Дискреция

I

      В дни Солнца Хокки, как и любой другой Омукадэ, вставала раньше обычного, потому что старейшины проводили ритуал приветствия Солнца. А в дни Огня она, как и все, ложилась позже обычного, потому что они смотрели ритуал поклонения Огню.       После трапезы отец тренировал с ней барьеры, а после полудня она уходила с собирателями за кореньями, грибами и дикими травами.       В холодные месяцы она ходила с охотниками за дичью. В Металл и Солнце она вместе с другими тридцатью держала барьер над их лощиной — на эти смены ходили все шиноби их клана, даже отец.       В дни Воды, Дерева и Огня старейшины учили её наукам — письму, геологии, математике и тому, как вести дела поселения и как жить достойно, не гневя Великого Духа. Иногда вместо них был отец — он много рассказывал о «другом» мире, куда он изредка выбирался для бартера, но эти рассказы ей были не интересны. Зачем они были нужны, когда «их» мир кончался там, где кончались окружающие лощину горы?       Лес, в котором она помнила характер течения каждого ручья, и горы, где она знала каждый обсидиановый скол. Где у неё был маленький грот, в который в дни Луны она приносила по граниту, обсидиану, кристаллу кварца, или (когда везло) по серпентину и жадеиту.       У их мира были границы, в их мире были правила, в их мире Хокки знала, куда ей идти после полудня в день Воды. Но их мир исчез, и вдруг она оказалась посреди чужого, не видя его конца и не ощущая под ногами твёрдой почвы.       С тех пор, как Коноха открыла для Омукадэ ворота, шел седьмой день. Хокки заболела, когда они пришли в новый дом. Не лощина. Квартал. Теперь были не только Омукадэ, но и другие кланы, равные им — отец заставил её выучить много названий и имён, пока она лежала в кровати. Её тошнило от незнакомых запахов, которые застаивались в ноздрях, от шума вокруг — день и ночь скрипели пилы, били молотки, суетились и кричали её люди — звуки сливались воедино и застывали в ушах уродливым гудением. Даже воздух был иной — всё здесь давило, переполняло.       Не было тренировок с отцом по утрам — он всё время отсутствовал: уходил в деревню, изучал её улицы, знакомился с главами кланов. Много работы было и у старейшин — они обходили постройки в квартале, ведь каждый новый дом должен быть задобрен, чтобы стать для живущих в нём крепостью. Они не побывали и в половине — а значит науки по утрам Хокки тоже не изучала. С собирателями и охотниками она тоже пойти не могла, потому что они больше никуда не шли. И её грота больше не было...       В доме стояла удушающая духота, которая погнала её во двор. Было тихо — из-за полуденной жары никто не работал. Пахло деревом. «Там» все важные постройки были из камня, здесь же всё деревянное, хотя дерево ненадёжно: с годами оно будет гнить и деформироваться, а ещё гореть…       Хокки спустилась с крыльца и пошла к выложенному андезитовыми блоками колодцу, единственной каменной конструкции во дворе. У него собрались её ровесники, с которыми она училась у старейшин.       Рёта, молчаливый, долговязый и тонкий, как дождевой червь, наполнял водой фляжку. Близнецы Хироши и Ханако, которых друг от друга отличала только длина волос и начавший ломаться голос Хироши, о чём-то оживлённо спорили, тыкая пальцами в развернутую карту.       — Нет уж, сначала к резиденции, там их главный сидит!       — А я хотела посмотреть, что у них в огородах растёт… Может, попробовать дадут… Хироши, попросишь?       — Чтобы меня потом за попрошайничество отстегали?       — Тебе будто бы привыкать, — усмехнулся Рёта.       — Мне-то не привыкать, а вот спине моей...       Заметив Хокки, они затихли, и каждый склонил голову в знак приветствия. Хокки отвела взгляд и уставилась на колодец. Когда-то она ходила за ними повсюду, но так и не смогла заставить дружить с ней. Отец говорил, что они просто-напросто соблюдают субординацию, потому что её положение выше. Он тоже ни с кем не был близок.       Вдруг она ощутила тяжесть на плече. У колодца уже никого не было, а его тень сместилась на несколько градусов. Хокки подняла голову и посмотрела отцу в глаза. Он злился, если она этого не делала. Отец редко моргал, когда разговаривал. Хокки тоже старалась не моргать, смотря на него.       — Добейся расположения Хранителя, — приказал он и убрал руку с её плеча.       — Как?       Он моргнул, и его лицо приняло знакомое ей озадаченное выражение.       — Выкажи почтение, — не дожидаясь ответа, он вытащил из-за пазухи сложенную бумагу и вложил в её руку. — Я говорил с твоим джонином, он тренирует команду после полудня. Площадку отметил на карте. Иди.       Хокки пошла, брезгливо оглядывая новые дома.

II

      Когда шум квартала остался позади, она развернула сложенную вчетверо карту. Границы кварталов были аккуратно проведены угольным грифелем, а место тренировки отмечено жирным крестом неподалёку от границ её квартала.       Расположение радовало — если тренировки проходили там, то не нужно было часто бывать в большом поселении, далёкий шум которого улавливался ухом даже за лесом.       Тропа вывела Хокки к невысокой ограде из камня. За ней открылось пространство, непохожее на хаос, что творился в квартале. Ровные ряды камней. Упорядоченные мраморные таблички. Тишина. В своих рассказах о мире чужаков отец упоминал, что здесь мёртвых кладут в землю вместо придания их Великому Пламени. У Омукадэ было Кострище за поселением. Здесь же… неужели здесь каждый мертвый был важен настолько, чтобы получать собственный камень? Как… непрактично.       Хокки остановилась у входа. Ее взгляд скользнул по ближайшим надгробиям. Почему мрамор? В их лощине для важных сооружений использовали гранит. Мрамор не годился для влажного климата, он был ненадёжен. Как и дерево. Она ощутила знакомое раздражение от несовершенства этого мира. Захотелось найти того, кто отвечал за выбор материала, и отчитать его за незнание свойств горных пород. Жаль, времени не было — так она пропустила бы встречу с Хранителем. Сердце быстро застучало при мысли о нём. Он, наверное, могущественный...       Она обогнула кладбище по периметру. Дальше лес был гуще, воздух прохладнее, запахло хвоей и влажной землей. Сквозь деревья показалась большая поляна — тренировочная площадка. И люди.       Хокки остановилась на краю, под тенью деревьев, наблюдая.       Трое, похоже, её ровесники, может чуть младше. И взрослый, прислонившийся к стволу дерева на противоположном конце поляны. Его волосы торчали в разные стороны, лицо почти полностью покрывала темная маска. Единственный видимый глаз был полуприкрыт, будто он дремал стоя. Выглядел он так, будто тоже предпочел бы находиться где-то в тишине, под камнем. Значит, это он джонин? Какаши Хатаке, её сенсей — имя было в памятке отца.       Девочка заметила ее первой. Она засуетилась и толкнула локтем мальчика в синем, указав головой в сторону Хокки. Тот медленно перевел взгляд, его лицо не дрогнуло. Хокки сжала челюсти, сделала вдох и пошла к ним. Уши горели.       — О! Пришла! — крикнул белобрысый мальчик, его лицо расплылось в широкой, до ушей, улыбке       Девочка пошла ей навстречу и, остановившись перед ней, поправила светлую прядь за ухом. Она смотрела чуть сбоку, улыбаясь.       — Ты из клана Омукадэ, да?       Хокки кивнула, не спуская с неё глаз.       — Я Харуно Сакура. Рада видеть тебя в команде, — она протянула руку. — Тебе нравится у нас?       Хокки отвела взгляд. Харуно. Такого имени не было в списке кланов. Неблагородная кровь. Она не хотела её трогать.       Сакура опустила руку и отшагнула от неё.       Мальчик в синем остался у дерева. Он лишь слегка повернул голову, бегло оглядел Хокки и так же быстро вернулся к созерцанию земли. Не сказал ни слова. Может, он Хранитель?       Белобрысый в оранжевом костюме рванулся с места. Хокки замерла. Он нёсся прямо на нее и резко остановился уже перед её лицом. Слишком близко. Инстинкты кричали отшатнуться, отпрыгнуть, поставить барьер — чужие не должны подходить близко. Но разум принудил её не двигаться. А вдруг это он? Нужно терпеть. Она впилась взглядом в его оранжевую куртку, избегая его слишком подвижного лица.       — Я Узумаки Наруто! Будущий Хокаге, даттебаё! — Он ткнул себя пальцем в грудь. Его голос был слишком громким для такого близкого расстояния, но она едва воспринимала его речь после того, как он назвал себя. — А ты Хокки, да? Говорят, вы демонам жертвы приносите!       Узумаки. Он! В груди больно заколотилось. Кровь гудела в ушах и висках. Лицо горело. Хранитель. Говорил с ней. Стоял так близко. Пахнул… какой-то противной едой. Она перестала глубоко вдыхать.       Находился ли кто-то из Омукадэ так близко к Великому Духу, как она сейчас? Где-то на задворках разума прозвучали слова отца. Выкажи почтение. Добейся.       Хокки отступила на шаг и низко, почти до пояса, поклонилась ему. Голос звучал громко, четко, перекрывая гул в ушах:       — Хранитель! Я — Омукадэ Хокки! Служение тебе — высшая для меня честь! Я стану твоим щитом и твоей нерушимой стеной! Твоя воля — закон!       Тишина. Хокки выпрямилась, тяжело дыша. Наруто замер с открытым ртом, его широкая улыбка съежилась в странного вида гримасу — Хокки видела такую же в зеркале, когда пыталась в него улыбаться. Он покраснел до самой шеи.       — Э-э… — выдавил он. — Чё?       Его глаза метнулись к Сакуре, потом к другому мальчику (Учихе, по остаточному принципу). Сакура прикрыла ладонью рот. Саске фыркнул. Это был единственный заметный признак реакции.       — Эээ… Ва-ха-ха! — рвано и громко захохотал Наруто, почесывая затылок. — Видели?! А я всегда говорил, что я крут, ха-ха! Но, знаешь, я же только потом Хокаге стану, не сейчас...       В разговор вмешалась Сакура:       — Наруто, не смешно! Ты чего, не видишь? Она же...       Внутри трепетало. Отец был прав, подумала Хокки, наш путь в Конохагакуре был благословен. Не нужно было ждать третьего знамения, нужно было сразу слушать Пророка…       — Вижу, вижу! — сказал он, и улыбка тут же сошла с его лица. — Погоди, ты чего, серьёзно?       — Да, — подтвердила Хокки, глядя куда-то в район ярко-оранжевого ворота. Может, ей стоило встать на колени, чтобы звучать убедительнее? Она выдохнула, прикрыла глаза и стала опускаться.       По плечам ударили, Хокки вздрогнула и сжалась. Наруто держал её обоими руками и тянул вверх.       — Не надо… — его голос стал почти пищащим. — Я понял! В-всё понял…       Хокки через силу выпрямилась, и он тут же отпустил её. Оба выдохнули.       — Отлично, — Какаши-сенсей прервал тишину и закрыл книгу с легким шлепком. — Знакомство состоялось, — он смотрел на прямо Хокки. Взгляд тяжелее, чем у отца. Ей не удалось его выдержать. — Теперь показывай, что может твой клан. Защищайся.       Сакура и Наруто переглянулись. Саске медленно оттолкнулся от дерева.       Хокки кивнула. Защищаться было просто. Она сомкнула ладони перед грудью. Чакра хлынула по каналам. Плотный полупрозрачный купол сформировался вокруг нее в радиусе полутора метров. Мир за пределами барьера слегка задрожал, как в мареве, и приобрёл слегка болотный оттенок. Здесь, внутри, звуки и запахи стали приглушенными. Здесь было спокойно.       — Я начну! — Сакура вытащила кунай, приняв боевую стойку. Она рванула вперед, нанося удар перед самым барьером. Лезвие застыло на невидимой стене, подрагивая. Сакура поморщилась, видимо, от отдачи, и отпрыгнула.       — Я тут вряд ли что-то сделаю… — тихо сказала она, её щёки чуть покраснели. — У меня есть взрывчатка, но на союзнике как-то…       — Теперь я! — перебил её Хранитель, выступил вперёд и сложил пальцы в какую-то перекрёстную печать, которой Хокки не видела ни в одном манускрипте.       Хлопок. Пространство вокруг него заволокло белым дымом, и когда дым развеялся… Их стало шестеро. Шесть Хранителей. Они с рёвом рванули к барьеру. Хокки зажмурилась от шума, но тут же заставила себя открыть глаза и смотреть. Со всех сторон сыпались удары — тяжелые, сбивчивые, не подчинённые никакому ритму. Она вздрагивала. Каждый громкий звук болезненно отдавался в голове.       Как это возможно?       Хокки видела шесть голов, шесть пар рук, шесть дышащих грудных клеток. Он создал живую плоть из пустоты… Это Великий Лис вдохнул в него дар сотворения? Чудо… От ударов по барьеру шли волны. Бил он несильно, но сам он был… оглушающе, до боли громок.       Через минуту или две двойники полопались один за другим и исчезли в дыму. Хранитель, который снова был один, отскочил и оскалился в широкой улыбке.       — Ну тебя! — он потряс рукой. — Крепкая штука!       Его одобрение приятно обожгло изнутри. Честь... Но мысли всё равно путались, пытаясь объять увиденное. Удивительное могущество…       — С дороги, — сказал Саске.       — Силёнок не хватит, тупица, — фыркнул Наруто, но освободил место.       Саске прошел вперед, держа три куная. Бросил он их одновременно, но под разными углами — один в центр барьера, другой к верхушке, целясь в голову, третий — вниз, к ногам.       Дзинь! Дзинь! Дзинь!       Три звонких удара, от которых у Хокки трижды дёрнулся глаз. Кунаи отскочили. Саске стал складывать печати. Змея. Овца. Обезьяна. Свинья. Лошадь. Тигр.       Пламенный шар устремился к барьеру и разбился о стену купола слепящей вспышкой. Огонь опалил траву вокруг. Внутри барьера Хокки почувствовала легкий, почти приятный прилив тепла. Воздух внутри оставался свежим. Пламя погасло, на земле остался небольшой кратер. Барьер стоял. Саске молча ушел в сторону.       — Слабак! — прокричал Наруто, на что Саске лишь цыкнул.       «Если Саске слабак, то сколько же ещё силы заключено в Хранителе?..» — с пугающим восторгом подумала Хокки.       Джонин выпрямился, убрал книгу за пазуху и неспеша пошел к ней. Затем он поднял руку, положил ладонь на барьер и провёл по поверхности рукой, слегка надавливая.       — Очень плотная структура чакры, — сказал он тихо. — Почти монолитная.       Он постучал костяшками пальцев по куполу, потом отступил на шаг. И в его позе, в напряжении плеч, в том, как он чуть наклонил голову, как поднял правую руку... Какаши-сенсей смотрел так, будто хотел убить.       Печатей он складывать не стал.       Раздался свистящий, пронзительный звук, который вытеснил из головы Хокки все мысли. Вокруг его руки искрилась голубая молния. Хокки знала эту силу — её порождало гневное небо, чтобы ею выжигать жизнь.       Барьер вдруг показался ей хлипким стеклом. Сердце быстро и болезненно колотилось, пульсация доходила до висков.       Во взгляде сенсея не было ничего человеческого. Только фокусировка охотника на дичи. Он рванул к ней быстрее любого животного.       Барьер прогнулся внутрь прямо у её лица. От молнии шли снопы искр. Шипение. Она ощущала вибрацию костями. Свело челюсть. Затрясло ноги.       Она крепче прижала друг к другу вспотевшие, трясущиеся ладони.       Барьер трещал, гнулся, но не исчезал.       «Не исчезай, не исчезай, не исчезай, не исчезай, не исчезай.»       Казалось, прошла вечность.       И вдруг — тишина. Молния погасла. Гул стих.       Какаши-сенсей отступил, опуская руку. Барьер медленно возвращался к своей сферической форме. На его поверхности, в точке удара, еще дрожал воздух.       Хокки стояла внутри, ссутулившись. Руки и ноги дрожали. Дышать было страшно, да и в глотке стоял мерзкий ком. Она не видела ничего, кроме сенсея и его взгляда.       — Прочный, — констатировал он наконец. — Выдержал чидори.       Она наконец сумела выдохнуть.       — Но ниндзя, Омукадэ, — продолжил он, не меняя интонации, — не стоят как истуканы и не ждут, когда враг доведёт их до истощения.       Он указал в сторону Сакуры, Наруто и Саске, которые смотрели на них, замерев и будто бы тоже не дыша.       — Твоя задача — сражаться вместе с командой. Убери барьер. Покажи, как ты двигаешься. Сакура, — Какаши-сенсей сделал шаг в сторону, освобождая пространство. — Выйди против неё.       Хокки подчинилась и разомкнула печать. Купол исчез вместе с частью её чакры. В нос врезались запахи жженой травы и озона после молнии. Конечности всё ещё мелко дрожали.       От Сакуры не исходило такой же угрозы, но… Хокки встала в стойку, которой учил отец. Ноги чуть шире плеч, вес равномерно распределен, руки согнуты перед корпусом, ладони открыты для блока или захвата. Стойка, подходящая как для отражения прыжка волка, так и для встречи разъяренного горного козла. Для всего, что атаковало напрямик.       Сакура напала первой. Прямой удар кулаком в корпус. Хокки поставила блок ладонью и потянулась захватить запястье. Но кулак вдруг исчез. Сакура развернула руку и ушла вниз. Ложный выпад, обман. Животные так не делали.       Под рёбра пришелся резкий апперкот.       Из лёгких с хрипом вырвался воздух, диафрагму парализовало острой болью. Хокки согнулась, обхватив живот.       Сакура не дала опомниться. Низкая подсечка. Хокки попыталась отпрыгнуть, но ноги заплелись. Она упала на бок с глухим стуком. В ноздри набилась пыль. К боли в рёбрах добавилась тупая, ноющая боль в бедре.       Она лежала, свернувшись калачиком, и судорожно пыталась втянуть воздух. В ушах звенело. Она слышала собственное хриплое, прерывистое дыхание и… чей-то заливистый смех.       — Так держать, Сакура-чан!       Хокки уткнулась взглядом в травинку у самого носа. Хранитель видел, как она валялась в пыли после пары ударов простолюдинки без клана и имени. Разве достойна она быть его щитом после такого позора?       Она не смела поднять глаз. В восприятии не осталось ничего, кроме горстки земли, запаха пыли и жгучего унижения.       Над ней нависла Сакура. Она не насмехалась и не злорадствовала — просто стояла, глядя вниз и моргая.       — Эй… я чего, так сильно тебя…?       Хокки молчала.       Тишину нарушил Какаши-сенсей:       — Вставай. Будешь переучивать основные стойки, — констатация факта ее полной некомпетентности. — Остальные, продолжайте тренировку. Сакура, спасибо.       Хокки уперлась ладонями в холодную землю и ,с усилием отталкиваясь, поднялась на ноги. Она не смотрела ни на Наруто, ни на Сакуру, ни на Саске.       Тренировка продолжалась до темноты.       Она вернулась в квартал, не помня ни расставания с командой, ни обратной дороги, ни себя. Мышцы гудели, а в ушах всё ещё искрилось и шипело чидори.       По возвращении отчиталась о встрече отцу. Он выслушал короткий отчёт, водя ложкой в мясной похлёбке, и лишь коротко бросил:       — Учи их стиль.       Хокки кивнула. Сил на еду не было. Когда отец доел, она пошла в комнату и упала на футон, не снимая грязной одежды. В темноте перед глазами снова и снова вспыхивала молния сенсея.       Простолюдинка повалила её на землю. Джонин не пробил их нерушимый барьер лишь по прихоти.       Завтра нужно встать до рассвета и тренироваться до захода солнца.       Нельзя позорить клан.