Heavy is the Crown

3000 лет назад Камера, как и всё здесь, прекрасна. Стены увиты лозами с нежными розами в зелени. Рядом слышен шум бегущей воды, и даже пахнет свежестью. Камень и тот не особо твёрдый. Ничего общего с темницами её отца. Вайолет сидит посреди камеры, там, где её оставила женщина-хайлианка, чей дурманящий запах всё ещё витает в воздухе. Она знает, что когда сон сморит её сегодня ночью, ей будет сниться только это лицо. Она примет это с радостью. Такая перемена — то, что ей было нужно уже много лет. Еду приносят регулярно. Всё всегда тёплое, хлеб и сыр насыщают всего за пару укусов. Она даже не задумывается, не отравлено ли это. Она знает, что нет. У этих людей чести куда больше. И она ни капли не сомневается: если бы её охотница хотела её смерти, она бы не вышла из того леса живой. Morendë. Это имя выжжено на её губах. Оно пронизывает все её чувства. Так проходят дни. Она мерит шагами камеру, оживляясь каждый раз, когда слышит шаги. Лишь для того, чтобы плечи разочарованно поникли, когда всё тот же широкоплечий хайлиец приносит ей очередную порцию хайлийского хлеба. — Моя охотница не вернётся за мной? — спрашивает она однажды, прислонившись предплечьями к решётке. Мужчина фыркает. — Ты ведь не думаешь, что я понимаю, о ком ты говоришь, — невозмутимо отвечает он. Вайолет ухмыляется, постукивая пальцем по камню. — О, ты прекрасно понимаешь. Ей не нужно произносить имя, чтобы в глазах мужчины мелькнуло раздражённое узнавание. — У неё есть дела поважнее, Гончая. — Тогда она ранит меня в самое сердце, — выдыхает Вайолет, прикладывая руку к груди. Мужчина скрещивает руки, закатывая глаза. — Ты ровно такая же невыносимая, как она и описывала. Она посмеивается про себя, вспоминая то разочарованное выражение лица охотницы, когда Вайолет даже не попыталась сопротивляться путам. — И всё же никто не хочет закончить начатое и убить меня. — Вайолет вздыхает. — Но я бы хотела принять смерть только от её руки, так что, если вы собираетесь со мной покончить, пожалуйста, пришлите её ко мне. — И начать войну с твоим отцом? Вай снова усмехается, зная, что отец не стал бы спасать её сейчас, даже если бы она попросила. — Сомневаюсь, что он развяжет войну с семьёй женщины, на которой я собираюсь жениться. Сильные руки хватают её через решётку, сжимая ворот плаща. — Ты слишком смело говоришь о моей сестре для своего положения, Гончая. — Хм. Что-то не вижу сходства... Он толкает её назад, заставляя пошатнуться, чтобы удержать равновесие. — Что за игру ты ведёшь? Вай фыркает, стряхивая с себя несуществующую грязь. Она качает головой, и тёмные волосы падают ей на глаза. — Я не играю. Я говорю совершенно серьёзно, — отвечает она, сглатывая и пытаясь унять бешеный стук сердца. Мужчина — брат Morendë — лишь фыркает и поднимается обратно туда, откуда пришёл. Вайолет медленно оседает на пол, осознавая сказанное. Она взвешивает эти слова, обдумывает и понимает, что не лгала. Она не может этого объяснить. Не может объяснить, почему эта хайлианка имеет над ней такую власть, почему сама её кровь мурлычет и поёт от одной мысли о близости к ней. Богиня, она видела её всего раз, но кажется, будто знает её множество жизней. Проходит ещё два дня, прежде чем к ней приходит новый посетитель. Вайолет никогда в жизни не вскакивала так быстро. При виде неё воздух вышибает из лёгких. Больше никаких кожаных доспехов и охотничьего костюма — Morendë стоит в платье, словно сотканном из самого ночного неба. Щёки Вайолет вспыхивают, ноги сами, без спроса, несут её к решётке. — Тебе есть что сказать, или ты так и будешь стоять и пялиться на меня? — В её голосе слышится певучий акцент, словно этот язык ей не так привычен, как хотелось бы. Для Вайолет это звучит как музыка. Рот Вай с клацаньем захлопывается; она лишь слегка смущена тем, что так откровенно его разинула. Она прочищает горло, обхватывая руками прутья решётки. — Если бы я была сильна в поэзии, Принцесса, поверь, я бы пела тебе сонеты. Охотница хмыкает, лицо её остаётся бесстрастным. — Столько обещаний. Короны и земли. Весь мир у моих ног. А теперь ещё и сонеты. — Она приподнимает идеально очерченную бровь. — Знаешь, сколько мужчин давали мне те же обещания? Скажи, почему ты думаешь, что ты чем-то отличаешься? Внутри вскипает что-то собственническое — чувство, на которое она не имеет никакого права. Оно жжёт кровь, заставляя губы на мгновение искривиться. Morendë наблюдает за ней с любопытством в голубых глазах. Не дождавшись ответа от Вай, она хмурится и резко разворачивается на каблуках. — Я не сомневаюсь, что мужчины, вероятно, делали тебе лестные предложения, — говорит Вай. Охотница замирает, и только тогда они обе, кажется, осознают, что рука Вайолет обхватила её запястье; кожа девушки ощущается невероятно нежной под её мозолистыми пальцами. Она мягко поглаживает большим пальцем точку пульса, глядя ей в глаза сквозь тёмную чёлку и длинные ресницы. — Но я не мужчина.

══════ ♛ ══════

Она не видит свою охотницу ещё два дня. Как и её брата. Еду приносят, пока она спит, — всё те же хлеб и сыр, от которых она, кажется, уже устала. Но она ест. Вечером второго дня она лежит на спине, закрыв глаза, в окружении розовых лепестков, которые сама же и оборвала. Она тихо напевает песню, что передала ей мать, а той — её мать. — У тебя чудесный голос. Вайолет садится, обнаруживая охотницу, стоящую за пределами камеры. Щёки её теплеют и от её вида, и от комплимента. И всё, что приходит в голову дурочки, — это склонить голову. — Не то чтобы я жаловалась, но есть ли причина, по которой вы пришли навестить меня, миледи? Она ухмыляется, и Вай упускает момент, когда щёки хайлианки заливаются румянцем. — Я должна привести тебя совету. Только тогда Вайолет замечает двух стражников по бокам от неё; их доспехи и лица суровы и так же прекрасны, как и у всех хайлийцев. Вайолет встаёт, когда дверь камеры открывается. Дрожь пробегает по спине от возможности снова оказаться рядом с ней без преграды, из которой она могла бы с лёгкостью сбежать. Но ей любопытно. Любопытно, а может, она зашла слишком далеко. Или попросту глупа, как сказал бы её брат. Она протягивает запястья, ожидая оков, которых не следует. Вместо этого охотница смотрит на неё с любопытством. — Ты не спросишь, зачем? Вай ухмыляется, сердце трепещет за рёбрами. — Если ведёте вы, кто я такая, чтобы не следовать? На этот раз она видит, как её щёки розовеют. Ох, что бы она только ни сделала, чтобы увидеть этот цвет снова. — Ты определённо настойчива, этого не отнять. — Я стремлюсь угодить вам и только вам, миледи. В ответ она получает лишь фырканье и снова залитые румянцем щёки. Вайолет следует за ней, несвязанная, вверх по ступеням из коричневого камня, пока заходящее солнце не ударяет в глаза. Её ведут через открытые галереи, чьи зияющие арки открывают вид на город невероятного великолепия. Он раскинулся на изящном склоне утёса — вода низвергается с края мягкими, но мощными потоками. Она никогда не захочет покидать рай своей тюремщицы. Совет хайлийцев уже ждёт её. Они стоят перед богато украшенными креслами, выстроенными полукругом, в центре которого теперь оказалась Вайолет. Спина её напряжена, плечи расправлены; она наблюдает, как её охотница подходит к лидеру этого места, оставляя целомудренный поцелуй на её щеке. — Дочь, — бормочет старшая хайлианка в приветствии. До Вайолет окончательно доходит, кто такая Morendë. Хотя одно её имя само по себе внушало уважение. Но этот народ настолько нелюдим — так скрыт от глаз, что слухи и мифы заняли в их истории больше места, чем следовало бы. Неудивительно, что она — дочь этой хайлианки: те же пронзительно-голубые глаза, скользящие по ней с недоверием и настороженностью. Остальные смотрят так же. Вайолет старается не тушеваться, находя незаслуженное утешение в Morendë, которая глядит на неё с чем-то сродни любопытству. — Вы так обращаетесь со всеми заключёнными? — осмеливается спросить Вайолет, не в силах усидеть смирно. — Ты нашла условия негостеприимными? — парирует предводительница резким голосом. — Вовсе нет. Просто не понимаю, зачем меня вообще оставили в живых. Гнев мелькает на лице старшей женщины. — А что нужно было сделать? — Почему бы просто не убить меня? — Она почти упускает, как искажается лицо Morendë. — Зачем и как ты вошла в эти леса, Гончая? — Тот самый широкоплечий мужчина делает шаг вперёд, лицо его каменеет. Вай закатывает глаза. — Вайолет вполне подойдёт. — Что? — Мужчина фыркает, раздражённо морща нос. — Моё имя. — Она старается не рычать, твёрдо решив никогда не оправдывать это печально известное прозвище. Она снова поворачивается к женщине с глазами её охотницы. — И я не знаю. — Ты не знаешь? — Она приподнимает бровь. Вай чувствует, как спина напрягается ещё сильнее. Но это правда. — Ты хочешь сказать, что знаменитая наследница Зауна просто случайно забрела сюда? Ты понимаешь, что ни один смертный не пересекал наши границы столетиями? После того, как твой прадед дал клятву? Мы едва пережили последнюю из его войн. Вайолет сглатывает. У неё нет ответа, кроме той ослепительной синевы, что смотрит на неё с соседнего кресла. Волосы цвета полуночи заплетены в сложные косы вокруг головы. Скулы острые, как ножи, которые у неё отобрали. А губы... Богиня, она с идеальной чёткостью помнит, как они лишь слегка коснулись её собственных в том лесу. — Если вы боитесь людей моего отца, не стоит. Он не пошлёт армию к югу от развилки ради меня, это уж точно. Особенно зная, что я здесь добровольно, — отвечает Вайолет, осознав, что пялилась. Но, богиня, разве она может удержаться? Она заставляет себя встретить взгляды хайлийцев, ищущих ответы, которых у Вайолет нет. — И я сомневаюсь, что я всё ещё его наследница, — бормочет она. Другой хайлиец фыркает, вставая со своего кресла с высокой спинкой. — Значит, слухи правдивы. — Вайолет старается не вздрагивать. Молва разносится быстро. Хотя семь лет в дороге — это вряд ли быстро. Но то, что народ, поклявшийся никогда больше не иметь дел со смертными, следит за... неудачами её королевства — это примечательно. — Думаю, нам стоит держать её в камерах. Просто на случай, если ей вожжа под хвост попадёт, и она решит сбежать обратно к своему Волку-папаше. Вайолет лишь усмехается, качая головой. — Мы не можем держать наследницу Зауна взаперти... — Ну, отпустить её просто так мы тоже не можем! Теперь она наверняка найдёт дорогу из леса. — А что, если я хочу остаться? — спрашивает она через мгновение, повышая голос, чтобы перекричать их гомон, и поводя правым плечом. Сердце колотится о рёбра, как птица в клетке. Все замолкают и уставляются на неё, но Вайолет смотрит только на Morendë, снова утопая в этом синем море. Кажется, никто из старейшин не знает, что ответить. — Ты... хочешь остаться здесь? — спрашивает её охотница. Вайолет могла бы захлебнуться в этом голосе. Она может лишь кивнуть, не уверенная, что слова смогут передать её искренность. Но она знает: разлука с ней — не вариант, и у неё нет времени разбираться, что это значит. — Нет другого места, где я бы хотела быть. Я знаю, что нарушила клятву, которую дали вы и мой предок, но... позвольте мне быть полезной. Мы ведь сражаемся с одним врагом, если я не ошибаюсь? — К концу этой тирады она задыхается. Они уставились на неё так, словно у неё выросла вторая голова — или будто она и есть тот самый двуглавый волк, символ её рода. Как бы то ни было, она не дрогнула. Она не сводила глаз со своей охотницы, уже замечая проблеск чего-то, чему пока не смела дать название. Совет продолжает пререкаться между собой, переходя на родной язык. Вайолет понимает лишь крохи, если вообще хоть что-то. Её уши навостряются только тогда, когда снова заговаривает женщина, от которой она не может оторвать глаз дольше чем на пять минут; голос её звучит властно и смертоносно, перекрывая остальных. Она говорит по-хайлийски, но глаз с Вайолет не сводит. Вайолет отправляют обратно в ту же камеру. Пол больше не усыпан лепестками роз; она находит место у стены и ждёт. Её терпение вознаграждается лишь когда луна поднимается высоко в небо: шаги заставляют её встать, чтобы поприветствовать женщину с глазами Morendë. Приговор оглашают в том же зале совета. — По настоянию моей дочери, ты можешь остаться. Но не бесплатно. Волнение и дурное предчувствие наполняют её в равной мере. — Я бы и не мечтала об ином. — Ты будешь работать. Будешь сражаться и охотиться для нас — и с нами. Ты будешь отрабатывать свой хлеб, Гончая. И знай: если у нас возникнет хотя бы подозрение, что ты пытаешься связаться с армиями своего отца, смерть твоя будет быстрой. Вайолет хватает ума склонить голову. — И поскольку это было компромиссное решение моей дочери вместо твоей казни или изгнания, отвечать за тебя будет она. — Что? Вайолет не слышит ничего, кроме грохота собственного сердца. Она больше ничего не говорит, хотя и не может сдержать улыбку, ползущую на губы.

══════ ♛ ══════

— Ты довольно громко дышишь. Вайолет стонет со своего места на земле. Корень всю ночь впивался ей в позвоночник, сны были беспокойными и изматывающими. Лишь потому, что, проснувшись, она понимает: это всего лишь сны. — И тебе доброе утро, Прин... Aranel. — Она коверкает слово сонным языком, вызывая надменный смех у остальной группы. Вайолет не обращает внимания ни на них, ни на жар, приливший к щекам. Язык этот коварен — в чём она убедилась за эти недели. Уроки в маленьких читальнях, больше похожих на внутренний дворик, чем на комнату. И не её вина, что её наставница — самое великолепное создание, которое она когда-либо видела. Упомянутая наставница сейчас закатывает глаза, пихая ей на колени завтрак. Их пальцы соприкасаются, когда она убирает руку, и Вайолет готова поклясться, что чувствует это прикосновение всем телом. Эти последние луны следопыт не может понять, не выдумывает ли она. Не мерещится ли ей, что взгляд принцессы задерживается на ней дольше положенного. Или то, как она смотрит на её губы, когда пытается научить Вайолет языку своего народа. Это настоящая пытка. Она сдержала слово, приклеилась к Вайолет, как и было приказано, обучая и показывая ей всё, о чём та раньше слышала только в сказках. Несмотря на то, что Вайолет знает, что безумно и бесповоротно влюблена в неё, они также... друзья. Она слушает её жалобы на мать, на свои обязанности. Она слушает и учится так, как её отец, без сомнения, убил бы за то, чтобы она училась под его началом. К досаде Вайолет, ни один из её намёков не зашёл дальше игривой перепалки или долгих взглядов. Списывая всё на её обычный флирт, охотница не обращает внимания. Но Вайолет замечала, как иногда, когда она рядом, румянец сбегает у той по шее к груди. Она завоюет место в сердце этой женщины, даже если всё, к чему это приведёт, — лишь дружба. Идея учить хайлийский принадлежала Вайолет. Раз уж ей предстояло жить среди этих людей, расплачиваясь своим трудом или нет, она хотела говорить с ними по-человечески. Выражение лица её охотницы в тот момент она запомнит навсегда. — Я научу тебя, — пообещала она. — Складывай губы вот так, когда произносишь это, — наставляла она. Они сидели близко; это был уже бессчетный по счёту урок, и расстояние между ними сокращалось с каждым разом. — Как «вот так», миледи? Вайолет дразнила её, и она это знала. Но ничего не могла с собой поделать. Morendë выдохнула через нос, сдувая прядь волос с лица. — Ты что, всё это время притворялась, что тебе трудно? Вайолет рассмеялась, качая головой. — Зачем бы мне это делать? Её губы надулись в гримаске, которую Вайолет определённо представляла себе в поцелуях уже бессчетное количество раз. Сны буквально кишат ими. Её охотница со вздохом поднялась, но Вайолет перехватила её запястье, притягивая обратно. — Прости. Пожалуйста... — Слово вертелось в голове, язык казался слишком неповоротливым, когда она попыталась произнести: — Hara? Лицо девушки смягчилось. Восторг от того, что она всё сделала правильно, обжёг кожу; просьба была выполнена — она села обратно, даже ближе, чем раньше. Вайолет не отпустила её руку. Время сделало следопыта смелее. Время и эта мягкость, которую она видела перед собой. Она ведь не может всё это выдумывать, верно? Она повторила предыдущую фразу, следуя инструкциям, и слова вышли куда более плавными. Morendë наблюдала за ней, взгляд её задержался на губах Вайолет даже после того, как та закончила. — Напомнишь, как звучит моё имя на твоём языке? Она уже хорошо его знала — это было одно из первых слов, которые она выучила. Оно было сложным, как и большинство слов в этом языке. Но слышать его в её исполнении — от этого Вайолет плавилась до самых костей. Взгляд, которым её наградили, поначалу был недоверчивым, но затем снова смягчился, когда она произнесла: — Helinillë. Они придвинулись ещё ближе, почти касаясь носами. Вайолет снова почувствовала прилив смелости, убирая длинные непослушные пряди с лица девушки и заправляя их за изящные заострённые уши. — Ещё раз? Morendë фыркнула, но потакала ей. — Ninya Helinillë. Вайолет на мгновение опешила, дыхание перехватило. Хайлианка тоже замерла, глаза её расширились, когда она осознала, что именно сказала. Моя Вайолет. Она слегка подалась вперёд, глаза искали, умоляли... Хруст шагов по опавшей листве разбил момент, словно стекло. — Принцесса. Ваша матушка просила вас посетить источник сегодня, прежде чем ваш отряд отправится в путь завтра. Они отпрянули друг от друга, и только тогда Вайолет поняла, что всё это время держала её за подбородок. — Это просьба или приказ? — Вы знаете свой долг. Это было в ночь перед их отъездом. Она ушла в покои, где спала с тех пор, как совет разрешил ей остаться, и ворочалась без сна; её сновидения были манящими и дразнящими. Она проснулась в испарине, с именем на губах, и, впервые в жизни, была не в силах встретиться взглядом с той, кто носит это имя. Она жуёт кусок вяленого мяса — на её вкус пресноватого, заедая его тем самым хлебом, от которого ощущение, будто проглотила целую буханку. Его же ей давали и в камере, и она не упускает намёка: они не кормят заключённых тем, что не ели бы сами. Охота длится уже несколько недель. Это их третья вылазка из дома Владычицы Леса, ответ на призывы с севера. Они выслеживают стаю Китреулов, что сеют хаос в деревнях простолюдинов. Все поселения сожжены дотла, а на пепелищах выжжена и нарисована красная рука. Вайолет знаком этот знак, и её ужасает, как далеко он успел распространиться. Это те же твари, которых её нанимали выслеживать и убивать далеко на юге. А иногда и платы не требовалось — ярость зверя, растущего внутри неё, была достаточной причиной, чтобы отправиться в путь в одиночку, пока она не оказалась среди этих людей. — Чудо, что её храп не привлёк всех кабанов и китреулов в округе, — фыркает Эзреаль, отбрасывая длинные светлые локоны со своей самодовольной рожи. Она стала лучше понимать язык на слух, даже если её собственный язык всё ещё отказывается повиноваться. — Мне показалось, или человечешка бормотала твоё имя во сне? Вайолет вздрагивает, чувствуя, что щёки пылают так же ярко, как и корни её волос. Чёрная краска начала сходить, вопреки её желанию. Еда застревает в горле, и она отчаянно кашляет. — Довольно, — рявкает Morendë на продолжающих посмеиваться спутников. Она оборачивается к Вайолет, и румянец заливает и её щёки тоже. Её взгляд скользит по лицу Вайолет и тут же отскакивает, прежде чем следопыт успевает хоть слово вымолвить. Но в этом взгляде была мягкость, которую Вайолет не упустила — не могла упустить. Не тогда, когда она знает, что на её лице написано то же самое. — Спасибо, — тихо бормочет Вайолет. Они продолжают путь, следуя за глубокими следами и зловонием, оставленным зверьми, на которых они охотятся. Эта стая крупнее — пятнадцать или двадцать тварей, оставляющих за собой разруху. Они быстрее тех, на которых Вайолет охотилась в одиночку или даже с этим отрядом. Но наблюдать за Morendë на охоте вблизи — это нечто ещё более завораживающее. То, как она выслеживает их с таким сосредоточенным мастерством, её разум — постоянно работающий механизм. Если бы Вайолет не пропала с первого взгляда, возможность наблюдать за ходом её мыслей стала бы последней каплей. Она также не слепа к тому, как другие смотрят на неё. Открыто обожая и благоговея. Мужчины и женщины ищут её одобрения, её взгляда. Один мужлан, в частности, кажется, одержим идеей заключить сделку — предложение, — с горечью думает Вайолет. Только вот со своими предложениями он ходит к леди Силоратан, судя по тому, что слышала Вайолет. Сын хайлийского лорда недостаточно хорош для её дочери, сколько бы золота он ни предлагал, сколько бы воинов ни привёл охранять их город. И Вайолет остаётся лишь думать: а что она может предложить такого, что было бы лучше? Она качает головой, следуя за группой и сжимая богато украшенное навершие своего клинка. Он намного легче тяжёлой стали всех тех палашей, с которыми она выросла. Она ещё не решила, нравится ли ей это. Дым становится погибелью для этих тварей. Запах протухшего мяса сменяется видом клинков, торчащих из брюх, и стрел, засевших в черепах. Она всё время держится рядом с Morendë, вкладывая защитную ярость в каждый взмах меча. Её охотница — лучница до мозга костей; стрелы вылетают из колчана быстрее, чем всё, что Вайолет видела раньше. Но она остаётся настороже, прикрывая её спину, пока шальной короткий клинок не прилетает со свистом из темноты, находя пристанище в плоти её предплечья. Выдернув его, она с самоуверенной точностью швыряет нож обратно, прямо в череп китреулу. Тело падает на землю к остальным; новый костёр загорается ещё до того, как последний меч успевают вытащить из уродливых туш. Руку печёт и жжёт, кровь пачкает дорогую одежду, которую ей дали хайлийцы. Тяжело дыша, она зажимает рану ладонью, пока остальные добивают остатки врагов, и вдруг чувствует, как длинные прохладные пальцы обхватывают её руку. — Ты ранена. Вайолет посмеивается, приподнимая бровь. — Это просто царапина. Лицо Morendë морщится, в глазах недоверие. Что заставляет следопыта снова усмехнуться. Не то чтобы она могла её винить, учитывая, сколько крови на её руке. — Волнуешься за меня, Aranel? — Она пытается удержаться и не поиграть бровями, но острая боль заставляет её скривиться. По крайней мере, она не исковеркала слово и умудрилась снова вогнать её в краску. Фыркнув, хайлийка оттаскивает её в сторону, заставляя сесть на поваленное бревно. Она рвёт подол собственной рубашки на полосы, поливая одну из них водой. Вайолет шипит, инстинктивно пытаясь отдернуть руку. — Не веди себя как дитя, — укоряет та, промокая рану. Задело глубоко — почти до сухожилий. Рана, которую она получила бы снова, если бы это означало спасение женщины, что сейчас её перевязывает. Пальцы ноют при попытке сжать их в кулак; мышцам, несомненно, понадобится время, чтобы зажить, прежде чем она сможет нормально держать меч этой рукой. Спасибо Жанне, у неё их две. — Было опрометчиво подставляться под этот удар, — замечает она, туго бинтуя руку. — Ты открыла спину, — парирует Вай сквозь зубы. Голубые глаза мгновенно встречаются с её взглядом, затягивая её глубже в пучину. Она идёт ко дну добровольно, как моряк на зов сирены; плывёт, пока не кончается воздух. Но она находит там и кое-что ещё. Она не может назвать, что это, но ей это не нравится. Morendë стискивает челюсти, возвращаясь к делу. Её руки нежны там, где касаются кожи следопыта, её запах дразнит даже сквозь вонь крови и потрохов. От него в лёгких Вайолет становится чисто. Она уже почти закончила перевязку, когда снова заговаривает: — Ты могла прогневать богинь. А что, если мне суждено было уйти именно так? Если это был план Жанны, вместо того чтобы... — В её голосе горечь, когда она замолкает. Кровь Вайолет стынет в жилах. Сердце колотится громом за рёбрами, и что-то похожее на ярость ползёт по позвоночнику от этой мысли. Прежде чем она успевает себя остановить, она хватает хайлийку за подбородок, заставляя поднять взгляд, и рычит: — И кто теперь ведёт себя безрассудно? Их лица близко — достаточно близко, чтобы Вайолет видела, как до неё доходят слова. Хорошо. Она этого не допустит. Она не вырывается из хватки Вайолет, когда шепчет: — Тебя это тревожит. Следопыт шумно выдыхает, ослабляя хватку, но не убирая руку, молча наслаждаясь ощущением её кожи. — Ты серьёзно? Конечно, меня это, блядь, тревожит. Желание поцеловать её поднимается в груди, как шторм. Оно бьётся о рёбра; рука, держащая её подбородок, сдвигается всего на волосок вдоль кости. И снова она сталкивается с этим — с этим огнём, который, как она знает, горит в них обеих. Даже когда Morendë высвобождается из её хватки под хруст шагов по земле. Сильная рука хлопает её по плечу, когда она наконец встаёт, и она видит Джейса — полукровку-ублюдка, как выяснила Вайолет, — который смотрит на неё с благодарностью. — Мы подлатаем твою руку, — говорит он. Она лишь мычит в ответ, наблюдая, как Morendë собирает своё оружие, закидывая лук обратно за спину. Они не разговаривают всю дорогу домой. Она чувствует, что вот-вот взорвётся от этой тишины — вулкан явно не сравнится с яростью Вайолет. Она уходит в свои покои без единого слова, не глядя ни на неё, ни на Владычицу дома после того, как выслушала их отчёт. Война — это шёпот, который становится всё громче и громче. Тьма, которую нужно запечатать, подступает к окраинам. Безымянный страх. Она впускает только целителя, позволяя ему вылить жидкость из флакона на открытую рану на руке. — Я слышал, вы спасли её, — говорит он, заново бинтуя руку. Вайолет фыркает, отводя взгляд. — Едва ли. — Хм. Лорд Джейс рассказывал иначе. Вайолет скрипит зубами, вспоминая тот самый настоящий, нутряной страх, пронзивший позвоночник в тот миг, когда клинок вылетел из грубых рук твари. И ярость, последовавшую за намёком её охотницы — что та не хотела, чтобы Вайолет это предотвратила. Она вырывает теперь уже перевязанную руку из хватки целителя. — Спасибо за помощь, — говорит она. Целитель кивает, вставая. — Добрых снов, Лорд Вайолет. Снов нет. Сон не приходит к ней вовсе. Даже когда залы наполняются тихим пением, мелодичными и ангельскими голосами. Она понимает немногое. Достаточно, чтобы знать: они поют молитвы за то, куда их принцесса ушла на эту ночь. Чтобы она вернулась с той силой, которой может владеть только она, чтобы остановить грядущее. Вайолет переворачивается в своей мягкой постели, зарываясь лицом в подушку, прячась от полной луны, висящей низко в небе. Песня длится ещё какое-то время, пока ночь тянется своей чередой. Они поют снова и снова, и Вайолет наконец встаёт босыми ногами после очередного... сна. Фантазии. Этот был ярче всех предыдущих вместе взятых. Мягкие руки, скользящие по всему её телу, путающиеся в волосах. Дразнящие между ног, пока её целовали снова и снова. Обычно в своих снах она берёт инициативу, она та, кто даёт, даёт и даёт. В тех снах она пробует её на вкус. Всю её. От изгиба груди до влажного жара в центре и обратно к губам. Не сегодня. Нет, сегодня этот сон казался намеренным. Ninya Helinillë. Она всё ещё чувствует, как слова ласкают ушную раковину. Вайолет идёт бесшумно — навык, отточенный годами необходимости быть незамеченной. Годами пряток от самой себя. У неё нет цели, она позволяет ногам нести её, пока не ступает по траве и камням вместо гладкого камня дома. Пока всё ещё поющие голоса не растворяются в ветре. Она следует за нитью, которую не видит, но чувствует, как та тянет за саму её душу. Она тоже может быть охотником, когда нужно. Может читать знаки, идти по следу. Шум воды становится громче, пока она пробирается через лес — не тот, через который она пришла сюда. Вайолет никогда раньше не видела Источник. Только слышала о нём в песнях и из краткого пересказа той самой женщины, что сейчас стоит на коленях перед алтарём. Статуя Жанны возвышается во главе, водопады струятся вокруг неё, наполняя это место неглубоким бассейном. Драконьи крылья выступают из спины статуи, широкие и размашистые. От этого вида захватывает дух. Огромные дубы, на которых распускаются крупные лунные цветы, раскинулись по углам. Лозы ползут по каменным стенам, где ещё больше воды льётся вниз, вниз, вниз. Бассейн настолько чистый, что отражает небо и её собственное лицо, когда она смотрит туда, куда ступают её ноги. Штаны промокают до щиколоток, когда она входит, вода обжигает холодом кожу. Она продолжает идти, пока вода не начинает плескаться у икр, и останавливается прямо за спиной коленопреклонённой Morendë. От вида её перехватывает дыхание. В волосах нет кос, которые она часто видит; вместо этого длинные пряди рассыпаны по спине, как густые чернила. Платье из струящегося шёлка, с затейливой золотой вышивкой по швам лифа до того места, где оно расходится веером в воде. Она хочет сорвать его с её кожи. — Тебе нельзя здесь быть. Вайолет подходит ближе; звук плещущейся воды почти заглушает стук её сердца. — Забавно, — слышит она свой голос. Голова Morendë дёргается, поворачиваясь ровно настолько, чтобы Вайолет поняла: она слушает. — Что наши народы так разделены, и всё же мы молимся одному божеству. — Ты молишься, Helinillë? — Ехидно и самонадеянно. Вайолет ухмыляется. — А если и так? Разве мне нельзя присоединиться к тебе? — У неё нет интереса молиться Жанне прямо сейчас, но женщине у своих ног она бы воздвигла храмы. Когда Morendë не отвечает, Вайолет опускается на колени рядом с ней, не касаясь, но достаточно близко, чтобы чувствовать жар, исходящий от её кожи и не похищенный водой. — Ты звала меня. Это заставляет её повернуть голову; глаза широко распахнуты и такие синие. Она не отрицает, что наслала этот сон — песнь сирены, в конце концов. И Вайолет не может понять, злится она или благодарна. — Я ничего такого не делала, — слабо возражает она, отворачиваясь к алтарю. Вайолет возмущённо фыркает. — Позволю себе не согласиться, миледи. — Как ты вообще нашла это место? — Как я нашла тебя? — снова парирует Вайолет, глядя на её профиль. Она видит, как другая женщина сглатывает, едва слышит, как прерывается её дыхание, прежде чем та издаёт печальный смешок. — Думаю, это я нашла тебя. Вайолет не может сдержать ухмылку при этом воспоминании. Она не будет с ней спорить, несмотря на своё мнение на этот счёт. — Тогда спасибо Жанне, что ты это сделала. Иначе я бы потерялась навсегда. — Это не первый раз, когда она делает столь смелое заявление. Она знает, что выглядит как неугомонная соблазнительница. Но обнаруживает, что даже за этой игривой маской она никогда не лжёт. — Мне кажется, ты бегаешь от меня, — тихо говорит она. Она не хочет, чтобы это звучало как обвинение. Тишина поглощает их на несколько вдохов. Вода пропитывает одежду насквозь, камни впиваются в колени. Но она не двигается. — Ты когда-нибудь...? — Morendë замолкает, закусив нижнюю губу, словно передумала. Но Вайолет сегодня смела. То ли из-за луны, то ли из-за снов, но она касается пальцами пальцев Morendë под водой. Позволяет им на миг переплестись, прежде чем пододвинуться ближе. Статуя перед ними так внушительна; луна делает её фигуру устрашающей. Вместо этого она продолжает смотреть на свою охотницу, находя в её созерцании куда больше, и тихо шепчет: — Что я когда-нибудь? Morendë судорожно втягивает воздух. — Ты когда-нибудь чувствовала, словно... всю твою жизнь тебе твердили, что на твоих плечах лежит определённая судьба? Что независимо от твоих желаний, нет иного выбора, кроме пути, проложенного перед тобой. Смех вырывается из груди Вайолет, громкий и дерзкий. Он пугает женщину рядом с ней, но Вайолет ничего не может с собой поделать. Она поворачивается к ней всем корпусом, лицо смягчается, а улыбка полна неверия. — Больше, чем ты думаешь, Принцесса. Это вызывает улыбку на лице Morendë. Маленькую, полную облегчения от того, что смех Вайолет не был насмешкой над ней. — Вот почему ты ушла. — Она говорит это просто, не вдаваясь в подробности. Но она знает: если кто и мог бы вытянуть из неё эту правду, так это хайлийка. Она смотрит вниз, туда, где их руки всё ещё не расцепились, и снова заговаривает: — Каждую луну меня посылают сюда. Велят молиться о той же силе, что передавалась в моём роду, чтобы запечатать грядущее. Чтобы исполнить пророчество, явившееся моей матери много лет назад. И спустя всё это время... я не слышу ничего. Вайолет внимательно наблюдает за ней, ловит всполохи гнева в синем пламени её глаз, когда та смотрит на статую. Вайолет облизывает губы, вопрос срывается с языка раньше, чем она успевает остановиться: — А о чём бы ты молилась? Если бы могла? Если бы знала без сомнений, что ответ будет дан? Румянец неожиданно расцветает на её лице, подобно розам в тюремной камере, и лунный свет ничуть не скрывает, как он ползёт под белое платье. Она чувствует, как Morendë сжимает её пальцы, отчего по воде идёт рябь. — Думаю... — Она делает вдох. — Из всех моих молитв... Я верю, что на одну был дан ответ. — Не говори того, чего не имеешь в виду, — быстро выдыхает Вайолет. Голос её дрожит, и она двигается, гравитация не в силах удержать её от сближения. Она чувствует себя натянутой стрелой: тетива дрожит и натянута так туго, что малейшего движения хватит, чтобы отправить её в полёт. Голубые глаза скользят к её губам и обратно вверх. Вайолет задерживает взгляд на каждой черте её лица, не помня, когда её влажные руки успели обхватить её лицо. — Я... я грезила о тебе. Так долго. В том замке, так далеко отсюда. Солнце в твоих розовых волосах... Вайолет бледнеет, притягивая её лицо ближе. — Почему ты говоришь это? Почему не сказала раньше? Мягкие, сморщенные от воды пальцы очерчивают линии лица Вайолет. Вода стекает следом, по носу, на ресницы. Задерживается на губах. — Я молилась, чтобы ты это сделала, — она издаёт тихий смешок, прежде чем продолжить. — Я молилась, чтобы ты нашла путь сюда, даже если бы мне досталось лишь взглянуть на тебя поближе. А потом, когда ты пришла... Вайолет не даёт ей закончить, впиваясь в её губы грубым, собственническим поцелуем. Ей больше не нужно ничего слышать. Не тогда, когда она на вкус — всё, о чём она когда-либо грезила. Поцелуй остаётся голодным и пытливым, ни одну из них не волнует взгляд их богини, устремлённый на них сверху. Она чувствует, как часть её самой, о пропаже которой она и не подозревала, наконец встаёт на место с каждым жадным движением языка. И именно здесь она понимает, насколько огромной была зияющая дыра в её груди всё это время. Она цепляется за неё, руки жадны, а губы целуют так, словно она и правда умирала от голода. Её кожа такая нежная под губами, такая сладкая под языком. А тихие мягкие вздохи, которые она издаёт, посылают волны жидкого огня между ног. Но вода вокруг них леденеет, словно Жанне нужно напомнить им, где они находятся. Она отстраняется, восхищённая тем, что это совершенное создание в её руках так же одурманено и пьяно от поцелуев, как и она сама. — Я не стану заниматься с тобой любовью здесь. Тёмные глаза распахиваются, на губах играет насмешливая ухмылка. — Так ты думаешь, именно этим мы и займёмся, мой лорд Вайолет? Вайолет чувствует, как её лицо на мгновение вытягивается, а щёки обжигает жар уже совсем другого, смущённого толка. Не то чтобы взять её прямо здесь не было её единственным желанием — она хочет бросить к её ногам весь мир, связать себя с ней такими узами, которые должны бы пугать её. Поэтому она поправляется, нежно обхватив её лицо ладонями: — Я хочу всего, что доставит тебе удовольствие. Вай подаётся навстречу последовавшему прикосновению, мычит в целомудренный поцелуй. — Тебе понравился твой сон? — шепчут ей прямо в губы. Глаза Вайолет распахиваются: она понимает, что её охотница, оказывается, та ещё шутница. Она смотрит на неё с каменным лицом, но не может сдержать волчью ухмылку, когда в ответ раздаётся восхищённое хихиканье. Она крепко целует её, проглатывая этот звук, прежде чем прохрипеть в губы: — Я бы хотела показать тебе, насколько.

══════ ♛ ══════

Они не добираются до дома, но уже слышат пока ещё далёкий гул поющих голосов. Недостаточно громкий, чтобы отвлечь от того, как ощущаются её губы на губах Вай. Они оказываются на веранде из чистого белого дуба. Вайолет не комментирует то, что в этом месте, похоже, постели повсюду. И жаловаться тоже уж точно не станет. — Я тоже грезила о тебе, — хрипит Вай ей в рот, губы всё ещё жадны. Её руки пока не осмеливаются блуждать там, где ей хочется, оставаясь в чаще волос Morendë. Пряди между её пальцами — словно прядёный шёлк. — Я знаю, — вздыхает Morendë, зарываясь руками в волосы Вай, ногтями впиваясь в плечи. Вайолет недоверчиво фыркает. Она отстраняется лишь на мгновение, чтобы вопросительно выгнуть бровь. — Да неужели? Тёмные радужки встречаются с её взглядом, длинные ресницы трепещут, и на лице мелькает что-то почти застенчивое. Она целует припухшие губы Вай снова, прежде чем та успевает ответить, на этот раз мягче. Запечатлевая каждое прикосновение в памяти, словно их могут отнять в любой момент. Ещё слишком рано произносить слова, застрявшие комом в горле. Она это знает. И поэтому продолжает целовать её, проникая языком в рот. — Ты собираешься меня коснуться? Вайолет вздрагивает, пальцы дрожат, когда она пытается расстегнуть золотые застёжки, удерживающие платье. Ткань насквозь мокрая, от собственной одежды Вайолет зябко. Хотя чувствует она что угодно, но не холод. Она ощущает себя инферно, бушующим на западе, изнутри залитым расплавленным огнём. Она снова возится с застёжками, и смешок вырывается из груди, когда Morendë хихикает над её неуклюжестью, не делая ни малейшей попытки помочь. Зубы впиваются в нежную кожу шеи, язык успокаивает укус, когда её любовница ахает, вцепляясь пальцами в её плечи. Золото наконец поддаётся, и мокрый шёлк соскальзывает с тела, опадая кучей у ног. Вайолет забывает, как дышать, как делать хоть что-то, кроме как пялиться на женщину перед собой. Луна омывает её кожу, волосы цвета полуночи ласкают спину до самой талии. Во рту совершенно пересохло. Приоткрыв губы, она наблюдает, как вздымается грудь Morendë при вдохе, как лицо заливается таким красивым румянцем. Её прикосновения невесомы, когда она убирает волосы с лица, позволяя лишь кончикам пальцев касаться гладкой кожи. Но она не позволяет себе коснуться её по-настоящему. Пока нет. Вместо этого она ведёт пальцами вверх по шее, обхватывает лицо ладонями и целует губы с такой нежностью, что это едва ли можно назвать поцелуем. — Ты воистину самое прекрасное создание, что я когда-либо видела. — Она целует её увереннее, замечая, как дыхание её любовницы, её охотницы, учащается, как твердеют соски там, где Вай прижимается к ней. — Но ты также... — начинает она, притягивая её ближе, губы скользят по губам другой женщины. — Куда больше, чем любое проклятое пророчество. Morendë судорожно вдыхает, пальцы сжимают ворот рубашки Вайолет. Она открывает рот, словно собираясь что-то сказать, но Вай присваивает её губы, сжимая её бедра большими мозолистыми ладонями. Она спускается поцелуями по шее, пока другая женщина задыхается, сосёт и лижет всё ниже, ниже, ниже, пока не достигает места, где сердце бьётся ровно и громоподобно. Она шепчет хвалу в её кожу, зная, что никакие слова не воздадут этой женщине должного. — Ninya Helinillë... — Именно так, — говорит она, целуя ключицу. — С того момента, как я тебя увидела, я твоя. — Её дыхание снова сбивается, и Вайолет тянут вверх за волосы, чтобы встретить голодный, собственнический поцелуй. Снова и снова, пока она не может думать ни о чём, кроме её вкуса, а звуки, которые она исторгает, не отдаются глубоко в животе. — Я хочу позаботиться о тебе, — говорит она между поцелуями. Она всё ещё не позволила себе коснуться того, что обнажено и открыто. Но она чувствует её. Чувствует, как перехватывает её дыхание, чувствует её взгляд — с поволокой и полный той неназванной... вещи, что может стать погибелью Вай. Жар пронзает каждую клеточку её тела, когда шёпот «Я тоже хочу тебя видеть» касается её рта, и руки, куда более решительные, чем её собственные, стягивают мягкую ночную одежду с плеч Вайолет. И вот они обе обнажены, их влажная одежда лежит общей кучей на полу беседки. Вайолет позволяет прикасаться к себе — позволяет изучать себя. Позволяет лунному свету направлять мягкие пальцы женщины; прикосновения настолько невесомые, что Вай почти скулит. Она прижимает руку женщины плотнее к своей ключице, ладонь ложится ровно на плоть между ней и грудью. Сердце бьётся о кожу и кости, и каждый шрам теперь принадлежит этой женщине. Голубые глаза изучают её, а затем, убрав ладонь, она заменяет её мягкими поцелуями. Они становятся всё настойчивее, всё влажнее, пока она не осмеливается оставить метку, всасывая кожу над грудью. — Ты тоже прекрасна, — говорит она, и её пальцы обводят края старого шрама — того самого, после которого Вайолет не была уверена, что выживет. Кожа там уродливая, бугристая и бледная, с рваными краями. И всё же её охотница склоняется, целуя шрам так, словно это святыня. Это становится последней каплей для Вайолет. Вайолет ведёт их назад, подушки касаются подколенных впадин, прежде чем она разворачивает их, поднимая другую женщину на руки с дикой силой. Но опускает её так нежно, проникая языком ей в рот, пока раскладывает её на подушках цвета слоновой кости. Она трахала многих красивых женщин в своей жизни. Но все они меркнут по сравнению с той, что раскинулась перед ней сейчас. Её грудь вздымается от учащённого дыхания. Тёмные кудряшки внизу влажно блестят, а запах уже настолько пьянящий, что Вайолет готова поклясться — она пьяна. Она проводит ладонью от бедра вверх, в ложбинку между грудей, на миг сжимая одну из них, прежде чем упереться коленом в подушки. Она сглатывает; её почти накрывает с головой от переизбытка чувств. Другая рука находит опору на обнажённом бедре Morendë, поглаживая мягкую кожу, чтобы хоть немного прийти в себя. Её с силой тянут вниз, навстречу голодным губам, и длинные ноги обвивают талию Вайолет. — Ох, — хрипит она, чувствуя, как мягкий, влажный жар прижимается к её голой коже. Её охотница вздрагивает, бёдра трутся и ищут твёрдость тела Вай. Она позволяет ей это мгновение, довольная тем, что может помочь, позволяя брать то, что ей нужно, пока сама Вай захватывает её рот, мыча в каждый полный любви поцелуй. Она больше не сможет быть ни с кем другим. Она чувствует, как эта истина въедается в кости. Никто другой ей больше не нужен, ни в этой жизни, ни в следующей. — Ты так идеальна. Позволишь попробовать тебя на вкус, милая? — молит она, уже целуя её под челюстью, стараясь не оставлять меток, которые ей так отчаянно хочется поставить. — Пожалуйста, — скулит она в ответ. От этого кожа Вайолет вспыхивает огнём. Она спускается ниже, целуя и лаская языком, и стонет, когда втягивает в рот тёмный сосок. — Вайолет! — вскрикивает она, выгибаясь дугой, когда Вай обводит языком затвердевшую плоть. Если она такая вкусная здесь, то страшно представить, какова она на вкус там. Она выпускает сосок с влажным чмоканьем, целуя чувствительный бутон, прежде чем переключить такое же внимание на другой; её собственное возбуждение пульсирующей болью отдаётся между ног. Но это на потом. Всё, чего она хочет сейчас, — это услышать, как звучит эта женщина, когда кончает на её языке. Зубы слегка прихватывают край груди, когда она снова отпускает её, на миг встречаясь взглядом с ошеломлёнными глазами сверху. От синевы остался лишь тонкий ободок, щёки стали цвета корней волос Вай, и этот румянец расползается вниз по груди. В груди Вай разливается тепло, уверенность снова укореняется в душе. Она озвучит её позже, когда они будут лежать, сплетясь телами, пресыщенные и обессиленные. А пока она продолжает двигаться вниз, не торопясь... — Mecin, — стонет она умоляюще, пока её бёдра толкаются навстречу рукам Вай. Вайолет знает это слово и навсегда запомнит, как оно звучит именно сейчас. Она ставит засос на коже над бедром, большие пальцы смело поглаживают, успокаивая и дразня одновременно. — Ты меня уже погубила, — посмеивается она, зарываясь носом в волосы у её лона. Она вдыхает этот запах, и он оседает в лёгких, как новый порок, от которого она никогда не сможет отказаться. — Тогда докажи это, — снова стонет её охотница. Вай смотрит на неё сквозь ресницы, волчья ухмылка растягивает губы. Она очень быстро понимает, что её любовница — нетерпеливая штучка. Если бы она сама не была так отчаянно голодна, она бы растянула это надолго, дразнила бы её, пока та не задрожала бы ещё до первого касания языка. Но даже у неё есть пределы. И после месяцев томления и грёз об этом самом моменте она может лишь промычать что-то в её влажные кудряшки, прежде чем провести широким мазком языка между её складками. — Как пожелаешь, melissë. — От этого слова её любовница скулит, и этот звук Вай унесёт с собой в могилу. — Ты определённо меня погубила, — стонет она в её лоно, вылизывая снова и снова. Долго и медленно. Morendë запрокинула голову, вжимаясь в подушки; её ноги разрываются между желанием оставаться раскрытыми для следопыта и стремлением сомкнуться у неё на ушах. Вайолет была бы рада любому исходу. — Е-есть причина, почему ни у кого нет м-моей руки, лорд Вайолет, — заикается она между стоном и всхлипом. Её рука зарылась в спутанные волосы Вайолет, направляя и подтягивая её туда, куда нужно. Но следопыт не может пошевелиться — вообще не может думать. Сердце, кажется, вот-вот разорвётся, словно ведёт войну против её грудной клетки, пока эти слова оседают на плечах тяжёлым плащом. Она тяжело дышит прямо в то место, где её любовница стала ещё влажнее, не сводя глаз с её лица. Она сжимает её бёдра собственнической хваткой, и когда голубые глаза находят её взгляд, Вай слышит свой шёпот: — Ты правда так думаешь? Рука в её волосах перемещается, чтобы обхватить её челюсть; большой палец размазывает влагу, что теперь покрывает её подбородок и губы. И в её выражении есть что-то настолько... искреннее. От этого щиплет в глазах. — Каждое слово, — выдыхает она, и грудь её бурно вздымается. Вайолет закрывает глаза — она обязана, иначе может заплакать, а она не вынесет этого посреди того, что делает. Вместо этого она целует клитор своей возлюбленной — прикосновение сладкое и многообещающее. — Я знаю, что недостойна, но я проведу остаток своих дней, пытаясь это заслужить. Другая женщина судорожно втягивает воздух, покусывая нижнюю губу. Она выглядит такой мягкой сейчас, с широко распахнутыми, полными доверия глазами. Растроганной. Больше никаких игр. Никакого бесконечного флирта. Эти слова более вечные, чем чернила, покрывающие тело Вайолет. — Ты достойнее любого, кого я когда-либо встречала, — быстро возражает она, и Вайолет почти ей верит. Она улыбается, несмотря ни на что, снова целуя её влажный жар. — Я хочу слышать каждый звук, — предупреждает она, и прежде чем её охотница успевает снова возразить, она с рвением втягивает её клитор в рот. Богиня, она на вкус лучше, чем любое блюдо, которое она когда-либо пробовала. Почти сладкая и определённо пьянящая — ей никогда этого не хватит. Она удерживает бёдра Morendë, когда те дёргаются и извиваются под её руками, не выпуская клитор изо рта, пока сосёт и лакает, кивая головой в такт каждому движению. Она наслаждается тем, как её имя звучит на губах другой женщины, как оно похоже на молитву. — Ты так близко, я чувствую это, — мычит она, мягко вылизывая её, пока ладони сжимают упругую грудь. Руки Morendë накрывают её собственные; её тело податливо и трепещет под прикосновениями следопыта. Она снова втягивает клитор любовницы между губ, язык работает мягкими, благоговейными мазками, нос утыкается во влажные волосы на лобковой кости. — Вайолет... ах... пожалуйста... — Её стоны развратны и гортанны, и Вай кружит языком по её набухшему клитору. Она держит её бёдра, большими пальцами поглаживая изгиб кости, пальцы скользят вверх, чтобы провалиться в ложбинки рёбер, сжимая нежную кожу груди. И когда она кончает, это не крик, а нежный зов по имени, словно она звала её раньше. Жар пульсирует между ног Вайолет, и она почти тянется рукой, чтобы унять эту боль, если бы не хватка любовницы на её руках и ноги, наконец сомкнувшиеся вокруг её головы. И Вайолет, несомненно, сражалась бы за то, чтобы остаться здесь навечно. Она отстраняется, губы припухли и блестят от влаги, лёгкие расширяются с каждым тяжёлым вдохом. Жар скручивается туже в её собственном нутре, влага наверняка покрывает сильные мышцы её бёдер. — Ты на вкус божественна, — хрипит Вай, снова опуская рот к её набухшему клитору и целуя нежную кожу. Morendë ругается, и низ живота Вайолет отзывается пульсацией. Она снова целует её, оставляя ещё один лёгкий поцелуй, прежде чем её оттягивают вверх за волосы и плечи. — Иди сюда, — требует она, целуя Вай, прежде чем та успевает ответить. — Как прикажете, Принцесса, — дерзко отвечает Вай между поцелуями, заключая голову Morendë в кольцо рук, пальцы путаются в длинных прядях, пока их тела полностью прижимаются друг к другу. Их поцелуи становятся ещё более жаркими, бёдра Вай инстинктивно притираются к ней. Она втягивает язык Вайолет в свой рот, и следопыт чувствует, как в груди рокочет стон — громкий и беззастенчивый. Но это ничто по сравнению со звуком, который вызывает её невесомое прикосновение. Её руки уже двигались с благоговением, которого Вай никогда прежде не чувствовала, впиваясь ей в спину, пока они целовались. Она почувствовала, как они скользнули между их телами, но разум был слишком затуманен, чтобы понять, куда они направляются. Однако в тот момент, как она осмелилась коснуться влажных складок Вай, та чуть ли не поёт. — Мне нравится, как ты ощущаешься. — Её прикосновения поначалу лёгкие, исследующие. И Вай чувствует себя их рабыней, сломленной так, как никогда прежде. Она проникает между её губ, собирая обильно скопившуюся влагу, и ласкает её, пока Вай не начинает дрожать. Она снова стонет, скулит в рот своей возлюбленной. — И мне нравится, как ты звучишь, — воркует она. — Блядь, — ругается та, руки её дрожат, локти почти подгибаются. Её пальцы кружат, другая рука на мгновение обхватывает её лицо. Прикосновение такое заземляющее, такое любящее. Вай подаётся вперёд, утыкаясь лбом в лоб Morendë. — Не останавливайся, — слышит она свой сдавленный шёпот, мольбу от одного лишь лёгкого касания. — Я так долго хотела, чтобы ты прикоснулась ко мне... Она раздвигает ноги, упираясь коленями в подушки. — Я знаю, — шепчет Кейт... Воздух холодный — такой холодный, что режет кожу. Ветер и лёд, словно лезвие ножа. Пронизывает одежду, которую она даже не помнит, чтобы надевала. Но звук рыданий режет её ещё глубже. У него тот же голос, что и у женщины под ней, только глаза, синее моря и неба, теперь смотрят на неё сверху вниз — — Пожалуйста... — выдыхает Вайолет, бёдрами толкаясь навстречу пальцам любовницы. Волосы цвета полуночи рассыпались под ней, губы касаются друг друга, когда та проскальзывает внутрь, туда, где Вай изнывает сильнее всего. Но потом она отступает, её прикосновение к клитору становится дразнящим. Бёдра гонятся за ней, челюсть отвисает от прикосновения к её жару, она наслаждается рукой, что теперь сжимает её грудь. Она целует её, нуждаясь снова почувствовать её вкус. Ей кажется, что каждая частичка её тела была создана для этой женщины. Нет, она знает это. Ещё одно прикосновение к клитору заставляет её заскулить — касание всё ещё такое лёгкое. Нежные пальцы, о которых Вайолет мечтала месяцами — жизнями, — танцуют по её мокрым складкам. Балансируя на грани обещания. — Не дразни меня, — говорит она, задыхаясь, почти смеясь, слова застревают в горле. — Пожалуйста, просто возьми меня. Я твоя, бери, пожалуйста, просто... — Ох, любимая, — выдыхает она и наконец погружает два пальца в Вай. — У меня есть ты. Всегда. Вай понимает, что плывёт. Боль в груди, что разливалась по каждому уголку и изгибу её тела, наконец отступает. Она всё ещё там — острие клинка, пронзившего кожу, всё ещё так свежо. Злоба в глазах твари, что метнула его... Но тогда Вай видела лишь синеву. Это всё, что она хочет видеть сейчас. Прошлое кружится вокруг неё, над ней и под ней. Ощущения захлёстывают, время растягивает её далеко и широко, и всё, что Вай может делать, — это смотреть, цепляясь за то, что ей даже не следовало бы помнить. Вайолет вздрагивает, сжимаясь вокруг неё, пока слова гнездятся глубоко в недрах её груди, находя дом за рёбрами. — Ох, ох... — скулит она, толкаясь навстречу пальцам, ища удовольствие, которое ей дарят так свободно. Нет. Это было заслужено. Выстрадано. — Я так близко... я, м-м-м... — Я хочу слышать тебя, — воркует Кейтлин прямо ей в ухо. Обе тяжело дышат, пока удовольствие нарастает с каждым нежным движением её пальцев, каждый поцелуй обжигает и запечатлевается навечно. С любовью. Рука Morendë блуждает по всему её телу, жадно и собственнически — так, что у Вайолет искры сыплются из глаз. И она кончает на двух пальцах своей хайлийки, выкрикивая её имя высоким голосом, которым звала её месяцами. Ночь тает в бесконечности, и Вайолет кончает, пока не начинает задыхаться — кончает от её пальцев, потом от языка, сжимая бёдрами голову Morendë. Она уверена, что унесёт это зрелище с собой в могилу. — Ты ощущаешься куда лучше, чем в моих снах, — признаётся Вайолет спустя какое-то время, когда они лежат безвольной кучей, сплетя ноги. Она проводит тыльной стороной ладони по чистым линиям её щеки, заворожённая тем, как луна танцует в её радужках. Другая женщина тепло посмеивается. — Я никогда не понимала твоего упорства. Хотя не могу сказать, что не рада ему. — Ты правда удивлена? Мужчины падают к твоим ногам, — парирует Вайолет, проводя большим пальцем по её нижней губе — нежной и припухшей от любовных укусов Вайолет. — Я не могу поверить, что ты... что ты выбрала меня. Morendë снова смеётся, и Вайолет понимает, что зависима от этого звука. — Что ты там говорила? «Я не мужчина»? — цитирует она, вскинув бровь. Вайолет удаётся сохранять невозмутимое выражение лица лишь пару мгновений, прежде чем они обе взрываются хихиканьем. Когда смех стихает, Вай замечает, как дрогнули её ресницы, и на лице отразилось что-то неподдельное и обнажённое. — Думаю, мне всегда было суждено выбрать тебя. Ночь ускользает, как сон. Мираж на водной глади сменяется вершиной горы, которую ей, кажется, не положено видеть. Фигурой, о которой она слышала только в песнях и мифах. Мгновение — и всё исчезает. Вместо этого она парит, наблюдая за этим — за этой версией себя. Она видит, как снова и снова влюбляется, то проваливаясь в собственные мысли, то выныривая из них, пока листья меняют цвет, а небеса темнеют. Любовь, что связывает их всех, пронизывая душу, которая, как она чувствует, ускользает, здесь так сильна. И в то же время так зыбка. Неужели война и смерть будут вечно преследовать их? Обрекать на гибель? Она видит, как просит руки своей Кейтлин, сверля взглядом те же синие угли, прежде чем получает отказ — но не от Кейт — не от этой хайлийки. Нет, отказ приходит быстрым ударом от её матери, и приказ, следующий за ним, эхом отдаётся сквозь вечность. — Когда ты займёшь трон своего отца и вернёшься королём, тогда и получишь руку моей дочери. Ты приведёшь свои армии и запечатаешь эту тьму. И если останешься в живых — честь будет твоей. Вай и наблюдает, и чувствует, как принимает это: голова склонена, губы сжаты в покорном смирении. Она ловит потрясённый взгляд своей возлюбленной, почти неотличимый от взгляда той Кейтлин, что она зовёт домом. Следом приходит ярость, и даже в том тумане, в котором она пребывает, ей становится смешно. Кажется, она предсказуема даже здесь. Но Вай смотрит на неё глазами Вайолет, и великая скорбь сотрясает её грудь. Её ли это скорбь или той женщины — она не знает. — Я сделаю это. И с чувством, близким к ужасу, она встаёт. — Вай! Она хочет податься навстречу этому голосу. Хочет вцепиться в него обеими своими покрытыми шрамами руками. Небо вокруг усеяно белым, снежинки жалят кожу. Грудь ноет, боль состоит из мириад ощущений, но все они одинаково потрошат её изнутри. Она умирает. С леденящим ужасом она осознаёт это. — Ты всё равно хочешь жениться на мне? — Она задыхается, и в груди болит так сильно, что кажется, вот-вот треснут кости. Но Morendë смотрит на неё так, словно... — Я хочу большего. — Но как же твоя мат... — Ты думаешь, я хочу выйти за тебя ради короны? Или что я хочу видеть, как ты губишь свою жизнь? Вайолет фыркает, звук лишён юмора. — Ты настолько сомневаешься в моих боевых навыках, melissë? — Прохладные ладони обхватывают её лицо. — Я знаю, что нас ждёт. Я знаю тьму, с которой нам всем предстоит столкнуться, и я буду продолжать ходить к источникам... Вайолет отстраняется, качая головой, начинает мерить шагами комнату. — И... Что будет, если я вернусь? Я смертная, Morendë. — Её возлюбленная поначалу насмешливо фыркает, но в глазах мелькает боль, которую Вайолет никогда не хотела причинять. — Я была такой эгоисткой, — говорит она, отводя взгляд. Челюсти сжимаются, она зажмуривается. Эти залы, что раньше приносили ей столько покоя, теперь не могут её удержать. Не могут унять тревогу перед встречей с отцом, перед превращением в то самое, чем она клялась никогда не становиться. Но теперь она должна, не так ли? Синева заполняет всё поле зрения, те же осторожные, но смертоносные руки держат её, мягкие губы целуют. Это заземляет её, сердцебиение замедляется и успокаивается за рёбрами. — Я бы предпочла разделить с тобой одну жизнь, чем прожить остаток своей вечности в одиночестве. В этом есть своя ирония — видеть, как она снова вступает в брак в той же одежде, прикосновение которой к своей коже ей сейчас так хотелось бы ощутить. Она наблюдает, разрываясь между своим временем и этим, как её снова связывают узами с женщиной, которая сейчас несёт её изломанное тело вверх по склону утёса. Но она цепляется за сцену перед глазами. За союз, который она чувствует так глубоко в самой ткани своего существа. И всё, что она может, — это парить и смотреть; образы возникают так, словно она смотрит сквозь мутное бутылочное стекло. Она наблюдает за ними с завистью и страхом, когда острие другого клинка пронзает её кожу, вырезая на плоти руну, что связывает их сквозь сами пески времени. Магия, которую они обуздывали снова, и снова, и снова. Она слышит прошептанные клятвы, но не может разобрать слов. Хотя на языке они ощущаются до боли знакомыми. И так же, как и раньше, сцена ускользает меж пальцев. — Вай, пожалуйста... Кейт. Она хочет ответить ей. Позвать её оттуда, где находится. Правда хочет. Хочет обнять её и утешить — сказать, что всё обязательно будет хорошо. Если она никогда больше не услышит, как Кейт так плачет, она будет счастлива до конца своих дней. Осталось ли у неё ещё немного этих дней? Время снова тянет её, безжалостная нить привязывает к земле. Оно растягивает её до предела, делает зрение ещё более размытым. Она может лишь урывками видеть, что ждёт эту потерянную часть её самой. И всё встаёт на свои места, когда она видит, как на её голову возлагают корону из серебряных крыльев — тяжесть, что гонит её в битву, на войну, к смерти и всему, что за этим следует. Это проклятие, что прицепилось к ней — что прицепилось к ним обеим. Власть всегда приносила им обеим лишь смерть. Есть причина, по которой в каждой жизни она бежала от этого. Теперь она это видит — потребовался клинок в груди, чтобы прозреть. — Я видела твоё лицо прежде... Вай не знает этот голос. Он пугает её. Сила сочится из каждого слога, и она усмиряет бурные воды, через которые Вай пробиралась. Ноги наливаются свинцом, и когда голос раздаётся снова, становится ясно, что он обращён не к Вай. А к женщине, что баюкает её, стоя на коленях в мелководье, от которого её кожа должна была бы посинеть. Она не может разобрать, о чём они говорят. Даже когда из последних сил пытается прислушаться. Но чем больше она тянется к сознанию, тем сильнее боль в груди, превращаясь во что-то настолько острое, что хочется кричать. — Что ты отдашь мне на этот раз? Повисает тишина, такая, что даже ветер стихает. Но что-то в душе Вай она тревожит. — Всё. Чувствительность начинает возвращаться к телу Вай. Вода вокруг неё тёплая, почти мягкая. Губы прижимаются к её лбу, мягко и нежно — так, что это почти похоже на прощание. Когда она наконец приоткрывает глаза, всего на мгновение, она чувствует, как душа наконец возвращается в тело при виде неё. В этот единственный миг ей хочется улыбнуться: она видит её на фоне яркой полной луны, видит, как шевелятся её губы. — Кейт?.. — Звук выходит сломанным, таким тихим, что она не уверена, услышала ли та её. Но сон утаскивает её на дно, и последняя, ускользающая мысль Вай — о том, как чудесно поёт Кейтлин.