальцы начали сжиматься. Медленно. Неотвратимо. С ледяной, нечеловеческой точностью аптекарских весов. Он не кричал о мести. Он приводил в исполнение приговор. Тишину нарушил лишь слабый, хриплый звук, вырвавшийся из пережатого горла Эрис, и…       Запах.       Едва уловимый, но знакомый до боли. Запах масляных красок, которыми Карина рисовала. Запах старой бумаги ее блокнота. Ее запах. Запах жизни, творчества, того самого света, который он потерял и который сейчас, в приступе безумия, пытался окончательно погасить, уничтожив еще одну жизнь.       Пальцы Дерика замерли за секунду до хруста шеи. В его бездонных глазах мелькнуло что-то – не раскаяние, не жалость. Шок. Глубокий, ослепляющий шок от осознания бездны, в которую он уже шагнул. От жуткого тождества между его действием здесь, сейчас, и тем, что свело Карину в могилу – невыносимым грузом чувств, вырвавшихся наружу с разрушительной, убийственной силой.       Он резко отдернул руки, как от раскаленного металла. Отступил на шаг. Дышал ровно, но слишком глубоко, слишком осознанно, как человек, вынырнувший из омута. Его взгляд скользнул с перекошенного от страха лица Эрис, на красные, отпечатавшиеся на ее шее полосы от его пальцев, затем – на блокнот Карины, лежавший на столе.       – Он… думает, что помогает… – прохрипела она, одной рукой инстинктивно прикрывая горло, другой цепляясь за край стола.       Звук, вырвавшийся из груди Дерика, не был ни смехом, ни рыданием. Это был надломленный, животный стон – звук ломающейся внутри стальной пружины, удерживавшей его от полного распада.       – Помогает… – повторил он, и его голос наконец дрогнул, обнаружив глубокую трещину в броне. В нем звучала невыразимая горечь и ирония. – Прислал врача… к монстру. Чтобы приручить или усыпить? Эрис, не спуская с него широких, все еще испуганных глаз, резко поднялась и схватила сумку.       – Блокнот… – успела выдохнуть она, отступая к двери, не поворачиваясь к нему спиной, – …он твой. Он всегда должен был быть твоим.       Дерик не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к выцветшему кактусу на обложке. Когда дверь захлопнулась, он остался стоять посреди комнаты: абсолютно неподвижный, как статуя. Лишь пальцы его правой руки медленно, почти ритуально сжимались и разжимались, будто все еще ощущая подушечками хрупкость человеческой шеи, тепло жизни, которую он едва не погасил.       Ярость не ушла. Она кристаллизовалась, превратившись в вечную, недвижимую глыбу льда где-то в районе солнечного сплетения. Он подошел к столу, взял блокнот Карины. Не открывая, прижал его к груди, туда, где под ребрами глухо билось сердце, отравленное виной и теперь навсегда отмеченное осознанием собственной, сдержанной чудовищности. Он не упал на пол. Он медленно, как очень старый человек, опустился на стул, спиной к двери, к миру, к ушедшей Эрис.       И сидел. Безмолвно. С блокнотом мертвой подруги на коленях и вечной, беспросветной зимой внутри.              Оливер пришел позже. Запах дождя и дешевой еды ворвался в квартиру вместе с ним. Он замер на пороге, сумки выскользнули из рук на пол. Его взгляд упал на фигуру, лежащую в центре комнаты.       Дерик просто лежал на полу, как упавший манекен. Глаза открыты, уставленные в потолок пустым, отсутствующим взглядом. Рядом, посреди хаоса чувств, лежал старый блокнот.       – Боже правый… – Оливер прошептал, не узнавая своего голоса. Он подбежал, опустился на колени рядом, не касаясь. – Дерик, ты… живой вообще? Дышишь?       – Оливер. – Голос Дерика был плоским, безжизненным, как скрип несмазанной двери. – Прошу тебя… по-человечески. – Он медленно перевел пустой взгляд на него. – Без шуток и без каламбуров. Я уже ненавижу эту жизнь. И если сейчас я услышу хоть одну твою… неудачную шутку… убью. На месте.       – Понял. – Оливер кивнул, лицо стало серьезным, каким оно почти никогда не было. – Только встань… или давай помогу. Ляг на диван, хотя бы. Пол… холодный. Дерик прикрыл глаза. Вставать? Казалось, тяжесть всего мира придавила его к этому полу. Вставать больше не было сил. Никогда.       – Ладно, я понял. – Оливер вздохнул, глядя то на блокнот, то на мертвенную позу друга. – Кто приходил? Дверь была не заперта… Что случилось?       – Эрис. – Одно имя прозвучало как приговор. – Все это… глупое расследование. Даже профессор Ким… Я уверен теперь. – Он усмехнулся, звук был сухим и страшным. – Это просто отец наказывает. Издалека и очень утонченно.       – Небесный отец? – Оливер нахмурился, искренне не понимая. – Ты веришь в…       – Оливер, – Дерик перебил его, и в голосе впервые прорвалось что-то помимо пустоты – бесконечная усталость. – МОЙ отец. Итан Эдерли.       – Так все-таки у тебя какие-то дэдди-ишью…       – Оливер. – Дерик посмотрел на него, и в этом взгляде была такая усталая невыносимость, что Оливер замолчал. – Все это. Весь этот цирк нужен был только потому, что мой отец… переживал. – Он снова усмехнулся, ирония была горькой. – Боялся, что я вскрою себе вены. Иронично… потому что после моей первой попытки он со мной не разговаривал. Годами. А теперь вдруг… "беспокоится". Нанимает шпионов. Психиатров в юбках.       – Значит… – Оливер осторожно подбирал слова, глядя на блокнот, – Значит, все-таки самоубийство? И ты… ты ни в чем не виноват? Это же… хорошо?       – Да. – Дерик закрыл глаза. – А еще… я чуть не придушил Эрис. Своими руками. За то, что она… сказала мне правду. За то, что раскрыла его… "заботу".       – Дерик, – Оливер попытался, его голос звучал непривычно мягко, – это… это шанс. Слышишь? Шанс освободиться от оков вины, от прошлого, от его… тени. Теперь ты знаешь…       – Съезжу в Брисвуд. – Дерик перебил его, открыв глаза и снова уставившись в потолок. – На выходные. Подменять не придется. Покорми кошку. Просто… покорми.       – Она мне глаза выцарапает… – Оливер попытался вставить ноту привычного нытья, но она прозвучала фальшиво.       – Завидую… – прошептал Дерик, и в этом шепоте была бездна такой тоски и саморазрушения, что Оливер физически сжался.       Дерику было пусто. Снова. Но теперь эта пустота была иного рода: не дыра от потери, а выжженная пустыня. Выжженная ложью отца, предательством Эрис и главное – открывшейся бездной в нем самом. Его веру в хоть какое-то добро, в возможность искренности – снова растоптали. И сделал это тот, от кого он меньше всего ожидал.       И как в этом ужасном, лживом мире она, Карина, находила возможность так яростно, так ярко светиться? Как она верила, что в этом мире есть столько света? Как она… смогла полюбить его, Дерика, тогда, в Брисвуде? Эти вопросы висели в пустоте, не находя ответа.       Дерик лежал на полу и курил, не глядя на сигарету, поглядывая пустым взглядом на Оливера, сидевшего рядом на корточках. Они вместе в тот вечер остались. И курили. Молча. Дым заволакивал комнату, смешиваясь с серым светом из окна и ледяной тишиной, нарушаемой только редкими затяжками и бесконечным стуком дождя по стеклу. Два острова в море молчаливого отчаяния.       На выходных, как и договаривались, Дерик собрался в Брисвуд. Он не ожидал увидеть Оливера на пороге своей квартиры, мокрого от дождя, с двумя пакетами из супермаркета и глупейшей улыбкой.       – Я просил кошку покормить, а не устраивать осаду, – пробурчал Дерик, отступая, чтобы впустить водопад.       – С тобой поеду. – Оливер, не дожидаясь приглашения, втиснулся в прихожую, оставляя за собой мокрые следы. Помялся, глядя куда-то мимо Дерика. – Но кошку покормлю. Обязательно.       Оливер, аккуратно обойдя Дерика, как мину, сбросил промокшие кроссовки и проследовал прямиком на кухню, словно знал дорогу. Он искренне не понимал: почему нельзя купить Вендетте дорогую автоматическую кормушку? Почему нельзя попросить тетю Лину с третьего этажа, с которой Дерик вчера вежливо, но холодно поздоровался на лестничной клетке? Зачем усложнять?       – Куда ты со мной поедешь? – Дерик усмехнулся коротко и беззвучно, прислонившись к дверному косяку. Он наблюдал, как Оливер нелепо пытается ложкой из-под кофе выгрести в миску дорогой кошачий корм из пакета. – В кругосветку?       – Не знаю, в Брисвуд? – Оливер бросил взгляд на Вендетту. Кошка восседала на столе, как сфинкс: ее зеленые глаза-щелки изучали незваного гостя с холодным презрением. Оливер неуверенно улыбнулся ей. Вендетта медленно отвернулась и гордо удалилась в гостиную, к Дерику.       Дерик наклонился, подхватил теплый серый комок. Прижал к груди, уткнувшись лицом в мягкую шерсть на ее макушке. Вендетта заурчала, как маленький моторчик.       – А если я скажу, что еду домой? – спросил он, нежно поглаживая ее шерстку.       – У тебя есть дом? – Оливер поднял брови с преувеличенным удивлением, закончив с кормом. – Я слышал про ненормального отца, про сумасшедшую мать… А дом?       – У меня есть сестра. – Дерик поднял голову, глядя поверх кошки. – Младшая. Мирцелла.       Оливер скривился, представляя миниатюрную версию Дерика с колючим взглядом.       – Если это твоя женская мини-копия, то я просто останусь в машине. С заведенным двигателем.       – Нет. – Дерик выпустил кошку, она мягко спрыгнула на пол. – Она во всем лучше меня. Настоящее чудо в той... гробнице. – Он выдохнул. – Заедем по дороге в Брисвуд. Просто узнать, как она. Она вроде еще не уехала к бабушке на новогодние праздники... в Канны.       – У тебя бабуля живет в Каннах?! – Оливер вытаращился на него, забыв про кошку. Он шагнул вперед, почти вплотную к Дерику. – Ты везешь меня в Канны летом. И мне плевать, как. Ворвемся, уплывем, улетим – вези. Я устал от такого неблагодарного отношения к моей персоне! Я заслужил солнце и море!       Дерик невольно рассмеялся – коротко, хрипло, но искренне. Этот идиот умел вызволить его даже из самого мрачного настроя.       – Ладно, Вендетта, – он провел рукой по кошачьей спине, – держи оборону. – И ушел переодеваться в спальню, оставляя Оливера наедине с кошачьим презрением и мыслями о летних каникулах.       На выезде из города под аккомпанемент дворников Дерик свернул к старому кукольному магазину в центре. Запах пыли, дерева и воска ударил в нос. Он выбрал фарфоровую куклу в пышном голубом платье – хрупкую, с большими стеклянными глазами и неестественно розовыми щеками.       – Ну и жуть... – пробормотал Оливер, косясь на коробку. – Она как из плохого сна... – Он вскрикнул, когда Дерик положил тяжелую коробку ему на колени в машине. – Эй, нет, я не нянька для твоих кошмаров!       – Головой отвечаешь за каждую трещинку, – сухо бросил Дерик, пристегивая ремень и выруливая на мокрое шоссе.       Погода не улучшилась. Чем ближе к Новому году, тем упорнее юг отказывался от морозов, изливаясь бесконечными, унылыми дождями. Дорога стелилась серой лентой под колесами, дворники метались туда-сюда, едва успевая счищать воду.       Три часа пути: знакомый поворот, знакомые ворота, знакомое поместье Эдерли, выросшее из промокшей земли как мрачный монумент – огромное, холодное, пустое. Тот же Эдгар, дворецкий, появился на ступенях, как тень, в безупречно черном костюме, лицо – маска вежливой отстраненности.       Оливер замер в машине.       – Я подожду здесь... с куклой-убийцей...       – Выходи. – Голос Дерика не оставлял места для дискуссий. Взгляд был стальным. Оливер неохотно подчинился.       – Добро пожаловать домой, Дерик и... – Эдгар неодобрительно скользнул взглядом по Оливеру, оценивая его пальто и белые кроссовки.       – Оливер Рамзи. – Оливер протянул руку с напускной бравадой. Эдгар с едва заметной гримасой брезгливости снял перчатку и пожал его руку кончиками пальцев.       – И Оливер Рамзи. – Эдгар кивнул. – Вы снова без предупреждения...       – Позови Мирцеллу. – Дерик перебил его, забирая коробку с куклой у Оливера. Он стоял посреди подъездной аллеи под мелким дождем, не двигаясь к дому, как будто боялся переступить порог.       И тут – движение в окне второго этажа. Золотистая макушка мелькнула за стеклом. Мирцелла. Она то ли услышала машину, то ли почувствовала присутствие брата – сердцем. Через мгновение она выпорхнула из парадной двери, не обращая внимания на Эдгара. Наспех накинутое бежевое пальто, маленькие лаковые ботиночки.       – Дерик! – Ее голосок звенел, как колокольчик, в унылом шуме дождя. Она чуть приподняла подол платья, старательно обходя лужи на лестнице. – И вам здравствуйте! – Добавила она сдержаннее, но все равно тепло, кивнув Оливеру.       У Оливера буквально перехватило дыхание. По сравнению с Дериком – угрюмым, колючим, как кактус – Мирцелла казалась существом с другой планеты: хрупкая, светловолосая, с огромными голубыми глазами и открытой улыбкой. Настоящий ангел. Он растерянно улыбнулся в ответ.       – Привет.       – Это Оливер, мой коллега из Морсельта. – Дерик представил его коротко, но в его глазах, смотревших на сестру, была непривычная мягкость. Мирцелла ерзала на месте, явно с трудом сдерживая порыв броситься брату на шею.       Дерик не выдержал. Он аккуратно передал коробку Оливеру и открыл руки. Мирцелла влетела в его объятия, как птичка: он подхватил ее, прижал, ощущая тонкие косточки под пальто. Мирцелла радостно взвизгнула и обвила руками его шею, прижавшись щекой к щеке.       – Ужасно соскучилась! – воскликнула она, когда он поставил ее на землю. Лицо ее сияло. – Я ведь просила тебя приезжать почаще, а не раз в полгода!       – Обстоятельства, – ответил Дерик чуть суховато, но рука его легла ей на голову. – Сложно.       У Оливера от этой сцены сжалось все внутри. Ему вдруг дико захотелось обнять их обоих – такого ранимого Дерика и эту солнечную девочку. Он сглотнул комок в горле.       – Вау... – пробормотал он. – Так ты бываешь не только камнем.       – Дерик не камень! – возмутилась Мирцелла, надув губки. Она встала между братом и Оливером, как маленький защитник. – Он самый лучший брат на свете!       – Похоже, мы знаем разных людей... – Оливер усмехнулся, но беззлобно.       – Это тебе. – Дерик забрал коробку у Оливера и вручил сестре. – На Новый год. Маме не говори, что приезжал, поняла? – Он нежно поправил ей воротник пальто, смахнул каплю дождя с носа. – Наш маленький секрет.       Мирцелла вскрыла коробку, ее глаза загорелись неподдельным восторгом. Она осторожно прикоснулась к фарфоровому личику куклы.       – Она прекрасна! Спасибо! – Она посмотрела на брата. – Не останешься на обед? Хоть чаю? Эдгар испечет твои любимые эклеры...       – Нет, солнце. – Дерик покачал головой, тень снова скользнула по его лицу. – Мы проездом. В Брисвуд.       – А я бы остался! – Оливер вставил с надеждой, думая об эклерах. Дерик метнул на него уничтожающий взгляд, пока Мирцелла увлеченно рассматривала подарок. – Передумал... – пробормотал Оливер.       – В общем, береги себя. – Дерик улыбнулся сестре, и в этой улыбке было столько тепла, сколько Оливер не видел за все время знакомства. – С Новым годом, солнышко.       – И вас с Новым годом! – Мирцелла встала на цыпочки, поцеловала брата в щеку, улыбнулась Оливеру и, прижимая коробку с куклой, побежала обратно к дому, обернувшись на пороге помахать рукой.       Дерик и Оливер по молчаливому согласию достали сигареты, развернувшись спиной к мрачному особняку. Дождь моросил, смешиваясь с дымом.       – Сестра... – Оливер выдохнул дым, глядя на след маленьких ботиночек на мокром гравии. – Милаха. Кто из вас приемный? Ты или она?       – Скорее, она – единственное благословение в этом проклятом доме. – Дерик затянулся, его взгляд был прикован к окну второго этажа, где мелькнуло золотистое пятнышко. – Ну да, я не всегда такой циник. Только с тобой.       – Нет. – Оливер хмыкнул, бросая окурок в лужу. – Ты просто с ней не можешь быть другим. Она твоя... антитеза.       До Брисвуда ехали в мирной, почти комфортной тишине, нарушаемой только шумом мотора и шуршанием шин по мокрому асфальту. Но чем ближе к побережью, тем яростнее становилась непогода. Дождь хлестал по стеклам, ветер раскачивал машину, видимость упала почти до нуля. Серое небо сливалось с серым морем на горизонте.       – А куда мы, собственно, едем? – Оливер спросил, как бы невзначай, вглядываясь в водяную пелену за окном. – Координаты есть? Или просто едем, куда глаза глядят, пока бензин не кончится?       – На море. – Коротко бросил Дерик, прибавляя скорость на пустынной дороге.       – Сегодня 27 декабря, Дерик! – Оливер недоверчиво повернулся к нему. – Какое, к черту, море? Там сейчас шторм, холод собачий и...       – Оливер, – Дерик не отрывал взгляда от дороги, его профиль в полумраке салона казался высеченным из камня. – Ты сам напросился в это "дорожное приключение". Сиди и наслаждайся пейзажами.       – Да, и жду свой обещанный медовый месяц в Каннах! – Оливер фыркнул, но беспокойство в его голосе было заметным.       Дерик припарковал машину в тихом переулке в паре кварталов от набережной. Шум прибоя и вой ветра были уже слышны сквозь бесконечные капли дождя. Они молча шли под большим черным зонтом, который Оливер едва удерживал под порывами ветра. Мимо пустых, заколоченных на зиму кафе, мимо скрипящих фонарей вдоль скалистого, опасного побережья к одиноким качелям.       Увидев знакомое место, Дерик остановился как вкопанный. Резкий порыв ветра дернул зонт в руках Оливера, едва не вырвав его, но Оливер успел крепче сжать ручку. Дерик вышел из-под зонта: ледяной ливень хлестал по его лицу, стекал за воротник, но он не чувствовал холода.       Перед ним, на фоне бушующей, свинцовой воды, развевалось призрачное белое платье. Он видел, как маленькие жемчужные бусины на корсаже ловили и отражали тусклый, пробивающийся сквозь тучи лунный свет, словно застывшие слезы. Видел ее улыбку – ту самую, легкую, чуть грустную, с ямочками в углах губ, которая сводила его с ума. Но лицо... Лицо растворялось в дождевой пелене, в тумане, поднимающемся от холодных волн. Оно было как само воспоминание – яркое в деталях, но размытое в целом, ускользающее.       Оливер, не ожидавший резкой остановки, чуть врезался в Дерика плечом. Он резко втянул воздух от неожиданности. Его взгляд метнулся от застывшего, будто окаменевшего друга к пустынному променаду, к бушующему морю. Ничего и никого: только вода, ветер и мрак. Но выражение лица Дерика, его остекленевший, прикованный к пустоте взгляд – этого было достаточно, чтобы Оливер понял.       Он не стал ничего говорить. Крепче сжимая зонт, который норовил вырвать ветер, он просто встал чуть в стороне, промокший по краям пальто, и смотрел. Смотрел, как Дерик стоит под ледяным ливнем, недвижимый, глядя в пустоту, где лишь для него одного танцевал призрак в белом платье.       Шум моря сливался с шумом дождя в один бесконечный, скорбный реквием, под который кружилась тень в его разбитом сознании.